Хроники Бета-мира. 1-я хроника Лёньки Швеца. Часть 2-я. Бродильная.

Первое утро молодой жены.

«Люди равны. Но лишь для тех, кто смотрит на людей как на скот. На самом деле мы все разные». Антон Емельянов.

Проснувшись рано, Ганна Куренная долго лежала, уныло пялясь в низкий потолок хлебного амбара, где бабами с хутора устроено было её свадебное ложе, и мрачно размышляла о горькой бабьей доле. Непроглядная осенняя темень, то, что люди называют Ведьмин час – самое неудобное ночное время, три часа ночи. Ни туда, ни сюда.

Хотя её бабка, мудрая была женщина, Марфа Степановна, всегда ей говорила, что в это время ночи в голову приходят самые мудрые, самые правильные мысли. И их надо слушать и слышать. Чтобы подумать. А ей сейчас это очень было надо. Потому как чувствовала - что-то она сделала не то.

Первое утро нового дня в новом качестве молодой жены оказалось долгим, тягучим и каким-то… неуютным. Вставать совершенно не хотелось. Да и рано.

Брезгливо глянув на раскинувшегося рядом на смятых простынях сопящего пьяного мужа, Ганна впала в тоску. Не так она себе представляла своё первое утро в новом качестве.

Наконец-то схлынул свадебный ажиотаж и у неё появилось время подумать. И нахлынувшие мысли ей совершенно не нравились. Никакого удовольствия от произошедшего. Словно катком по телу прошлись, а внизу живота ещё и ноет, словно туда мурашей подкинули горсть.

Какая же мерзость этот их секс - как в грязи изгваздалась. Хотелось окунуться в чистые речные воды и смыть с себя эту грязь.

Только вот никакой реки с прозрачной чистой водой поблизости не было, как и вылезать из тёплой постели желания нет ни малейшего.

Рано проснувшись, не смотря на тяжёлый предыдущий день и фактически бессонную ночь, Ганна тихо лежала, боялась пошевелиться – не дай Бог муж проснётся. Да и витавшие в воздухе всё забивающая густая вонь водочного перегара не давали возможности снова уснуть.

Нестерпимо захотелось выйти на свежий воздух и привычно заняться чем-либо по дому, дабы не нюхать ту дрянь, что витает в воздухе. Но сегодня, после первой брачной ночи делать что-либо по хозяйству ей было не положено – не дай Бог люди что-нибудь не то подумают, а лежать и дальше в этой вонище было противно.

И ещё накатило странное чувство, что нынешний день, по большому счёту ничем от прежних не отличается, разве что теперь она не вольная девица, а мужняя жена.

Лицо молодой женщины на миг презрительно сморщилось и тут же разгладилось, скрыв не вовремя обуявшие её потаённые мысли.

Откинув край укрывавшего её одеяла, Ганна брезгливо осмотрела своё изменившееся тело – да вроде бы всё то же самое. Недовольная гримаса на миг перекосила красивое лицо. Пьяный, совершенно не обращающий внимания на чувства женщины мужик вчера фактически её изнасиловал. И вот это должно было ей понравиться? Да ещё у него изо рта перегаром воняло.

Всё плохо. А хуже того претензий никому не предъявишь, сама выбирала. Ну и выбрала. Такого. А теперь и сама не знает, как быть.

Самое плохое, что ругать некого. Сама ошиблась. И только сейчас в постели с чужим мужиком она это поняла. Всё её раздражение против Лёньки было пустое. Раздражённая тем, что за ней ухаживает уже не первый парень на деревне, каковым совсем недавно считался Лёнька Швец, а какой-то «зрадник» она всё своё внимание обратила на его соперника – на Данилку Куренного, что так вовремя появился рядом, словно специально выжидал. И получила то что есть. И как тут быть?

На самом деле тогда ей было всё равно – тот ли, этот. Какая там любовь, о которой все говорят. Ей нужно спокойствие, а не любовь, и не нужен шум лично с ней связанный, не надо разборок непонятно о чём, не нужны людские разговоры.

