Хроники Чёрного Мора: история брата Теодорика

1.1. Обитель в преддверии бури

Раннее утро 22 октября 1348 года окутало аббатство Святого Эдмунда туманной дымкой. Воздух стоял неподвижно, словно задержанное дыхание — ни шелеста листьев, ни птичьих трелей, ни даже отдалённого мычания скота из окрестных деревень. Тишина была настолько плотной, что каждый шаг по каменным плитам галереи отдавался непривычно гулко.

Послушник Теодорик, едва достигший семнадцати лет, стоял у парапета северной галереи. Его тонкие пальцы с неокрепшими мозолями от пера и лопаты сжимали холодные перила. Юноша всматривался в серое марево, окутавшее лес. В глазах — смесь тревоги и любознательности.

— Брат Мартин, — окликнул он, оборачиваясь к старшему монаху, который методично обрезал сухие ветви в аптекарском саду, — вы чувствуете? Всё вокруг буд-то бы застыло...

Брат Мартин, коренастый мужчина лет пятидесяти с обветренным лицом и пронзительно‑синими глазами, оторвался от работы. Его грубая ряса из некрашеной шерсти была подпоясана плетёным шнуром, а на поясе висели садовые ножницы и кожаный мешочек с семенами. Он выпрямился, опираясь на инструмент, и глубоко вдохнул.

— Чувствую, брат, — ответил он неторопливо, привычным движением поправляя прядь русых волос, выбившуюся из‑под скуфьи. — В лесу уже третью неделю не слышно птиц. Даже белки перестали скакать по дубам.

Теодорик провёл ладонью по свежевыкрашенным перилам — Даже колокол сегодня звучит иначе. Звук словно тонет в тумане. Вчера он разносился до самой речной излучины, а нынче... будто кто‑то зажимает ему уста.

Брат Мартин опустил ножницы, внимательно глядя на юношу.

— Это испытание, Теодорик. Господь проверяет нашу веру. Помни: *«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное»* . Не поддавайся тревоге. Страх — первый шаг к отступничеству.

Юноша нервно сглотнул, оглядываясь на молчаливые стены обители.

— Но, брат, разве не должно быть знамений перед великими бедствиями? В хрониках брата Петра я читал...

— В хрониках много чего написано, — мягко перебил Мартин. — Но мы живём не по страницам книг, а по слову Божьему. Смотри вокруг: сад цветёт, вода в колодце чиста, хлеб на трапезе — от трудов наших. Чего же бояться?

Он поднял ножницы и указал на куст шалфея, чьи фиолетовые соцветия ещё держались среди пожухлой листвы.

— Видишь? Даже в увядании есть красота. Каждое растение знает своё время. И мы должны знать.

Теодорик кивнул, но взгляд его оставался беспокойным. Он перевёл глаза на башню с колоколом, возвышавшуюся над крышами келий.

— А если это и правда предвестие?

— Если, — твёрдо произнёс Мартин, — мы встретим его с молитвой и трудом. Иди, брат. Тебе пора в скрипторий — брат Августин ждёт пергамент для новых записей. А я закончу здесь и принесу тебе настойку из мелиссы. Она успокоит сердце.

Теодорик поклонился и направился к арочному проходу, ведущему во внутренний двор. Мартин проводил его взглядом, затем медленно опустился на колени у куста розмарина. Его губы беззвучно шевелились — то была не молитва, а скорее разговор с самим собой.

— Господи, — прошептал он, — если грядет испытание, дай нам сил не утратить разум в страхе. И особенно — ему. Он слишком чист, чтобы видеть тьму...

Он сорвал веточку розмарина, растер листья между пальцами и вдохнул пряный аромат. Затем поднялся, повесил ножницы на пояс и направился к аптекарской кладовой — готовить снадобья, как и обещал юноше.

Тем временем туман сгущался. Он стелился по земле, обвивая стволы деревьев, заползая в щели между камнями. В этой молочной пелене аббатство казалось кораблём, затерянным в безмолвном море. Лишь изредка доносился стук молотка из кузницы да скрип колодца — последние звуки живого мира перед надвигающейся бурей.

1.2. Знамения и тревоги: собрание братии

К полудню туман, окутавший аббатство, начал медленно рассеиваться, обнажая серые каменные стены и черепичные крыши келий. Воздух по‑прежнему оставался неподвижным, но в нём появилось едва уловимое напряжение — словно перед грозой, когда каждая травинка замирает в ожидании первого раската.

В трапезной, где обычно царили покой и размеренность, сегодня ощущалась непривычная скованность. Длинный дубовый стол, отполированный десятилетиями использования, был накрыт по уставу: грубый хлеб в плетёной корзине, кувшин с квасом из ревеня, миска с варёной репой. Но ни один из монахов не притронулся к еде. Все ждали настоятеля.

