Хроники Эридиана: Пробуждение

Из «Священного Писания Церкви Единого Света»
Писание о сотворении мира
Глава I, стихи 1–52

В начале была Великая Пустота. И в ней не было ни времени, ни материи, ни духа. И длилось это вечность, ибо некому было измерить срок.

В единый миг, по воле, что превыше понимания смертных, из Пустоты явились Свет и Тьма. Не как враги, но как две половины единого целого. Ибо Свет без Тьмы слеп, а Тьма без Света бесформенна.

И закружились они в Танце Творения. И там, где движения сплетались, рождались звёзды и миры. Среди них была и звезда Аурелия — золотой глаз, вокруг которого суждено было вращаться нашему миру. И длился Танец тысячу тысяч лет, пока из последнего, самого совершенного движения не явились те, кого мы зовём Первыми Богами — Бог Тьмы и Богиня Света.

И были они юны и прекрасны, и любили друг друга любовью чистой и вечной. И, движимые этой любовью, создали они мир наш — планету Эридиан, и дали ей два спутника: Люмину, что сияет серебром, и Умбру, что льёт мягкий сумрак. Дабы день и ночь имели своих стражей.

И создали боги детей своих — Перворождённых.

Первым был Адам, дракон златоглазый, коему даровано было небо и сила.
Второй была Эльфия, дева светловолосая, коей дарована была связь со всем живым.
Третьей была Дельфия, сирена черноволосая, коей дарована была власть над морями.
Четвёртым был Цириус, чародей, коему дарована была жажда знаний и власть над материей.

И жили они в мире и согласии под взором богов.

Но Цириус, ведомый жаждой своей, возжелал создать новую жизнь. И создал он из глины и магии тело, подобное богам, но не смог вдохнуть в него душу. И обратился он к Богине Света с мольбой о помощи.

И Богиня, в милосердии своём, согласилась. Она вложила сердце своё в творение сына, и тело ожило. Так явилась Лилит, первая женщина, праматерь рода человеческого. И волосы её, прежде светлые, окрасились алым в память о жертве Богини.

Богиня же Света, отдав сердце, растворилась в сиянии и покинула мир сей, дабы пребывать отныне в каждой искре жизни, в каждом рождённом человеке.

Бог Тьмы, узнав о жертве возлюбленной, исполнился великой скорби. И скорбь его была столь безмерна, что породила чудовищ и демонов, дабы те терзали мир, пока он сам удалился в чертоги свои на краю бытия.

И восстали порождения Тьмы против детей Богини — против людей. Ибо в каждом человеке Бог Тьмы видел отражение своей потери и не мог простить им жертвы.

Но Перворождённые, дети богов, помнили завет Матери. Видя страдания младших братьев своих, они встали на их защиту. Драконы укрывали людские поселения тенью своих крыльев, отгоняя Гнев Отцовский. Эльфы учили людей понимать язык леса и зверя, дабы те могли находить убежище и пищу. Сирены успокаивали шторма и отводили от рыбацких лодок тварей морских. Чародеи возводили защитные круги и делились крупицами знаний, дабы люди могли постоять за себя.

Так благословением Богини и защитой Перворождённых род людской выжил, окреп и расселился по всей планете Эридиан — под светом Аурелии, под взорами Люмины и Умбры.

И завещала Богиня детям своим людским: плодитесь, размножайтесь и храните свет. Ибо однажды, когда мир будет готов, Она вернётся. И настанет Царствие Вечного Света.

А до того часа святой долг каждого верующего — блюсти чистоту души, чтить память Богини и хранить благодарность к высшим расам, что защитили нас во времена тьмы.

Аурелия висела низко над горизонтом, заливая столицу расплавленным золотом, когда Патриарх вышел из Собора Единого Света. Лучи скользили по белокаменным стенам, по витражам, изображавшим жертву Богини, по лицам прихожан, что собрались на ступенях. Воздух был густым и сладким от запаха ладана, что курился в кадильницах у входа. Он остановился на верхней площадке. Невысокий, полноватый, с заметным брюшком, туго обтянутым белоснежной рясой. Редкие волосы зачёсаны набок, тщетно пытаясь скрыть намечающуюся лысину. Лицо круглое, с мягкими щеками и двойным подбородком. Но глаза — тёплые, карие, окружённые лучиками морщин — сияли такой неподдельной, отеческой заботой, что вся его неказистая внешность отступала на второй план. Забывалась. Исчезала.

