Хроники Бета-мира 13. Хроники Вильке № 1. Дураки и дороги.

Начало нового года, как и потом конец этой непростой зимы для молодой Срединной Империи ознаменовался множеством событий и, к сожалению, большинство из них были самого негативного толка. Как для самой новой империи, так и для её молодой императрицы.

Сказать, что Императрица Лидия Подгорная фон Гарс была в бешенстве, даже в малой части не предать того странного сумеречного состояния, в котором она постоянно пребывала последние несколько месяцев, с того самого проклятого дня, когда в столицу пришли первые вести о произошедшем на Торфяном Плато и по тому, что позже выявилось в ходе тщательного расследования. И не было ничего удивительного в том, что и муж её, Император Генрих Первый, флегматичный, всегда уравновешенный человек, полностью разделял обуревавшие их обоих глубокие чувства.

Такого невероятного стечения обстоятельств: идиотизма, непрофессионализма, откровенной тупости, трусости и банальной бездеятельности от абсолютно ВСЕХ должностных лиц в Управлении лагерей на Плато просто невозможно было представить. Захочешь – в голову не придёт того, что, как выявила проверка, там последние годы творилось.

-Муж мой, есть у вас что спросить у этого человека? – вернул Гарса на землю холодный голос его жены.

Повернув голову, Генрих какое-то короткое мгновение молча смотрел на жену. Размышления кончились, надо было принимать решение. Суд не мог продолжаться вечно, и он не мог до бесконечности отмалчиваться. Но кроме одного единственного решения, самого правильного и самого необходимого, но такого жестокого и необратимого, в голову Гарса не приходило ничего. Голова его медленно склонилась, подтверждая принятое меж них ещё до суда решение.

Лидия Первая медленно развернулась к трём сидящим за высокой кафедрой членам суда, не сводившим с четы Императоров внимательных ждущих глаз, и веско произнесла:

-Раз, замечаний нет, вот наше решение.

Медленно, всем корпусом императрица Лидия Первая развернулась от ждущего суда к одиноко стоящему посреди зала коменданту Торфяного Плато, теперь уже бывшему коменданту, и ещё более захолодевшим голосом негромко произнесла:

-За преступную халатность, самоуверенность, глупость, тупость, непринятие вовремя хоть каких-либо решений, пусть даже ошибочных, за отстранение от принятия решений, за особую тяжесть преступления - обман императоров Лидии и Генриха Первых этого имени, введение императорской четы в заблуждение обманными успокаивающими реляциями, комендант Торфяного Плато столбовой дворянин Иван Старков, лишается дворянского звания и приговаривается к смертной казни. С конфискацией всего нажитого семьёй имущества.

-Казнь осуждённого произвести путём прилюдного отсечения головы от шеи. Семья казнённого лишается всего состояния и подлежит немедленному изгнанию из пределов Империи во веки веков. Движимое и недвижимое имущество семьи казнённого, находящееся на территории империи, переходит в собственность казны. Потомкам семьи казнённого, под страхом немедленной смертной казни, запрещается появляться в пределах Империи во веки веков. Исключений, не допускается. Апелляция об изменении или смягчении приговора Имперской Канцелярией рассматриваться не будет.

-Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

-Отныне и до скончания веков. Да свершится правосудие.

-«Круто жёнушка с комендантом обошлась, - пронеслась недовольная мысль у Гарса. – Но, правильно. Только вот семью то зачем было гнобить? Ладно бы этот козёл. Виноват – пусть отвечает. Но семья-то в чём виновата? Хороший старый род с многовековыми традициями служения князьям Подгорным – старые верные слуги. Их-то за что?»

Глядя на смертельно бледные лица членов семьи осуждённого, замершие в глухой тоске в углу зала суда, Гарс никак не мог избавиться от мысли, что происходящее у него сейчас на глазах – всё не правильно. Так поступать нельзя. Пусть этот комендант виновен, пусть он вовремя не сообщил в столицу о нападении, пусть врал, изворачивался, стараясь себя обелить, пусть кругом виноват, но семью то за что гробить? За что дочерей-то вот так, в изгнание без ломаной монетки за душой? Две дочери красавицы – вообще не при делах.