Появление отца Адальберта

Дверь скрипнула, и в помещение вошёл отец Адальберт. Его седые волосы, собранные в простую причёску, слегка дрожали при движении, а глаза, обычно лучившиеся кротостью, теперь были прикованы к лицам братии. Он медленно опустился на резной стул во главе стола и обвёл собравшихся взглядом.

— Братья, — начал он тихим, но твёрдым голосом, — в последние дни я вижу тревогу в ваших глазах. Знаю, что многие замечают странности: молчание птиц, тяжёлый воздух, глухие удары колокола. Но помните: всё в руках Господа.

За столом раздались сдержанные кивки, но никто не решился прервать молчание.

Сомнения брата Петра

Наконец брат Пётр, библиотекарь с проницательным взглядом и тонкими пальцами, привыкшими к пергаменту и перу, поднял руку. Его ряса, чуть более аккуратная, чем у остальных, свидетельствовала о пристрастии к порядку и учёности.

— Отче, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — я провёл ночь за изучением хроник. Подобные знамения предшествовали великим бедствиям. В 541 году чума Юстиниана началась с «необычного молчания природы». В 1123‑м, перед наводнением в Рейнской долине, птицы покинули леса за неделю до катастрофы.

Отец Адальберт медленно кивнул, не отрывая взгляда от собеседника.

— Верно, брат Пётр. Но мы не должны поддаваться страху. Наша задача — молиться и трудиться. Пусть каждый из вас удвоит усердие в своих обязанностях.

Брат Пётр слегка нахмурился, но промолчал. Его пальцы непроизвольно теребили край рукава, словно он хотел добавить что‑то ещё, но не решался.

Вопросы Теодорика

Теодорик, сидевший в дальнем конце стола, осмелился поднять глаза. Его юношеское лицо, ещё не тронутое суровостью монашеской жизни, выражало искреннюю тревогу.

— Отче, а если это действительно предвестие беды? Что нам делать?

Настоятель посмотрел на юношу с мягкой улыбкой, в которой читалась не только доброта, но и глубокая усталость.

— Молиться, сын мой. И помнить: «Не бойтесь, ибо Я с вами».Страх — это тень, которая растёт лишь тогда, когда мы поворачиваемся к свету спиной.

Теодорик опустил взгляд, но его пальцы продолжали нервно сжимать край стола.

Размышления брата Мартина

Брат Мартин, сидевший рядом с Теодориком, молча наблюдал за диалогом. Его крепкие руки, привыкшие к садовой работе, лежали на столе, а глаза время от времени обращались к окну, где сквозь прорехи в тучах пробивались бледные лучи солнца.

— Отче, — наконец произнёс он, — если грядет испытание, мы встретим его с достоинством. Но не следует ли нам принять меры предосторожности? Например, усилить охрану ворот или проверить запасы продовольствия?

Отец Адальберт задумчиво провёл рукой по бороде.

— Брат Мартин, ты всегда был человеком дела. И это хорошо. Но помни: *«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут… и Отец ваш Небесный питает их». Мы сделаем всё, что в наших силах, но не позволим страху управлять нами.

Наставления настоятеля

Настоятель поднялся, и его ряса тихо зашуршала по каменному полу. Он обошёл стол, останавливаясь у каждого монаха, и говорил с каждым отдельно, словно вкладывая в эти краткие слова частицу своего спокойствия:

Брату Августину, скрипторию: «Пусть перо твоё пишет с ясностью, а сердце остаётся чистым».

Брату Гвидо, стражу ворот: «Бдительность — это молитва в действии».

*Брату Лаврентию, повару: «Даже хлеб, испечённый с любовью, становится даром Божьим».

Когда он вернулся на своё место, в трапезной повисла тишина, наполненная невысказанными мыслями.

Последний призыв

— Братья, — заключил отец Адальберт, — сегодня вечером соберёмся в церкви для общей молитвы. Пусть каждый принесёт с собой не страх, а надежду. И помните: «Тень смерти не устрашит нас, ибо Ты с нами».

Монахи поднялись, молча перекрестились и начали расходиться. Теодорик задержался у двери, оглядываясь на настоятеля. Тот сидел, склонив голову, и беззвучно молился. Юноша тихо вышел, но в его душе остался вопрос, который он не решился задать: *«Что, если тень смерти уже здесь?»*

После собрания

В коридорах аббатства царила непривычная суета. Брат Пётр направился в библиотеку, чтобы сверить свои записи с древними манускриптами. Брат Мартин пошёл в аптекарский сад, чтобы проверить запасы целебных трав. А Теодорик отправился в скрипторий, но его мысли были далеки от переписывания текстов.