— Благословения Богини вам, дети мои, — произнёс он, расправляя руки в стороны.

Голос его, мягкий, обволакивающий, прокатился над площадью, касаясь каждого, будто лично. Он не кричал — он говорил, и каждое слово ложилось на плечи слушающих тёплой, успокаивающей тяжестью. Толпа зашевелилась, потянулась к нему. Женщина в потёртом платке протянула младенца. Младенец хныкал, крутил головой, сжимая крошечные кулачки. Патриарх коснулся своей пухлой и чуть влажной ладошкой лба ребёнка. Мужчина прикрыл глаза, прошептал благословение, и из его ладони полился мягкий, обволакивающий тёплый свет. Женщина смотрела на него со слезами благодарности. Он улыбнулся ей, коснулся её плеча и двинулся дальше.

Старик-торговец, на голову выше Патриарха, склонился, чтобы тот мог положить руку ему на плечо. И в этом жесте не было унижения — только почтение. Старик просил помолиться за больную жену. Патриарх задержал его руку в своей, заглянул в глаза, пообещал личную молитву в час Люмины. Старик сглотнул ком в горле, кивнул, отступил. Мальчишка-послушник, вихрастый, с чернильным пятном на щеке, подал ему список нужд для городского приюта. Патриарх пробежал глазами. Чернила ещё не высохли. Одеяла, крупа, свечи, лекарства от лихорадки. Он кивнул, велел выдать из церковной казны вдвое больше. Мальчишка просиял и убежал, путаясь в длинной рясе.

Он двигался сквозь толпу, как добрый дядюшка на семейном празднике — не величественно, но так… правильно. Каждое его слово, каждый жест были пропитаны искренним участием. Он знал имена вдов, помнил болезни стариков, интересовался успехами детей. Люди тянулись к нему, как цветы к Аурелии. Их пальцы касались его рясы, их дыхание смешивалось с его дыханием, их надежда грела его, как греет печь в холодный зимний вечер.

— Святой человек, — шептали за его спиной. — Отец Эмилиан — истинный слуга Богини!

Он слышал этот шёпот. Он впитывал его, как сухая земля впитывает воду. И улыбался. Мягко. Смиренно. С любовью. Когда Аурелия коснулась горизонта, он вернулся в Собор. Прошёл через главный зал, где ещё витал запах ладана и воска, где в полумраке мерцали огоньки сотен свечей, зажжённых прихожанами. Его шаги гулко отдавались от каменных плит. Он шёл не торопясь, и его тень, длинная и узкая, скользила по стенам, по витражам, по ликам святых.

Свои покои он обустроил просто. Никакой роскоши. Книги, свитки, скромное ложе, застеленное грубым шерстяным одеялом. У окна, выходящего во внутренний двор, его ждали трое.

Епископ Маркус. Грузный, потный, он вечно нервно теребил край рясы, и ткань на этом месте уже истёрлась до дыр. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом — сердце пошаливало. Архидиакон Орсон. Высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева, и глазами, в которых не отражалось ничего, кроме долга. Сестра Агнесс. Маленькая, худая, с лицом, измождённым постами и ночными бдениями, но с горящими огнём глазами.

— Всё готово, Ваше Святейшество, — произнёс Маркус, вытирая лоб платком. Платок был мятый, влажный. Пах солью. — Они ждут.

— Пусть готовятся, — сказал он, кивая, и его мягкий голос не дрогнул. — Я приду, когда взойдёт Люмина.

Орсон кивнул и вышел. Агнесс задержалась у двери, глядя на Патриарха с немым обожанием. Он улыбнулся ей, и она, вспыхнув, выскользнула следом за архидиаконом. Маркус помялся, хотел что-то сказать, но отец Эмилиан лишь покачал головой, и епископ, тяжело вздохнув, удалился.