-А сын то тут причём? Хороший же офицер растёт. Все характеристики, представленные его полковым командиром – просто великолепные. Да и в боях на Плато хорошо себя проявил. Не трусил, за спины солдат не прятался, грамотный тактик. За что его так?

-Ответ один – за глупость одного дурака отвечает семья. И хорошо, что не весь род пошёл под топор. С жёнушки и такое сталось бы. Жестоко? Да. Но, так правильно. С точки зрения жены.

-И сделать ничего нельзя. Поздно. Приговор оглашён и обжалованию не подлежит. Да и не позволит Лидия менять принятое ею решение. Вот причина, по которой он молчит. Всё бесполезно, её не остановить. ОНА приняла решение. И ЕМУ придётся подчиниться, как и всем. Потому что такое решение приняла ОНА.

-А что последнее время на людях ОНА играет в какие-то свои игры, формально как бы спрашивая у него решение и подтверждения ранее принятым своим решениям – это лишь ничего не меняющая внешняя форма. Как был молчаливым чуркой, так и остался».

Гарс хотел изменить приговор, но не мог. Он знал что ТАК поступать с ЭТОЙ семьёй нельзя. Древний благородный род, веками своей кровью честно служивший предкам княжны. Такой род не заслужил подобного к себе отношения. Так – неправильно! Всю душу его выворачивало от возмущения. Но ничего сделать Гарс не мог. Лидия ни единого шанса не оставила ни ему, ни кому-либо ещё вмешаться в приговор или хоть как-то на него повлиять. На людях всегда и везде они должны были выступать единым фронтом – условие брачного контракта. Ничто внешне не должно было показать царящий внутри семьи раздрай.

Это было жёсткое и обязательное условие его брачного договора. На которое он сам пошёл, добровольно, не подозревая во что оно может вылиться.

И такого правила не было в прописанных правах Лидии. И только сейчас Гарс стал обращать на это внимание. Раньше, столь тонкий момент их досвадебных договорённостей как-то ускользал от него, ловко отвлекаемый советниками из семьи на любые другие пункты. На любые, кроме этого. Как оказалось, самого важного. Быть молчаливой, на всё согласной чуркой было неприятно.

Только сейчас он понял, как ловко его провели его же родственники и чего ему это теперь будет стоить. Попугай, слово в слово повторяющий сказанное хозяйкой слово.

-«М-да, раньше меня такие вопросы не волновали, - угрюмо думал фон Гарс, глядя на разворачивающееся перед ним действо по лишению дворянства бывшего коменданта. – Даже как-то странно себя чувствую сейчас, словно что-то изменилось, хотя, вроде бы не чему. Может это так на меня подействовало то, что в моих руках в кои то веки появилось настоящее дело – авиация? И всё равно, неприятно».

Стоило Лидии озвучить любое своё решение и всё, это был окончательный приговор, и ему пути назад уже не было. В отличие от Лидии, имеющей возможность в любой момент изменить всё, что ей вздумается, у него такого права не было.

Раньше, когда обсуждался текст свадебного договора, будучи в весьма стеснённых обстоятельствах, фон Гарсу и в голову не приходило, что подобная мелочь когда-то будет иметь для него значение, что можно вот так, совершенно идиотским образом всё вывернуть. Сейчас же, на всё вокруг он смотрел совершенно другими, трезвыми глазами.

-«Наверное я взрослею, - пришла грустная мысль. – Тридцатник разменял, а только сейчас вроде бы как взрослеть начал. А если и нет, то хоть задумываться стал понемногу. Дерьмо в рожу кого хош отрезвит, даже липового императора».