Он остановился у окна, глядя на лес, который теперь казался не просто молчаливым, а *затаившимся*. В этот момент он почувствовал, как холод пробирает его до костей — не от осеннего ветра, а от чего‑то более глубокого, необъяснимого.

— Господи, — прошептал он, сжимая крест на груди, — если это испытание, дай мне силы пройти его. И защити братию...

За его спиной, в глубине коридора, раздался тихий скрип — словно кто‑то медленно шагал по каменным плитам. Но когда он обернулся, там никого не было. Только тень, скользнувшая по стене, на мгновение приняла очертания человеческой фигуры...

1.3. Роковой вечер

Сумеречные предзнаменования

К вечеру 23 октября 1348 года небо над аббатством окрасилось в зловещие оттенки: багровые тучи, прорезанные полосами свинцово‑серого, нависли так низко, что казалось, они цепляются за зубцы монастырских башен. Ветер стих окончательно — даже листья на дубах замерли в неестественной неподвижности.

Брат Гвидо, страж ворот, стоял у дубовой двери, прислушиваясь к тишине. Его массивная фигура в грубой рясе отбрасывала длинную тень в свете угасающего дня. Он уже собирался задвинуть засов, как вдруг...

— Кто идёт? — громко спросил он, прижимая факел к смотровому окошку. Пламя дрогнуло, словно от невидимого дуновения.

Три странника

За воротами стояли трое. Их силуэты тонули в сгущающихся сумерках, но даже в полумраке было видно: они едва держатся на ногах.

Первый— старик с впалыми щеками и седыми космами, прилипшими ко лбу. Его пальцы, скрюченные ревматизмом, сжимали край изодранного плаща. Когда он заговорил, голос звучал как шелест сухих листьев:

— Мы бежим от Чёрной Смерти. Дайте нам кров на одну ночь...

Второй — юноша лет восемнадцати, с лихорадочным блеском в глазах. На шее виднелись тёмные пятна, а кожа отливала нездоровой желтизной. Он покачивался, опираясь на старика, и повторял, словно заведённый:

— У нас нет сил идти дальше. Мы видели, как деревни превращаются в кладбища...

Третий — женщина в промокшем плаще с низко надвинутым капюшоном. Когда она подняла голову, в свете факела мелькнуло измождённое лицо с глубокими тенями под глазами. Её голос был едва слышен:

— Пожалуйста... Мы не принесём вам вреда.

Спор у ворот

Брат Гвидо колебался. По уставу, после захода солнца ворота запирались, а незнакомцев допускали лишь в случае крайней нужды. Он крикнул в сторону караулки:

— Брат Теодор, позови настоятеля!

Через несколько минут во дворе появились отец Адальберт, брат Пётр и брат Мартин. Настоятель, несмотря на усталость, двигался твёрдо, его седые волосы подсвечивались пламенем факела.

— Что случилось, брат Гвидо? — спросил он, всматриваясь в фигуры за воротами.

Гвидо низко поклонился:

— Странники, отче. Они просят убежища. Говорят, бегут от чумы.

Брат Пётр шагнул вперёд, его лицо было напряжено:

— Отче, это опасно. Мы не можем рисковать братией. Вспомните устав: «Не впускать чужеземцев после заката». В хрониках ясно сказано: во время мора подобные просители часто становились источником заразы.

Отец Адальберт молчал, внимательно разглядывая странников. Женщина опустилась на колени, её плечи содрогались от беззвучных рыданий.

— Я монахиня из обители Святой Маргариты, — прошептала она. — Наш монастырь сожгли... те, кто уже не люди.

Решение настоятеля

Брат Мартин, стоявший позади, тихо заметил:

— Отче, если мы откажем, кто тогда поможет им? Разве не сказано: «Был наг, и вы одели меня; был болен, и вы посетили меня» ?

Настоятель закрыл глаза, словно вслушиваясь в безмолвный голос. Затем медленно произнёс:

— Если не примем брата, то отвергнем Христа. Пусть войдут. Но изолируем их в гостевом доме и будем молиться за их души.

Брат Гвидо с тяжким вздохом отодвинул засов. Ворота со скрипом распахнулись, впуская незваных гостей.

В гостевом доме

Странников провели в небольшое строение у северной стены — каменный домик с соломенной крышей, где обычно останавливались паломники. Теодорик, назначенный ухаживать за ними, зажёг масляную лампу. Её дрожащий свет выхватил из полумрака измученные лица.

