Хроники Итомы: Рожденный в пепле

Глава 1: Ночь, когда упало небо

Мир пятилетнего Идаса пах сухой, прогретой солнцем дорожной пылью и теплым козьим молоком.

В свои пять лет он знал этот запах лучше любого другого. Так пахла безопасность. Так пахли складки грубой шерстяной туники матери, когда уставший от дневных игр мальчик утыкался в нее лицом перед сном, прячась от пляшущих по стенам ночных теней. Так пахли мозолистые, широкие ладони отца, когда тот возвращался с полевых работ, неся на плечах густой дух взрыхленной земли, скошенной травы и честного пота. Этот сложный, живой запах был самой жизнью — простой, понятной и, казалось, вечной, как синие горы Тайгета на горизонте.

Но сегодня, в эту странную, безлунную ночь, мысли ребенка занимало другое. Идас лежал на боку, подтянув острые коленки к самому подбородку, и старательно делал вид, что спит. Дышал ровно, через нос, как учила мать, чтобы не сопеть и не выдать себя. Но сон не шел. Под тонкой льняной подушкой, набитой шуршащей соломой, в маленьком, сжатом до побеления костяшек кулаке, он прятал свое главное сокровище.

В ладони лежал ржавый, изъеденный временем бронзовый наконечник стрелы.

Он отыскал его днем, когда солнце стояло в зените, а воздух над крепостью Амфея дрожал от зноя так, что дальние холмы казались текучими, как вода. Идас рылся в глубокой, окаменевшей дорожной колее у крепостных ворот, пока мать торговалась с горшечником за новую амфору для масла. Старшие мальчишки, игравшие в «царя горы» на земляных валах и кидавшиеся комьями сухой грязи, сказали бы, что это мусор. Просто кусок лома, потерянный кем-то из дедов в незапамятные времена, когда мир был моложе, а войны — проще.

Но для Идаса этот шершавый, тяжелый металл был живым. Ему чудилось, что бронза пульсирует в кулаке, словно впитала в себя жар тысяч солнечных дней и гулкую, горячую кровь давно забытых героев. Металл покрывала зеленоватая патина, шершавая, как язык кота. Острые, неровные, зазубренные края изъеденного временем наконечника царапали нежную кожу, впивались в плоть, но пальцы не разжимались. Наоборот, сжимали сокровище крепче.

Эта тайная, острая боль нравилась мальчику. Она была настоящей. Она заземляла его, не давая раствориться в тревоге этой ночи. Это был его секрет, маленький кусочек силы в мире огромных, непонятных и порой пугающих взрослых. Пока он держал этот «наконечник», он был не просто маленьким Идасом, боящимся темноты, скрипа ставней и соседской цепной собаки. Он был воином. Защитником.

В ту ночь в Амфее было слишком тихо.

Тишина не походила на мирное, сонное спокойствие отдыхающего города, к которому Идас привык. Это была не та блаженная пауза, когда слышно лишь ровное дыхание спящих и уютный треск остывающего очага. Нет, эта тишина стояла густой, ватной, осязаемой. Она забивала уши, как вода, когда ныряешь с головой в бочку для полива, и давила на перепонки.

Обычно в этот предрассветный час, самый темный перед восходом, мир за стенами их дома полнился звуками. Перекликались сонные стражники на стенах, обсуждая ужин или женщин из нижней деревни. Где-то брехали собаки, почуяв лисиц, спускающихся с лесистых склонов. Скрипели несмазанные колеса телег запоздалых торговцев, спешащих занять лучшее место на рынке. Слышалось тяжелое, влажное дыхание спящего скота в загонах.

Но сегодня город словно вымер.

Даже цикады, жившие семьями в трещинах глинобитных стен их дома и обычно стрекотавшие до самого рассвета, замолчали. Казалось, вся природа затаила дыхание, чувствуя глубинную дрожь земли, недоступную грубому человеческому слуху. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким, как скисшее молоко. Он давил на виски, вызывая глухую, непонятную тревогу где-то в животе, там, где обычно живет голод.