Что с ним произошло, он и сам ещё пока не понимал, кроме одного - его новый взгляд на супружеский союз с Лидией для него ничего нигде не менял.

Кроме одного. Любое его решение не имеет законной силы и в любой момент может быть изменено по малейшей прихоти его жены. А значит и слово его, слово дворянина, данное кому-либо, не значило ничего. Всё, абсолютно ВСЁ в её исключительной доброй воле.

С каменным, застывшим лицом фон Гарс молча выслушал длинный перечень преступлений несчастного коменданта и ни слова не сказал, ни единым движением не выразил своих истинных чувств, когда несчастного офицера на подкашивающихся ногах, а следом и всю его семью гвардейцы выводили из Тронного зала. Что говорить, когда его слово здесь не значит ни-че-го.

Его личное слово, слово Императора – не значит ни-че-го. Какой же он после этого Император?

С этими тяжёлыми мыслями Генрих фон Гарс надолго уединился в своих покоях, пытаясь справиться с охватившими его чувствами.

Как день плохо начался, так и дальше он прокатился как-то безалаберно и бестолково.

Состоявшийся тем же вечером тяжёлый разговор с женой в её спальне, окончательно расставил всё по своим местам.

-Ты не должен был давать таких обещаний, - сузившиеся от бешенства глаза Лидии казалось готовы были насквозь проткнуть Гарса. – Мне этот немец не нужен. Нам достаточно и тех лётчиков, что выжили на сегодняшний день. Больше в его услугах мы не нуждаемся.

-Мы – это ты, - проскрипел хриплым голосом Гарс.

-Мы – это я, - отрезала Лидия. – Я и ты. И мне казалось, что мы с тобой обо всём договорились, и нам не надо ещё раз возвращаться к одному и тому же вопросу. Ты не вмешиваешься в дела управления империей.

-Это не управление, это твоя личная неприязнь к немцу и ничего более. Для дела он нужен. Он профессионал, он профессионал высокого класса, в отличие от твоих любителей, которые шарахаются даже от простого дирижабля, испугавшись пары пулемётов, не говоря уж о зенитках на Плато. Какие-то бывшие рабы нагнали на этих так называемых лётчиков такого страху, что я теперь не знаю как и быть. Хоть новый набор курсантов объявляй.

-Мы с тобой не лётчики и не нам решать кому, куда и от чего шарахаться, - отрезала Лидия. – Ни ты, ни я в небе не были и не знаем каково там. И у меня нет оснований не доверять своим людям. Лучшим людям Империи, прошедшим тщательнейший отбор и выживших в смертельной схватке с этими Белкиными монстрами.

-Им я верю. Твоему немцу – нет. Тем более что он и сам за всё время нахождения на Плато ни разу даже не приблизился к штурвалу самолёта.

-В конце концов он мне просто не нравится. И я считаю это достаточным основанием для отстранения его и его людей от полётов и вообще от авиации. Новое дело должны делать новые люди. И землян средь них быть не должно.

-Мавр сделал своё дело, мавр должен умереть, как любят выражаться сами земляне. Пойми, Генрих, здесь и сейчас закладываются основы будущей авиации новой Империи. И я не желаю, чтобы у её истоков стоял какой-то землянин, тем более немец.

-У меня от их гавкающей речи голова болит, а ты хочешь его и дальше использовать.

-Он давно выучил язык и вполне прилично на нём разговаривает. И может быть ещё во многом полезен. Он – отличный специалист с большим опытом. Такими людьми не разбрасываются.

-Я считаю, что разговор окончен, - нахмурилась Лидия. – Извини, Генрих, но мы с тобой договорились, что ты не лезешь в дела, которые тебя не касаются. А что ты дал какому-то землянину слово, слово Императора, так и что. В следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем давать ничем не подкреплённые обязательства. Пойми же наконец, моя семья никогда не позволит тебе принимать какие-либо самостоятельные решения в вопросах, касаемых безопасности государства и наказания виновных. Потому как именно этот момент был особо оговорён в свадебном договоре. Забыл, возьми текст контракта и перечитай. Всё, разговор окончен.