— Вы должны рассказать нам всё, — сказал юноша, ставя поднос с хлебом и тёплой водой на стол. — Откуда вы пришли?

Старик, едва шевеля губами, ответил:

— Из Хальдендорфа. Три дня назад там не осталось ничего живого...

Юноша, дрожа всем телом, добавил:

— Они приходят ночью. Те, кто уже умер... Они встают из могил... Их глаза — как пустые колодцы. Они тянутся к теплу...

Женщина, оказавшаяся монахиней из разорённого монастыря, прошептала:

— Я видела это своими глазами. Люди умирают, а потом... потом они возвращаются. Но уже не людьми. Их кожа серая, как пепел, а дыхание — холодное. Они не говорят, только стонут...

Теодорик перекрестился. Его рука дрожала, когда он подносил свечу ближе к лицу юноши. На шее того отчётливо виднелись чёрные бубоны.

— Господь защитит нас, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я принесу вам лекарства.

Первые признаки беды

К полуночи женщина — монахиня — начала бредить. Она металась на соломенном ложе, повторяя одно и то же:

— Огонь... огонь... они боятся огня...

Старик затих первым. Его дыхание стало прерывистым, затем прекратилось вовсе. Теодорик проверил пульс — рука была ледяной.

Юноша, несмотря на жар, вдруг сел на постели и уставился в угол пустым взглядом.

— Они здесь, — прошептал он. — Слышите? Скрип... как будто кто‑то царапает камень...

Теодорик прислушался. В тишине действительно раздавался едва уловимый звук — словно когти скребли по стене снаружи.

— Это ветер, — сказал он, хотя сам не верил своим словам.

К утру 24 октября двое из трёх странников — старик и юноша — скончались. Их тела, уже почерневшие, отнесли в склеп для усопших. Женщина, монахиня, оставалась в бреду, её кожа приобрела землистый оттенок.

Когда Теодорик вышел из гостевого дома, он заметил, что птицы по‑прежнему не поют. Даже вороны, обычно кружившие над монастырём, исчезли. Тишина стала осязаемой — как плотный покров, окутавший аббатство.

В этот момент он понял: то, от чего бежали странники, уже переступило порог обители.

1.4. Первые симптомы: распространение заразы

Утро 24 октября: тревожные звоночки

На следующее утро после прибытия странников аббатство пробудилось в непривычной тишине. Даже колокол, обычно возвещавший начало дня, молчал — звонарь, брат Имаад, не явился на службу.

Теодорик, едва успев завершить утреннюю молитву, поспешил в гостевой дом. Женщина‑монахиня лежала без движения, её дыхание было едва уловимым. Юноша‑послушник осторожно прикоснулся к её запястью — пульс бился неровно, прерывисто.

— Брат Мартин! — окликнул он, выбегая во двор. — Ей хуже! Нужно срочно приготовить настойку из бузины и мяты!

Брат Мартин, уже с корзиной целебных трав в руках, кивнул:

— Я всё подготовил. Но сперва проверь брата Гвидо. Он жаловался на ломоту в теле ещё вчера вечером.

Первые признаки болезни

Теодорик направился к караулке у ворот. Брат Гвидо лежал на узкой койке, укрытый грубым одеялом. Его лицо пылало, а на шее отчётливо виднелись тёмные бубоны.

— Брат, как ты? — спросил Теодорик, присаживаясь рядом.

Гвидо приоткрыл глаза, его голос звучал глухо:

— Холодно... так холодно... Хотя внутри всё горит. И эта боль... как будто кости ломаются...

Теодорик осторожно ощупал бубоны — они были твёрдыми, горячими на ощупь. В горле встал ком: симптомы совпадали с тем, что он видел у юноши‑странника.

— Я принесу лекарства, — пробормотал он, поднимаясь. — И позову отца Адальберта.

Совет настоятеля

В трапезной отец Адальберт уже собирал братию. Его лицо было бледным, но взгляд оставался твёрдым.

— Братья, — начал он, — болезнь коснулась нас. Брат Гвидо тяжело болен. Симптомы те же, что у странников. Мы должны действовать быстро.

Брат Пётр, держа в руках раскрытый манускрипт, произнёс:

— Отче, это Чёрная Смерть. В хрониках описаны такие случаи: бубоны на шее и под мышками, лихорадка, кровавая рвота. Если это она... нам нужно ввести карантин.

Отец Адальберт медленно кивнул:

— Согласен. Пусть все, кто контактировал со странниками или братом Гвидо, останутся в своих кельях. Молитесь и соблюдайте пост. Брат Мартин, ты отвечаешь за приготовление снадобий. Брат Пётр — веди записи о симптомах. Теодорик, ты будешь помогать мне следить за больными.