Отец замер у единственного окна, выходящего в сторону крепостной стены. Масляный светильник не горел, и комната тонула в серых, зыбких сумерках. Слабый, призрачный свет далеких звезд падал на широкую спину, делая мышцы рельефными и жесткими, как переплетенные корни старого дуба.

Знакомый силуэт оставался неподвижным уже долго. Слишком долго. Могучая фигура напоминала статую, высеченную из камня, но в ней чувствовалось колоссальное, сдерживаемое усилие. Плечи подняты, голова чуть наклонена, словно мужчина прислушивался к чему-то, что звучало за гранью слышимости.

Идас приоткрыл один глаз, наблюдая за отцом сквозь ресницы. Внезапно стало холодно, хотя летняя ночь в Мессении была душной и влажной. Нестерпимо захотелось, чтобы отец обернулся. Чтобы перестал быть этой пугающей тенью. Чтобы улыбнулся своей широкой, доброй улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лучики веселых морщин, и сказал гулким, успокаивающим басом: «Спи, сын, завтра рано вставать». Чтобы подошел и огромной, теплой, шершавой ладонью взъерошил волосы.

Но защитник не оборачивался. Спина оставалась чужой. Каменной. Напряженной, словно натянутая до предела тетива боевого лука, готовая лопнуть с минуты на минуту.

Мать сидела на краю деревянного сундука в углу, сжимая руки в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Женщина смотрела на мужа, не отрываясь, и в ее глазах, обычно таких спокойных и теплых, плескался темный, липкий страх. Губы шевелились беззвучно, но она не решалась нарушить эту звенящую тишину.

— Пап? — пискнул Идас.

Голос прозвучал предательски тонко, жалко и неуместно в этой гнетущей атмосфере. Мальчик сам испугался своего писка — тот прозвучал как треск сухой ветки в лесу, где затаился хищник.

Отец дернулся, словно от удара невидимым хлыстом. Резко, порывисто. Начал медленно оборачиваться. На лице, полускрытом тенью, застыла маска тревоги, которую Идас никогда раньше не видел. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую бескровную линию. Мужчина открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, чтобы успокоить сына или приказать молчать...

И тогда темнота за окном ожила.

Она свистнула.

ТУК.

Звук вышел коротким, но страшным в своей обыденности. Глухим, плотным и влажным — мертвое дерево вошло в живое дерево. Тяжелая дубовая ставня, которую хозяин дома не успел закрыть на засов, треснула с сухим щелчком. Щепки брызнули в стороны, как искры от костра.

Что-то черное, длинное, оперенное пронеслось над головой Идаса с хищным, змеиным шипением, разрезая затхлый воздух комнаты, и с тошнотворным стуком вгрызлось в глиняную стену прямо над кроватью.

Мальчик замер, глядя на этот предмет. Время растянулось, позволяя рассмотреть всё. Стрела. Толстая, боевая, с черным вороньим оперением. Древко всё еще мелко дрожало от силы удара, гудя, как рассерженная оса, пойманная в кулак. С места, где наконечник ушел в глину, сыпалась мелкая крошка, падая на лицо, попадая в глаза, заставляя моргать.

— На пол!

Отец не кричал. Он взревел, но этот рев был глухим, сдавленным, идущим из самой груди. Защитник метнулся к кровати единым слитным движением, невероятно быстрым для такого крупного человека. Сгреб Идаса и мать в охапку, срывая с места, не заботясь о том, что может причинить боль. Руки, обычно такие бережные, сейчас стали жесткими, как железные клещи.

Мужчина швырнул их на дощатый пол, в узкое пространство между кроватью и стеной, и тут же рухнул сверху, прижимая к грубым, пахнущим старой пылью доскам своим тяжелым телом. Накрыл собой, как огромным живым щитом, пряча самое дорогое от смерти, летящей с неба.