Заметив, что муж смотрит на неё каким-то странным, остановившимся взглядом, Лидия нахмурилась.

-Не смотри на меня так, - рассердилась она. – Ты вообще-то меня слышишь?

Слабая улыбка, тронувшая губы Гарса, вызвала облегчённый вздох жены.

-Ну, слава Богу, ты наконец-то согласен.

-Что? - вывалился Гарс из привычно безразличного состояния.

-Ты меня не слушаешь, - раздражённо отозвалась Лидия. – Я говорю, что спасибо тебе, конечно, за всё что ты сделал для нашей авиации, но теперь будет лучше если этим делом займутся специалисты.

-Мавр сделал своё дело, мавр может удалиться, - внешне совершенно равнодушно кивнул Генрих. – Что ж, это было вполне ожидаемо.

-«Понятно, - мысленно хмыкнул он про себя. – Специалисты – это, конечно же её проштрафившийся братец, которого надо срочно пристроить к этому делу, и чтоб он вошёл в историю авиации.

-Её братец, сначала всё разваливший, а когда в его бывшей епархии навели относительный порядок, тут же всплывший обратно и при полной поддержке дядьёв и сватов, как и прочих родственников, потребовавший своей доли в руководстве. Точнее – потребовал полностью передать ему все рули управления, чтоб новый род войск был полностью под контролем семьи. Читай – его лично.

-Они что, не понимают, что он снова всё развалит?»

Было немного жаль собственных тяжёлых многомесячных трудов, потраченных на возрождение имперской авиации, чуть было не угробленной нерадивым Лидиным братцем, да следовало смириться. Сделать сейчас что-либо он не мог.

И не стоило расстраиваться по данному поводу. Чего-то подобного от Лидии он давно ждал. Выходит, дождался. Что, впрочем, было вполне ожидаемо.

Ещё когда с Плато вернулась посланная туда группа выживших при атаке на дирижабль Изабеллы лётчиков, Генрих уже тогда обратил внимание на повышенное внимание к остаткам эскадрильи со стороны братца Лидии. И хоть это ничуть ему не нравилось, он не препятствовал контактам, прекрасно понимая что когда-нибудь его от руководства авиацией отстранят. Не могла княжеская семья, плотно контролирующая всё и вся в стране, оставить без своего личного надзора столь стремительно развивающийся новый вид вооружённых сил. И уж тем более не могла оставить авиацию под управлением фон Гарса, чужого им человека.

Так что, понимая все движущие в империи скрытые пружины, Генрих также понимал и собственную слабость, и что ему с княжеской семьёй не тягаться. Как в таких случаях говорят: «Кто платит деньги, тот и заказывает музыку».

Оставалось только одно – молча принять решение Лидии, а точнее её семьи, и проститься с полюбившимся делом, и наконец-то сделать для себя выбор: или он остаётся на положении молчаливого соглашателя, или… или решительно и жёстко идёт на конфликт. А там будь что будет.

Гарс лукавил. По сути, никакого выбора у него не было, потому как всё его устраивало, и ни на какой конфликт с Лидией он не пойдёт. Хотя бы потому, что нынешнее его положение даёт ему много больше того, что было у него ранее.

И всё равно, первое, что он сделает, буквально завтра, пока есть ещё время, он спасёт от смерти людей, которым обещал. Обещал свободу, деньги и положение в обществе. И в первую очередь поможет тем лётчикам из землян, которых во время свадьбы вырвал из рук возбуждённой толпы, готовящейся с ними расправиться, и которых теперь снова готовы бросить в тюрьму, за, как наверняка завтра скажет Лидия в обвинительном приговоре: «Пассивность и недопущение нанесения ущерба имперскому имуществу». Или ещё как-то вроде того.