Раз люди говорят, что Лёнька предал – значит так и есть. Люди не могут ошибаться. И она не собирается ни в чём разбираться. Ей не нужны чужие проблемы, ей важен собственный покой.

Если все что-то говорят, значит это правда. Народ всегда прав, народ не может ошибаться и один человек не может идти против общества. А Лёнька пошёл. Значит, он всё врёт. Значит, он предатель. Значит, вычёркиваем этого человека из своей жизни и ищем другого.

Только как быть если сердечко щемит и ноет? Да никак. Согласиться на свадьбу с другим по холодному расчёту, а о любви забыть. Нет любви!

А в то что казака кто-то мог оболгать, как он утверждал, так быть того не может, потому как кругом все свои. А свои своих не обманывают.

Тихо, словно мышка, лёжа на брачном ложе, Ганна грустно смотрела в потолок и размышляла. Было ещё темно. Но серый утренний сумрак едва видимой светлой полоской уже робко пробивался в узкие щели ворот сарая, едва-едва освещая застеленную белым льняным полотном супружескую постель, укрывавшее их с мужем тонкое батистовое одеяло, венки с колосьями, украшавшие стены, и торцы выглядывавших из-под льняного полотна снопов спелой ржи.

Блуждая рассеянным взглядом по украшенным венками стенам амбара Ганна заметила стоящую в дальнем углу широкую деревянную бадью и рядом два ведра с чистой колодезной водой, ковшик висящий на стене и там же рядом расписной с красными петухами рушник на вбитом в бревно гвоздике.

Пора было наконец-то привести себя в порядок и попытаться успокоиться. А то смотреть неприятно на сбитые в ком простыни, местами со следами крови. Да и тело липкое какое-то, грязное. Ганна брезгливо поморщилась.

А о сделанном не стоит жалеть. Что сделано то сделано, пути назад нет. А вот о будущем следовало бы сразу подумать.

Повернувшись, она бросила брезгливый взгляд на раскинувшееся по всей кровати расхристанное тело мужа. Не такого она ждала от своей первой брачной ночи. И прощать разочарование не собиралась. Но что имеем то имеем. Отсюда теперь и будем плясать.

В конце концов что изменилось? Ничего. У неё был, есть и всегда будет её Лёнька, которого при случае можно разок, другой и приголубить. Больше ей нечего беречь. Да, думается, парень и сам не откажется от её ласк – все они такие, им лишь одно и надо. А она заодно и проверит, так ли уж плохо с мужиком в постели, как получилось с первым. Глядишь, с другим может и понравиться. Не могли же подружки всё врать. Нет, надо обязательно перепроверить.

Аккуратно, стараясь не потревожить лежащее рядом тело, Ганна поднялась и тихо ступая по земле босыми ногами, прошла в угол. Практически беззвучно, лежавшим рядом с вёдрами ковшиком налила в бадью чистой холодной воды и привела себя в порядок. Привычное дело, умываться с утра холодной колодезной водой, хоть удовольствия и не доставляет. Но, чистое тело – чистая душа. И этой простой житейской мудрости следует придерживаться. Так учила её бабка, так бабка, с её слов, учила её мать, и так уже она будет учить своих будущих детей.

Тщательно вытершись чистым рушником, Ганна замерла. То, что подспудно последние минуты её тревожило неожиданно обрело плоть – на улице громко о чём-то говорили. И градус разговора неуклонно повышался, обещая быстро перерасти в площадную брань. И что самое удивительное, она отчётливо слышала голос отца и гнев в его словах.

Накинув понёву и поправив волосы в соответствии с новым статусом, Ганна сунула ножки в расписные свадебные сапожки и решительно двинулась наружу. Сидеть в этом вонючем амбаре было уже выше её сил. Да и интересно стало с чего это отец во дворе с утра разорался.