И в этот момент, словно по команде, снаружи, на улице, мир взорвался.

Кто-то закричал. Крик был тонким, полным животного, запредельного ужаса — он взвился к небу, как сигнальная ракета, и тут же захлебнулся, оборвавшись влажным, булькающим звуком, от которого у Идаса похолодело внутри.

А затем — грохот. Топот сотен ног, обутых в тяжелые сандалии. Лязг металла о металл. Треск ломающихся дверей.

Идас зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли фиолетовые круги. Он вжался лицом в шершавые доски пола, чувствуя вкус пыли, вдыхая отцовский едкий пот — запах страха — и аромат материнских волос, пахнущих лавандой, который теперь смешивался с гарью. Сердце матери билось ему прямо в ухо, прижатое к ее груди — бум-бум-бум. Быстро, лихорадочно, сбиваясь с ритма, как у пойманной в силки птицы.

— Вставайте. — Голос отца прозвучал прямо над ухом. Хриплый, абсолютно незнакомый. В нем звенело железо, которого Идас раньше не слышал. — К задней двери. Быстро. Не оглядываться.

Мужчина вскочил на ноги, рывком поднимая жену за локоть. В движениях исчезла привычная плавность, осталась только дерганая, рваная спешка выживания.

Они сделали два шага к выходу. Всего два шага. Они не успели.

Входная дверь — массивная, надежная дверь их дома, сколоченная из добрых сосновых досок, которая казалась Идасу нерушимой защитой от всех бед мира, — не открылась. Она просто перестала существовать.

С чудовищным грохотом, от которого заложило уши, преграда вылетела внутрь вместе с коваными железными петлями и вырванными с мясом кусками косяка. Облако едкой известковой пыли и щепок ударило в лицо.

В проеме, на фоне неба, которое вдруг начало наливаться зловещим, пульсирующим багровым светом пожара, стоял не человек.

В проеме высилась гора ожившей бронзы.

Блестящий круглый щит, огромный, как полная луна, но злой, безжалостный, закрывал фигуру почти целиком. Шлем, похожий на голый бронзовый череп, выкованный из цельного листа металла, полностью скрывал лицо. Не было ни рта, ни носа, ни взгляда. Оставались лишь узкие, черные щели для глаз, в которых не было видно зрачков — только пустота и тьма. И гребень на макушке — высокий, поперечный, из жесткого конского волоса, похожий на вставшую дыбом гриву.

Время, казалось, замедлилось, превратилось в густую, липкую смолу. Пятилетний Идас, выглядывая из-за материнского бедра, видел каждую деталь с пугающей четкостью. Видел глубокие царапины на бронзовых поножах пришельца — память о прошлых битвах. Видел, как в полированной выпуклости нагрудника, выкованного в форме могучей груди, отражаются первые языки пламени, занявшегося на соломенной крыше соседнего дома.

Это были спартанцы. Лакедемоняне. Те, чьими именами пугали детей, когда те не хотели спать. Тени, пришедшие из-за гор, чтобы забрать их землю.

Отец оттолкнул мать назад, к стене. Резко, почти грубо. Схватил со стены свой старый короткий меч-ксифос, висевший там как память о юности деда. В больших, рабочих руках, привыкших к мирному труду, к рукояти плуга и топорищу, это оружие казалось нелепым, почти игрушечным.

Идас видел, как мелко дрожит кончик лезвия в руке отца. Не от трусости. От понимания. Защитник торопился. Он знал. Он уже всё знал.

Спартанец переступил порог. Молча. Без боевого клича. Без звериной ярости. Просто шаг. Тяжелая сандалия, подбитая железными гвоздями, с хрустом опустилась на деревянный пол дома, оскверняя его неприкосновенность. В этом молчании было больше ужаса, чем в любом крике. Это была не битва. Это была работа.