Патриарх остался один. Он подошёл к окну. Аурелия уже села, и небо на западе из золотого стало алым, потом лиловым, потом густо-синим. Взошла Люмина — серебряный страж ночи. Её свет был холодным и чистым, он заливал внутренний двор, рисовал чёткие тени от колонн и статуй. Он стоял и смотрел. Дышал ровно. Пальцы его, пухлые, с короткими ногтями, поглаживали край рясы. Мыслей не было. Только ожидание. Спокойное, как вода в глубоком колодце. Когда серебряный страж ночи поднялся достаточно высоко, мужчина оторвался от окна и направился к дальней стене своих покоев. За гобеленом, изображавшим жертву Богини — Лилит с алыми волосами, принимающая сердце Матери, — скрывалась узкая дверь. Он отодвинул тяжёлую ткань. Пахнуло пылью и старым деревом.

Лестница вниз была крутой и тёмной. Ступени, вытертые тысячами шагов, крошились под ногами. Он спускался медленно, держась за холодную, влажную стену. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитывался запахом камня и земли. Сверху, из покоев, не доносилось ни звука. Только его собственное дыхание и шорох рясы о камень. Внизу, в подземной комнате, вырубленной в скальной породе под фундаментом Собора, горели семь чёрных свечей. Их пламя не колебалось — воздух здесь был мёртв и неподвижен. Пахло воском, старой кровью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что всегда витает в местах, где часто умирали.

Пятеро молодых людей стояли на коленях перед алтарём из обсидиана. Юноши и девушки, не старше двадцати. Их лица были спокойны, даже радостны. Они улыбались, глядя на Патриарха, что вошёл и встал перед ними. Одна девушка, светловолосая, с веснушками на носу, смотрела на него с таким доверием, с такой чистой, незамутнённой любовью, что на мгновение — на одно короткое, как удар сердца, мгновение — он почувствовал укол где-то глубоко внутри. Не сожаления. Скорее… лёгкого раздражения. Как если бы в идеально отлаженном механизме вдруг скрипнуло колесо.

— Дети мои, — произнёс он, и его голос дрожал от фальшивого благоговения. Дрожь была идеальной — ровно столько, сколько нужно, чтобы они поверили в его волнение. — Сегодня вы станете частью величайшего таинства. Ваша жертва откроет врата. Ваша кровь призовёт Того, кто поможет нам очистить этот мир от скверны. От драконов, что узурпировали власть. От короны, что погрязла в грехе. Вы — избранные.

Они склонили головы. Светловолосая девушка прошептала: «Благодарим, Отец Эмилиан». Её голос был тонким и чистым, как звон колокольчика.

Архидиакон Орсон шагнул вперёд. В его руке тускло блеснул ритуальный кинжал — узкое, изогнутое лезвие с рукоятью из чёрного дерева. Патриарх отвернулся. Не из брезгливости — из практичности. Кровь должна была наполнить чашу до краёв, а он не хотел забрызгать рясу. Завтра ему снова идти к пастве, и он не мог позволить себе выглядеть неподобающе.

За его спиной раздался первый вздох — короткий, удивлённый. Потом второй, более долгий, переходящий в хрип. Он не оборачивался. Он смотрел на стену, на тени, что плясали на камне в свете чёрных свечей, и ждал. Звуки прекратились. В комнате стало тихо. Так тихо, что он слышал, как капли падают в чашу — кап, кап, кап — размеренно, как биение сердца.

Орсон протянул ему полную чашу. Кровь была тёмной, почти чёрной в свете свечей, и пахла железом. Отец Эмилиан взял чашу обеими руками. Она была тёплой и тяжёлой. Он поднял её над головой. Губы зашептали древние, запретные слова — те, что он выучил наизусть много лет назад, те, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Он произносил их чётко, размеренно, вкладывая в каждый звук свою волю, своё желание, свою веру.

Воздух сгустился. Свечи погасли — не задутые, просто перестали гореть, будто сама Тьма выпила их свет. И из этой Тьмы, что пришла на смену их пламени, раздался Голос. Низкий, глубокий, как гул земных недр. Спокойный, как вечность. Он не был громким. Он не был тихим. Он просто был. Внутри головы Патриарха, внутри его костей, внутри самой его души.

— Ты звал.