Ухудшение состояния

К полудню брат Гвидо начал бредить. Он метался на постели, повторяя:

— Они идут... я слышу их шаги... холодные пальцы...

Теодорик смачивал его губы водой, но больной отталкивал чашу:

— Не вода... тепло... дайте тепла...

В этот момент в келью вошёл брат Мартин с кувшином травяного настоя.

— Это отвар из коры ивы и зверобоя, — пояснил он. — Должно сбить жар.

Но Гвидо не мог даже глотать. Его тело содрогалось в судорогах, а из горла вырывался хрип. Через час он затих, его дыхание стало прерывистым, а затем прекратилось вовсе.

Паника и первые меры

Смерть брата Гвидо вызвала волнение среди братии. Некоторые монахи начали шептаться о необходимости покинуть аббатство, пока болезнь не распространилась дальше.

— Мы должны забаррикадировать гостевой дом! — настаивал брат Лаврентий, повар. — И сжечь все вещи, что были у странников!

— Нет, — твёрдо возразил отец Адальберт. — Мы не станем поддаваться страху. Вместо этого удвоим молитвы и усилим уход за больными. Брат Пётр, проверь, кто ещё чувствует недомогание. Брат Мартин, приготовь побольше снадобий.

К вечеру выяснилось, что ещё пятеро монахов — брат Имаад (звонарь), брат Августин (скрипторий), брат Фома, брат Кассиан и брат Симеон — испытывают схожие симптомы: лихорадку, ломоту в костях и появление бубонов.

Ночь страха

Когда наступила тьма, аббатство погрузилось в тревожную тишину. Лишь изредка доносились стоны из келий, где лежали больные. Теодорик, дежуривший у постели брата Августина, вздрагивал от каждого шороха.

— Теодорик... — прошептал Августин, приоткрывая глаза. — Ты слышишь?

— Что? — юноша насторожился.

— Шаги... за дверью... как будто кто‑то ходит по коридору...

Теодорик прислушался. Вдалеке действительно раздавался тихий скрип половиц, словно кто‑то медленно шагал, не торопясь, будто изучая пространство.

Он поднялся, взял факел и направился к двери. Когда он распахнул её, в коридоре было пусто. Лишь тень, скользнувшая по стене, на мгновение приняла очертания человеческой фигуры...

— Это ветер, — пробормотал Теодорик, закрывая дверь. — Просто ветер...

Но внутри него рос ледяной ком страха. Он знал: то, что пришло в аббатство вместе со странниками, ещё не показало своё истинное лицо.

Рассвет 25 октября: первые потери

К утру брат Августин скончался. Его тело, уже начавшее разлагаться, покрылось тёмными пятнами. Теодорик, несмотря на ужас, накрыл его саваном и прошептал отходную молитву.

В тот же день умерли брат Фома и брат Кассиан. Их последние слова были схожи:

— Холодно... так холодно...

Отец Адальберт, несмотря на собственную слабость, собрал оставшихся монахов в церкви. Его голос звучал тихо, но твёрдо:

— Братья, мы стоим перед испытанием. Но не забудем: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Молитесь, трудитесь и не позволяйте страху овладеть вашими сердцами.

Однако в глазах многих читалась не молитва, а ужас. Они понимали: болезнь, пришедшая в аббатство, не собиралась уходить.

1.5. Тишина смерти

Утро 25 октября: зловещая передышка

После трёх смертей за сутки в аббатстве воцарилась странная, почти нереальная тишина. Даже ветер, ещё вчера шелестевший листвой, теперь замер, словно боясь потревожить тяжкий покой обители.

Теодорик, едва переступив порог трапезной, ощутил запах, от которого желудок сжался в спазме: сладковатый, приторный аромат разложения, пробивающийся сквозь привычные запахи квашеной капусты и свежескошенного сена.

Стол, за которым ещё неделю назад собиралась братия из 47 монахов, теперь пустовал. Лишь в дальнем углу сидел брат Пётр, склонившись над раскрытым манускриптом. Его пальцы, испачканные чернилами, дрожали, выводя строки:

«25 октября 1348 года. Умерли: брат Августин, брат Фома, брат Кассиан. Симптомы: лихорадка, бубоны на шее и под мышками, кровавая рвота, предсмертный холод. Всего погибших с момента прибытия странников — 6 человек».

Обход Теодорика

Решив проверить оставшихся больных, Теодорик направился в кельи. Первой была комната брата Имаада, звонаря. Дверь приоткрылась с протяжным скрипом.

В полумраке, пронизанном редкими лучами света из узкого окна, на постели лежал Имаад. Его кожа приобрела землистый оттенок, а дыхание звучало как хриплый свист.