Отец бросился на него.

Не пытался фехтовать. Не пытался красиво убить этого закованного в бронзу гиганта — понимал, что короткий, плохо заточенный клинок не пробьет этот доспех. Хотел лишь одного: сдвинуть бронзовую гору. Навалиться всем весом, пожертвовать жизнью, телом, чтобы на одну секунду открыть проход. Дать жене и сыну крошечную, узкую щель, чтобы проскользнуть к выходу, в спасительную темноту.

Удар копья Идас даже не увидел. Оно двигалось слишком быстро для детских глаз, как жало змеи. Быстрый, скупой выпад из-за щита.

Отец вдруг запнулся на середине шага. Вся яростная сила движения исчезла, погасла мгновенно, как задутая на ветру свеча. Мужчина согнулся пополам, словно получил чудовищный удар в живот невидимым тараном.

Из спины, с мерзким, чавкающим звуком разрывая прочную ткань туники и живую плоть, выросло широкое, окровавленное листовидное острие бронзового копья.

— Агх... — воздух вышел из легких с долгим, сиплым свистом, похожим на стон старых мехов.

Но защитник не упал. Совершив невозможное, разжал пальцы, позволив бесполезному мечу звякнуть об пол, и обеими руками вцепился в древко, торчащее из груди. Ладони, мгновенно перепачканные собственной горячей кровью, побелели от нечеловеческого напряжения. Ноги скользили по полу в красной луже, которая стремительно расползалась по доскам, но он стоял.

Отец держал копье. Блокировал оружие собой, превращая свое умирающее тело в капкан, в живой заслон, не давая спартанцу выдернуть древко и сделать еще один шаг.

— ...ги...те... — В горле у него заклокотало красными пузырями. Глаза, полные слез, боли и бесконечной любви, искали Идаса. Он пытался крикнуть «Бегите», но кровь уже заполнила горло.

Спартанец, стоявший напротив, даже не дрогнул. Просто сделал короткое, резкое движение плечами, уперся ногой в упавшую дверь для упора и с силой рванул копье на себя.

Хватки умирающего не хватило. Отец рухнул лицом вниз. Тяжело, глухо, как падает мешок с зерном. Ударился лбом о доски, которые сам когда-то стелил. Тело дернулось один раз в последней конвульсии. Пальцы поскребли пол, оставляя красные борозды, и медленно, страшно разжались.

Идас открыл рот, чтобы закричать. Набрал полные легкие горячего, пропитанного пылью воздуха, но крика не получилось. Только сиплый, сдавленный свист. Горло сжало спазмом, словно чья-то холодная рука перекрыла дыхание. Ужас был слишком велик для маленького тела, он не помещался внутри.

Мать подхватила его. Сжала так сильно, что Идасу показалось, будто хрустнули тонкие ребра. Она не кричала. Женщина метнулась к черному ходу, прочь от неподвижного тела, которое еще минуту назад было самым сильным и добрым человеком в мире Идаса.

Они вывалились в ночь, и ночь ударила их жаром.

Амфея горела. Это был не уютный, домашний огонь в очаге, на котором мать пекла лепешки. Это был первобытный Хаос. Ревущий, голодный зверь пожирал сухие соломенные крыши, плевался снопами искр в черное небо, которое теперь стало грязно-оранжевым, как гноящаяся рана. Жар ударил в лицо физической волной, опалив ресницы и мгновенно высушив губы.

Узкая, извилистая улица, где Идас знал каждый камень, была заполнена едким дымом и мечущимися тенями. Мир сошел с ума. Люди бежали. Соседи, которых Идас знал по именам, превратились в безумные, вопящие силуэты. Кто-то споткнулся и упал, и толпа побежала прямо по нему, не замечая криков. Где-то выла собака, запертая в горящем сарае, и этот вой пробирал до костей.

А между ними, разрезая хаос толпы, как холодные ножи разрезают масло, шагали бронзовые фигуры.