В конце концов, пусть семья Лидии думает и делает что угодно. Он нашёл для себя выход. Что нельзя делать открыто, можно провернуть тишком. Получалось у него подобное ранее, получится и теперь, ничего не изменилось. Главное не расслабляться.

И пусть у него сейчас нет столько денег как у семьи Лидии, пусть сейчас его слово ничего не значит, пусть он даже людей себе на службу нанять не может, потому как платить им придётся из своего не столь уж и большого содержания, выделяемого ему, как мужу, семьёй Лидии, но он тоже кое-что может.

Пусть его личных средств хватает пока лишь на содержание одного лишь десятка подчинённых лично ему гвардейцев, да их капитана, но это будут лучшие и полностью преданные лично ему люди.

И не стоит отчаиваться. Нет в его нынешнем положении ничего постыдного, не один он такой.

- «Ну раз это нередкое положение одного из супругов, особенно в «договорных» браках, - угрюмо размышлял над собственной судьбой Генрих, машинально кивая Лидии в нужных местах, - из этого и будем исходить».

Казалось, Генрих не следил за разговором, привычно отстранившись на собственные размышления, словно его ничего вокруг не касалось.

-«Вот и хорошо. Вот завтра с утра и проверим, как там поживает наш давешний немецкий знакомец лётный учитель с зареченского аэродрома с такой нерядовой фамилией – фон Вильке? Заодно и попрощаемся», - грустно подумалось ему.

Следующим днём он ещё раз убедился, что если и случаются у кого озарения, то у него это было одно из них. Не зря его торкнуло проверить фон Вильке. Вольф-Дитрих фон Вильке, по прозвищу Фюрст, сразу же после того как вернулся с Плато, где он курировал выживших в стычке с дирижаблем имперских лётчиков, вместе со всеми своими подчинёнными был арестован и брошен в спешно организованную гауптвахту при аэродроме, где он, пока идёт следствие, мог параллельно заниматься своим делом.

Формальное обвинение – пассивность в преследовании рабов. Почему мало бомбил, почему мало, а то и вообще не летал, почему у его учеников столь низкая эффективность обстрелов с воздуха при столь значительных затраченных суммах на вылеты. Почему-почему-почему и на все вопросы нет ответа. Того, что удовлетворил бы спрашивавших.

Что обучал неумех из числа новых добровольцев – хорошо, но почему сам мало летал, - вот было главное обвинение. Словно в сутках не двадцать четыре часа, а все тридцать шесть.

И то что было мало бензина, что его надо было экономить, распределяя чуть ли не по литрам – никого не интересовало. То что практически не было авиабомб, что они по какому-то странному выверту сознания коменданта Торфяного Плато дворянина Ивана Старикова оказались почему-то сосредоточены на захваченной трофейщиками станции Узловой, и там разграблены – сейчас никого не интересовало. Было полно снарядов – мог бы брать с собой в полёт и бросать вручную. Отказался – значит, виноват. Не организовал вывоз, не выдал задания ремонтникам на устройство специальных сбросных механизмов, не проконтролировал исполнение, был пассивен. Бла-бла-бла, практически всё тоже самое, что и для самого несчастного коменданта. В результате полностью, кругом виноват.

А то что лётчики сами отказывались брать в кабину снаряды, эти якобы бомбы, для сбрасывания их вручную из кабины, говоря что это опасно, так это ерунда, должен был уговорить. Приказать не мог, потому как раб, значит должен был убедить. Не убедил – значит виноват.

Нужен был виновник катастрофы и его нашли – фон Вильке.

Первый подвернувшийся удобный случай, и данное императором слово о защите и неприкосновенности было отброшено, задолго до того, как у самого Генриха зашёл о том разговор с женой. И что за этим распоряжением стоит семья его жены, сомнений у Генриха не было ни малейших.

Можно было и смолчать, а можно было кое-что и предпринять. Выбор был за ним. И Генрих выбрал.