— Брат, как ты? — тихо спросил Теодорик, приближаясь.

Имаад приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, но в нём ещё тлел слабый огонёк сознания.

— Холодно... — прошептал он. — Так холодно... Словно лёд в венах...

Теодорик накрыл его дополнительным одеялом, но монах лишь застонал:

— Не помогает... Это не обычный холод. Он изнутри...

Юноша на мгновение замер, пытаясь подобрать слова утешения, но их не нашлось. Молча он подлил воды в кружку на столе и вышел, оставив больного наедине с его муками.

В поисках брата Мартина

Следующей остановкой стала аптекарская кладовая. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился приглушённый стук — кто‑то методично толок травы в ступе.

Внутри, среди полок с пучками сушёных растений и кувшинами с настоями, стоял брат Мартин. Его ряса была испачкана травяными пятнами, а лицо покрыто испариной.

— Брат Мартин, — окликнул Теодорик, — как твои дела? Ты выглядишь уставшим.

Монах поднял голову. В его обычно ясных глазах читалась глубокая усталость.

— Усталость — это милость, Теодорик. Она напоминает, что мы ещё живы. — Он отложил пестик и вытер руки о фартук. — Я готовлю отвар из коры дуба и полыни. Может, хоть немного облегчит страдания.

— А как монахиня из гостевого дома? — спросил юноша. — Она всё ещё в бреду?

Мартин медленно кивнул:

— Да. Говорит странные вещи... О каких‑то шагах в коридорах, о тенях, что шевелятся в углах. Но её лихорадка спадает. Возможно, она выкарабкается.

— Или... — Теодорик запнулся, не решаясь озвучить мысль.

— Или её болезнь принимает иной оборот, — закончил за него Мартин. — Мы не знаем, что это. Чума? Проклятие? Или что‑то ещё? Но мы должны делать своё дело: лечить, молиться, хранить разум.

Странные звуки

К полудню Теодорик решил проверить гостевой дом, где лежали тела умерших странников. Дверь скрипнула, впуская его в полутёмное помещение.

Запах разложения здесь был сильнее. Юноша зажёг свечу, и её дрожащий свет выхватил из мрака три соломенных ложа. Два из них были пусты — тела уже перенесли в склеп. На третьем лежала монахиня, её грудь едва заметно вздымалась.

Он подошёл ближе, прислушиваясь к её дыханию. Внезапно за спиной раздался тихий звук — словно кто‑то провёл пальцем по деревянной стене.

Теодорик обернулся. Никого. Только тени, танцующие на стенах, казались слишком подвижными, слишком... осмысленными.

— Кто здесь? — его голос дрогнул.

Ответом был лишь шелест — будто листья шуршали по каменному полу. Но за окном не было деревьев, способных принести листву внутрь.

Вечерние тревоги

Когда солнце начало клониться к закату, Теодорик отправился в церковь. В полумраке нефа, среди рядов пустых скамей, он нашёл отца Адальберта. Настоятель стоял перед алтарём, его силуэт вырисовывался в последних лучах заката.

— Отче, — тихо произнёс юноша, подходя ближе. — Брат Имаад слабеет. Я не знаю, чем ему помочь.

Отец Адальберт медленно обернулся. В его глазах читалась не только усталость, но и глубокая печаль.

— Иногда, Теодорик, наша помощь — это просто быть рядом. Молиться. Держать руку умирающего. Господь знает, кому и когда уходить.

— Но почему Он допускает это? — вырвалось у юноши. — Почему мы теряем братию одного за другим?

Настоятель положил руку на плечо послушника.

— Мы не всегда понимаем пути Его. Но помним: «Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?». Наша задача — не дать страху поглотить нас.

Ночь кошмаров

Когда наступила тьма, аббатство погрузилось в безмолвие. Лишь изредка доносились стоны из келий да треск горящих свечей.

Теодорик дежурил у постели брата Имаада. В какой‑то момент монах приоткрыл глаза и прошептал:

— Ты слышишь? Они идут...

— Кто? — юноша наклонился ближе.

— Те, кто уже ушёл... Они возвращаются...

Внезапно Имаад схватил его за руку с нечеловеческой силой. Его глаза расширились от ужаса:

— Смотри! Там, у двери...

Теодорик обернулся. В проёме, едва освещённом лунным светом, стояла тень. Она не двигалась, но её очертания менялись, словно она пыталась принять форму человека.

— Это сон, — пробормотал юноша, сжимая крест. — Просто кошмар...

Но тень сделала шаг вперёд.

Рассвет 26 октября: новая реальность

К утру брат Имаад скончался. Его тело, как и у предыдущих жертв, начало быстро разлагаться — кожа потемнела, а на лице появились тёмные пятна.