Они не бежали. Не кричали. Двигались строем, парами и тройками, закрывшись щитами. Слаженно. Жутко. Убивали без гнева, без жалости, без ненависти. Деловито, как крестьяне косят высокую траву. Удар копьем — шаг. Удар кромкой щита — шаг. Добивание лежащего — шаг. Никаких лишних движений. Это была не битва. Это была жатва. И колосьями были люди.

Мать тащила Идаса через проулок, петляя между домами, пытаясь найти тень. Она перепрыгнула через разбитые горшки с маслом, которые растеклись по дороге скользкой жижей. Переступила через чье-то тело, лежащее лицом в пыли. Идас успел заметить знакомую вышивку на хитоне — это была тетушка Хлоя, которая всегда угощала его медом. Теперь она не двигалась, а ее седые волосы были красными.

Дым разъедал глаза. Слезы текли по щекам Идаса ручьями, смешиваясь с сажей, превращая лицо в грязную маску. Он задыхался, кашлял, ноги заплетались, но мать тащила его вперед с силой, которой у нее никогда не было раньше.

— Туда! К нижним воротам! — прохрипела она, сворачивая за угол, к складам.

Тупик.

Высокая каменная стена соседского амбара, сложенная из грубых, тяжелых валунов, перекрыла путь. Раньше здесь был проход, но недавно его заложили камнем. Мать забыла. В панике, в ужасе она забыла.

Она замерла. Женщина загнанно дышала, воздух со свистом и хрипом вырывался из груди. Озиралась по сторонам, как загнанная лань, ищущая спасения для детеныша, но выхода не было. Стена огня позади, стена холодного камня впереди.

— Тише, — зашептала она, и голос дрожал, срываясь на плач. Схватила Идаса за плечи и с силой затолкала его себе за спину, вжимая в самый темный угол, где сходились стены. — Тише, мой маленький. Зажмурься. Не смотри. Только не смотри.

Тяжелые шаги за спиной. Хруст-хруст. Сандалии, подбитые железными гвоздями, крошили глиняную черепицу, устилавшую землю. Ритмичный, спокойный звук приближающейся смерти.

Идас не послушался. Не зажмурился. А выглянул из-за материнского бедра, цепляясь побелевшими пальцами за ее хитон.

Тот самый воин. Тот, что был в их доме. Огромный, с черно-белым гребнем, похожим на зебру. На копье уже не было крови — видимо, вытер или бросил, оставив в чьем-то теле. Теперь в руке был короткий, широкий меч-ксифос, тускло блестевший в свете пожара.

Он подошел близко. Идас почувствовал запах. От спартанца пахло резким мужским потом, чесноком, оружейным маслом и сырым железом — запахом свежей крови. Этот букет запахов врезался в память мальчика навсегда, став ароматом его будущих кошмаров.

Мать раскинула руки в стороны, закрывая собой сына, создавая живой, хрупкий барьер из плоти и ткани против бронзы и стали. Дрожала всем телом, колени подгибались, но голову не опустила. Дочь свободного народа смотрела прямо в черную щель шлема.

— Не трогай, — прошептала она. Голос срывался на визг, но в нем была последняя, отчаянная сталь материнства. — Возьми всё. Дом. Меня. Золото. Ребенка не трогай. Он маленький. Он никому не нужен.

Спартанец остановился в шаге от нее. Возвышался над ней, как скала. Смотрел на женщину сверху вниз через узкие прорези бронзовой маски. Равнодушно. Без интереса. Без жалости. Так мясник смотрит на глупую овцу, которая в панике мечется по загону и мешает пройти к следующей жертве. В его позе не было угрозы — только скука воина, знающего свое дело.

Он даже не поднял меч. Зачем тупить лезвие о мягкую плоть?

Спартанец просто толкнул ее щитом. Лениво, экономя силы, но используя весь чудовищный вес своего тела и тяжесть бронзы.