Патриарх сглотнул. Сердце пропустило удар, потом другой, и забилось где-то в горле, гулко и часто. Он не видел никого, но чувствовал — в комнате появилось нечто. Не существо. Не зверь. Присутствие. Тяжёлое, давящее, как толща океана над головой. Оно не дышало, но он ощущал его каждой клеткой своего старого тела. Оно смотрело. Не глазами — всем собой. И от этого взгляда хотелось упасть ниц, вжаться в камень и молить о пощаде.

— Я звал, — выдохнул он, не смея опустить чашу. Руки дрожали, кровь плескалась о края, а сам он еле сдерживал улыбку. — Я звал Вас, Владыку теней. Перворождённого Демона. Позвольте мне, жалкому смертному, заключить с Вами союз, о Великий Князь Тьмы. Молчание длилось удар сердца, похожее на целую вечность.

— Союз? — в Голосе прорезалось нечто, похожее на насмешку. — Я слушаю тебя, смертный.

Патриарх набрал в грудь воздуха — спёртого, тяжёлого, пахнущего кровью и воском. Он готовил эту речь годами. Выверял каждое слово, оттачивал каждый аргумент. И сейчас, перед лицом невообразимой мощи, слова полились сами, подстёгнутые страхом и фанатичным восхищением.

— Драконы. Они веками держат этот мир в своей власти. Корона, герцоги, даже простые рыцари — все они благословлены этими крылатыми тварями. Они правят, а мы, слуги Истинного Света, вынуждены ютиться в их тени. Они называют себя покровителями, но они — тираны. Их время прошло. Они слабы. Их почти не осталось. Но Церковь — Церковь вечна. Пришёл наш час встать во главе. Он замолчал, тяжело дыша. Пот тёк по вискам, по щекам, капал с двойного подбородка на белую рясу. В комнате было холодно, но его тело горело.

— Ты хочешь власти, — произнёс Голос, почти разочарованно. — Как банально.

— Я хочу справедливости, — поспешил прошептать Патриарх. — Я хочу, чтобы Церковь заняла подобающее ей место. Чтобы те, кто веками унижал нас, склонили головы. Я дам тебе всё, что ты пожелаешь. Души. Кровь. Жертвы. Только помоги мне. Дай мне силу.

Тьма колыхнулась. Патриарх почувствовал, как нечто невидимое приблизилось к нему вплотную. Холод объял его тело — не физический, а какой-то иной, проникающий сквозь кожу, сквозь плоть, в самую суть. Его дыхание перехватило. Лёгкие сжало ледяным обручем.

— Я дам тебе силу, — произнёс Голос. В нём больше не было насмешки. Только холод. Бесконечный, равнодушный. — Я дам тебе власть над тенями, над умами слабых, над страхом в сердцах твоих врагов. Ты будешь моей дланью в этом мире. Ты будешь карать именем моим. И никто не устоит перед тобой. А взамен ты сделаешь всё, что я тебе велю.

Патриарх почувствовал, как что-то вливается в него. Не тепло — скорее, отсутствие холода. Тьма, что заполняла бездну внутри него. Он закрыл глаза. По телу пробежала дрожь пугающего удовольствия.

— Я… согласен, — выдохнул он.

Тьма отступила. Давление исчезло. Свечи вспыхнули вновь, осветив комнату. Пятеро тел у алтаря, в которых ещё недавно теплилась жизнь. Архидиакон Орсон, стоящий с каменным лицом у стены. Чаша в руках Патриарха — пустая. Кровь исчезла. Голос прозвучал в последний раз — уже тише, словно издалека:

— Служи мне верно, Слуга Слуг Богини. И я дарую тебе больше, чем ты смеешь желать.

Патриарх опустил пустую чашу на алтарь. Его руки больше не дрожали. Он обернулся к Орсону, и архидиакон, встретив его взгляд, вздрогнул. Что-то изменилось в глазах Патриарха.

— Убери здесь, — произнёс он своим обычным, мягким голосом. — И приготовь новых избранных. Нам понадобится ещё много угощений для Князя Тьмы.

Орсон склонил голову.

Патриарх, подобрав полы рясы, чтобы не испачкать их в ещё тёплой крови, направился к лестнице. Завтра ему снова идти к пастве. Улыбаться. Благословлять. Любить. Он улыбнулся своим мыслям. И тьма в его глазах улыбнулась в ответ.