Теодорик, несмотря на ужас, накрыл его саваном и начал читать отходную молитву. Но его голос дрожал, а мысли путались.

В тот же день выяснилось, что ещё трое монахов — брат Лаврентий, брат Каллист и брат Евстафий — почувствовали первые симптомы болезни: лихорадку и ломоту в костях.

Отец Адальберт, собрав оставшихся братий в церкви, произнёс:

— Братья, мы стоим на краю пропасти. Но не забудем: «Тень смертная не устрашит нас, ибо Ты с нами». Пусть каждый из вас удвоит молитвы. И пусть никто не остаётся в одиночестве.

Однако в глазах монахов читался не только страх, но и вопрос, который никто не решался озвучить: *что, если смерть уже не уходит, а остаётся?*

Первые признаки «перерождения»

Ближе к полудню Теодорик заметил нечто странное. Проходя мимо склепа, он услышал тихий стук изнутри — словно кто‑то скребся в дверь. Он остановился, прислушиваясь.

— Брат Мартин? — окликнул он. — Ты там?

Ответа не было. Только стук повторился — на этот раз громче.

Юноша медленно подошёл к тяжёлой двери, украшенной железными полосами. Его рука замерла на ручке. Что, если это не брат Мартин? Что, если...

Он глубоко вдохнул и толкнул дверь.

Склеп встретил его могильным холодом и запахом разложения. В полумраке он разглядел три свежих погребальных савана. Один из них... шевелился.

Теодорик отшатнулся. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все звуки.

— Господи, помилуй... — прошептал он, пятясь назад.

Саван приподнялся. Из‑под ткани показалась рука — серая, холодная, с почерневшими ногтями.

И тогда он понял: смерть пришла в аббатство не как конец, а как начало чего‑то куда более страшного.

1.6. Пробуждение тьмы

Сумеречные часы склепа

Теодорик пятился, пока не упёрся спиной в каменную стену коридора. Дверь склепа осталась приоткрытой — из щели сочился зеленоватый туман, пахнущий разложением и чем‑то ещё, незнакомым, *чужим*.

Рука под саваном медленно поднялась, пальцы скрючились, словно пытались ухватить воздух. Затем раздался скрежет — будто ногти царапали камень. Саван зашевелился сильнее, обнажая лицо… или то, что от него осталось.

Это был юноша‑странник, умерший два дня назад. Его кожа приобрела пепельно‑серый оттенок, губы почернели, а глаза… они были открыты. Но в них не было ни боли, ни разума — лишь тусклый, неживой блеск, как у рыбьих глаз.

— Господи… — выдохнул Теодорик, сжимая крест до боли в пальцах. — Да будет воля Твоя…

Мертвец медленно сел. Движения его были рваными, будто суставы заржавели. Он повернул голову — шея хрустнула — и уставился на юношу. Из горла вырвался хрип, похожий на стон:

— Холодно…

Бегство и первые вопросы

Теодорик развернулся и бросился прочь. Его сандалии стучали по каменным плитам, эхо разносило звук, будто кто‑то бежал следом. Он не останавливался, пока не ворвался в трапезную, где брат Пётр записывал новые смерти.

— Брат! — выкрикнул он, хватая монаха за рукав. — В склепе… он проснулся! Тот юноша… он двигается!

Пётр замер, перо выпало из его пальцев.

— Ты бредишь? — тихо спросил он. — Мертвые не встают.

— Я видел! — Теодорик задыхался от страха и бега. — Он сел. Говорил. Его глаза… они двигались!

Брат Пётр медленно поднялся, лицо его стало бледным, но решительным.

— Ладно,пойдём посмотрим на твоего мертвеца.

Возвращение в склеп

Они вернулись вдвоём. Дверь в склеп была приоткрыта шире, а изнутри доносился тихий скрежет. Пётр поднял масляную лампу — пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени.

Юноша‑мертвец сидел на краю погребального ложа. Его голова была опущена, но когда монахи вошли, он резко поднял её. В тусклом свете глаза его казались двумя чёрными провалами.

— Что ты такое? — прошептал Пётр, крестясь.

Мертвец приоткрыл рот. Из горла вырвался тот же хрип:

— Холодно… дайте тепла…

Он попытался встать, но ноги подкосились. Однако он не упал — вместо этого он начал ползти, цепляясь пальцами за пол, оставляя на камне тёмные следы.

Теодорик отступил, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— Это… это не человек, — прошептал он.

— Нет, — согласился Пётр. — Но и не просто мертвец.