Тяжелый бронзовый край щита с размаху врезался матери в лицо.

Этот звук — влажный, отвратительный хруст ломающейся кости, похожий на звук падения спелого арбуза, — был громче рева огня. Громче криков умирающего города. Громче собственного сердца Идаса.

Мать отбросило назад. Она ударилась затылком о каменную кладку стены. Звук был глухим и окончательным. Женщина сползла вниз по камням, оставляя на них широкий, темный красный мазок.

Голова неестественно подвернулась к плечу под страшным, невозможным углом. Шея была сломана. Глаза были широко открыты, но в них уже ничего не было. Ни страха, ни любви. Они смотрели сквозь Идаса, в никуда. В пустоту.

Идас остался один. Мир сузился до размеров этого грязного тупика. Между ним и бронзовым чудовищем больше никого не было. Ни отца, ни матери. Ни богов.

По ногам потекло горячее. Штаны намокли. Мальчик описался от животного ужаса, даже не заметив этого. Ноги стали ватными, колени подогнулись, и он осел в грязь, вжавшись спиной в холодный камень.

Воин шагнул к нему. Вблизи казался еще огромнее, закрывая собой горящее небо. Протянул руку в кожаной латной перчатке, покрытую пятнами чужой, уже подсыхающей крови, чтобы схватить мальчика за шиворот, как нашкодившего щенка. Взять добычу.

И тут внутри Идаса что-то оборвалось. Словно лопнула тонкая, натянутая жила, державшая детский разум в рамках реальности. Мир стал слишком страшным, слишком несправедливым, чтобы в нем просто бояться. Чаша переполнилась и опрокинулась.

Не герой. Не «волчонок». Пятилетний ребенок, чей рассудок помутился от горя. Душа надломилась.

Он заверещал. Тонко, противно, на одной высокой, режущей уши ноте. Это был визг загнанной в угол крысы, которой некуда бежать и которой больше нечего терять.

И он бросился вперед. Не убегать. Бежать было некуда. Атаковать.

Мальчик врезался головой в колено воина — твердое, защищенное бронзой. Удар оглушил, но не остановил. Идас обхватил массивную ногу спартанца слабыми руками и вцепился зубами прямо в лодыжку, там, где заканчивался понож и начиналась кожаная сандалия. Кусал изо всех сил, до скрипа челюстей, желая прокусить кожу, добраться до мяса, причинить хоть каплю боли этому монстру.

И одновременно начал бить кулаком — тем самым правым кулаком, в котором всё еще был зажат его секрет, его сокровище. Ржавый наконечник стрелы.

Бил слепо. Куда попало. Царапал бронзу поножа, рвал кожаные ремни креплений, бил по грубой, дубленой коже воина.

— А-а-а-а-а! — визжал он, захлебываясь, брызгая слюной, размазывая сопли и слезы по запыленному доспеху врага. Ничего не видел перед собой, кроме бронзы и ненависти.

Воин, явно не ожидавший нападения от «добычи» размером с собаку, вздрогнул. Сам того не желая, дернул ногой, пытаясь стряхнуть с себя это визжащее недоразумение.

Резкое движение. Острая, зазубренная грань древнего наконечника, зажатого в детском кулаке, сорвалась с бронзы и с силой полоснула по открытой части икры спартанца, прямо над пяткой.

Брызнула кровь. Темная, густая.

Спартанец замер. Медленно, словно не веря своим глазам, посмотрел вниз. На длинную, кровоточащую царапину на ноге. Потом перевел взгляд на визжащий, грязный комок у своих ног, который отлетел в грязь от толчка, но тут же пополз обратно, шипя и пытаясь укусить снова.

К ним из дыма вышел второй воин. В одной руке он держал чадящий факел, в другой — окровавленный меч.

— Добей щенка, Эвримах. — Голос звучал глухо и устало из-под шлема. — Идем дальше. Мы еще не закончили зачистку верхней улицы. Там могут прятаться способные носить оружие.

Эвримах — тот, кого укусил Идас, — не ответил сразу. Медленно наклонился. Огромная рука в железной перчатке накрыла голову Идаса. Спартанец рывком схватил мальчика за волосы, отрывая от земли и поднимая в воздух, к своему лицу. Идас задохнулся от боли, задрыгал ногами, повиснув в полуметре от земли. Но не зажмурился. Перестал кричать. Шипел, глядя прямо в черную прорезь шлема, готовый плюнуть в эту бездну.

Из темноты прорезей на него смотрели два холодных серых глаза. В них не было гнева. В них не было желания убить. В них разгорался странный, пугающий интерес.

— Гляди-ка. — Голос Эвримаха был сухим и шершавым, как песок в пустыне. Он звучал приглушенно из-за металла. — Не плачет. Не молит о пощаде. Кусается.

— Это мусор. Мессенская грязь, — равнодушно отмахнулся второй, поворачиваясь, чтобы уйти. — Кончай с ним. Закон есть закон. Никаких свидетелей, никаких сирот.

Эвримах не ответил. Перевел взгляд с кровоточащей царапины на своей ноге — первой раны за эту ночь — на изломанное, кукольное тело матери у стены. Потом снова на дрожащего, сопливого мальчишку, который висел в руке, извиваясь, как бешеный зверек, но всё еще судорожно сжимал в кулаке окровавленную ржавую железку.

— Мои сыновья умерли в колыбели, — вдруг тихо произнес спартанец. Эти слова прозвучали странно посреди горящего города. — Слабые. Они не пережили даже первой зимы. Слизь, а не дети.

Встряхнул Идаса, проверяя на прочность. Мальчик лишь оскалился, обнажая зубы.

— А этот... Посмотри на него. — Эвримах повернул голову к соратнику. — Ему пять лет. И он пустил кровь гоплиту. В этой грязи больше огня, чем во всей нашей казарме.

— Ты с ума сошел, — второй воин попятился, опуская факел. — Это враг. Это грязная кровь. Эфоры не позволят. Убей его.

— Я — спартиат! — рявкнул Эвримах так, что пламя факела дрогнуло. — Моя воля в моем доме — закон. Я заберу то, что хочу. Боги забрали у меня детей, но сегодня Арес, смеясь, послал мне волка.

Разжал пальцы, но не бросил мальчика на землю. Перехватил его поудобнее, прижимая к левому боку, под защиту щита. Потом резким движением сорвал с плеч тяжелый красный плащ — символ спартанской власти — и накрыл им Идаса с головой.

Темнота накрыла мальчика. Запах пота, крови и шерсти окутал его плотным коконом.

— Ты пойдешь со мной, волчонок, — прошептал воин, наклоняясь к свертку. И голос звучал как приговор, страшнее смерти. — Я заберу тебя. Я дам тебе имя. Я выкую из тебя то, чего не хватает Спарте — чистую, дикую ярость. Или я сломаю тебя и выброшу псам.

Идас затих в душной темноте шерстяного плаща. Он ударялся о жесткое бедро воина при каждом шаге. Не понимал слов «честь» или «воспитание». Не знал, что жизнь только что была куплена ценой ненависти. Знал только одно: его несут прочь от матери. Несут прочь от дома, который догорает позади.

Его усыновил убийца. Его назвали «волком». Но кулак под плащом он так и не разжал.

Ржавый металл древнего наконечника впился в ладонь до мяса, смешивая кровь мифических героев с его собственной. Эта острая, пульсирующая боль была единственным, что осталось у него от прежней жизни. И эта боль стала его клятвой.

Он не знал слов. Он не знал, сколько лет пройдет. Но сжимая ржавое железо, он знал одно: этот запах. Запах убийцы. Он запомнит его. И когда он станет большим, как этот волк, он вгрызется ему в горло. По-настоящему.