Совет у алтаря

Они нашли отца Адальберта в церкви. Настоятель стоял перед распятием, его фигура казалась крошечной в полумраке нефа.

— Отче, — начал Пётр, едва переступив порог, — мы видели… нечто. В склепе. Мертвец… он ожил.

Отец Адальберт медленно обернулся. В его глазах не было удивления — лишь глубокая, всепоглощающая печаль.

— Я знал, что это случится, — произнёс он тихо. — Ещё когда монахиня говорила о шагах в ночи… Я боялся, что наши молитвы недостаточны.

— Но что это? — спросил Теодорик. — Проклятие? Бесовское наваждение?

Настоятель опустил голову.

— Не знаю. Но мы не можем оставить это без внимания. Нужно… осмотреть его. Понять, что с ним.

— Осмотреть? — Пётр сглотнул. — Отче, он опасен!

— Всё неизвестное опасно, — ответил отец Адальберт. — Но страх — худший враг. Мы должны действовать разумно.

Первый эксперимент

Решили провести испытание. Брат Мартин принёс факел, зажжённый от алтарного огня. Когда пламя приблизилось к мертвецу, тот зашипел, отпрянул, а кожа на его руке покрылась пузырями.

— Огонь! — воскликнул Теодорик. — Он боится огня!

Затем попробовали крест. Пётр поднёс его к лицу существа. Мертвец замер, уставился на распятие, но не отшатнулся. Лишь повторил:

— Холодно… так холодно…

— Значит, не бес, — заключил отец Адальберт. — Бесы бегут от креста. А это… что‑то иное.

Первые выводы

Собрались в скриптории. На столе лежали раскрытые манускрипты: труды Авиценны, «Физиолог», древние хроники. Но ни в одном из них не нашлось описания подобного явления.

— Возможно, это следствие болезни, — предположил брат Мартин. — Чёрная Смерть меняет тело, а затем… не даёт ему окончательно умереть.

— Или это наказание, — тихо сказал брат Пётр. — За наши грехи.

— Хватит! — резко оборвал настоятель. — Мы не должны поддаваться панике. Сейчас важно одно: защитить братию и понять природу этого зла.

Он посмотрел на Теодорика.

— Ты видел его первым. Ты будешь наблюдать. Записывай всё: как он двигается, что говорит, как реагирует на свет, тепло, звук.

Юноша кивнул, хотя внутри всё сжималось от ужаса.

Ночь кошмаров

Когда стемнело, Теодорик дежурил у склепа. Он сидел на скамье, держа в руках факел и раскрытую тетрадь. В ней уже были первые записи:

>«26 октября, 22:00. Существо (назовём его так) сидит у дальней стены. Движения медленные, скованные. Повторяет: «Холодно». Реагирует на огонь — отступает, кожа пузырится. На крест — не реагирует.*

*22:30. Слышу шорох в глубине склепа. Возможно, другие тела тоже… пробуждаются?*

*23:15. Он смотрит на меня. Глаза неподвижны, но в них есть… внимание. Как будто он изучает меня».*

Внезапно дверь склепа заскрипела. Теодорик вздрогнул, поднял факел.

Из темноты вышел ещё один мертвец — старик‑странник. Его лицо было обезображено разложением, но он шёл прямо, хоть и медленно.

— Ещё один… — прошептал юноша, чувствуя, как холодеет спина.

Старик остановился в трёх шагах. Его губы шевельнулись:

— Тепло… дайте тепла…

Теодорик медленно поднял факел. Огонь дрогнул, осветив оба существа. Они замерли, глядя на пламя, но не отступили.

— Вы… слышите меня? — спросил он дрожащим голосом.

Ни один не ответил. Но их глаза — пустые, мёртвые — не отрывались от огня.

Утро нового ужаса

К рассвету в склепе пробудились все трое: юноша, старик и монахиня. Она стояла у стены, её голова была наклонена под странным углом, но она не падала.

— Они… координируются? — прошептал брат Пётр, наблюдавший вместе с Теодориком. — Или это просто случайность?

— Не знаю, — ответил юноша. — Но они больше не лежат. Они *ждут*.

Отец Адальберт, пришедший проверить их, долго смотрел на мертвецов, затем произнёс:

— Мы больше не можем держать их здесь. Нужно найти способ… изолировать. Или уничтожить.

— Уничтожить? — переспросил Теодорик. — Но это же люди!

— Были людьми, — тихо ответил настоятель. — Теперь они нечто иное. И если мы не остановим это, аббатство станет их гнездом.

В этот момент монахиня медленно подняла руку. Её пальцы, скрюченные, как когти, потянулись к свету.

И тогда все поняли: тишина смерти закончилась. Началось нечто куда более страшное.