Хроники Корректора

Он умер в четверг, в 14:23 по московскому времени.

Сердце остановилось внезапно — даже не пикнул кардиомонитор, просто зеленая линия на экране дернулась в последний раз и застыла ровной полосой, похожей на горизонт в штиль. Врачи реанимационной бригады еще двадцать минут пытались запустить его снова, вгоняли в вены адреналин, прожигали разрядами дефибриллятора иссушенную старостью грудь, но тщетно. Алексей Николаевич Градов уходил тяжело, не желая сдаваться, но организм, проработавший без сбоев восемьдесят три года, принял окончательное решение.

Или не принял.

Потому что в 14:24, ровно через минуту после клинической смерти, в палате реанимации городской клинической больницы № 67 произошло то, что позже спишут на сбой электропроводки и преклонный возраст здания. Лампы дневного света мигнули раз, другой, а потом погасли вовсе, погрузив помещение в полумрак декабрьского вечера. За окном валил снег — тяжелый, мокрый, московский. Тот самый снег, который он помнил с детства, пахнущий выхлопными газами и мандаринами, хотя до Нового года оставалось еще две недели.

Алексей не чувствовал тела.

Это было странное состояние — не полет, не сон, а скорее присутствие. Он видел склонившихся над ним врачей, видел собственное лицо, обтянутое пергаментной кожей, седые волосы, прилипшие ко лбу, открытый рот, в который еще минуту назад была засунута интубационная трубка. Видел суету медсестер, слышал обрывки фраз:

— Давление не фиксируется...

— Зрачки не реагируют...

— Время смерти — четырнадцать двадцать три...

"Я здесь", - хотел крикнуть он, - "Я все еще здесь, черт вас возьми!"

Но голоса не было. Была только темнота, наступающая со всех сторон, и странное ощущение движения — будто он падает в глубокий колодец, стенки которого сложены из книг, газет, фотографий и кинопленки. Мелькали лица: мать, отец, погибший в Афгане старший брат, первая жена, вторая жена, дети, внуки... Все проносилось мимо с бешеной скоростью, закручиваясь в воронку.

А потом — удар.

Резкий, болезненный, заставивший его рефлекторно вдохнуть. Воздух был холодным и каким-то... другим. Он пах не больничной стерильностью и хлоркой, а машинным маслом, табачным дымом «Примы» и дешевым одеколоном «Шипр».

Градов открыл глаза.

Над ним был низкий побеленный потолок с длинной трещиной, идущей от люстры к углу. Люстра была старой, с тремя плафонами в форме тюльпанов, один из которых разбит и заткнут газетой. Газета... Он прищурился, пытаясь разглядеть заголовок. «Правда». Дата мелькнула обрывком: «... октября 1978 года».

Сердце, которое только что остановилось в реанимации, забилось где-то в горле тяжелыми, гулкими ударами.

Он попытался пошевелить рукой. Рука послушалась. Худая, бледная, с въевшимся мазутом под ногтями. Не его рука. Его руки были старческими, с пигментными пятнами и вздутыми венами. Эта рука была молодой, лет тридцати, не больше.

Градов сел на кровати. Скрипнули пружины. Тело слушалось плохо, как после долгой болезни, но это было "другое" тело. Легкое, сильное, с ноющей болью в пояснице — видимо, бывший владелец много сидел или поднимал тяжести.

Комната была маленькой, метров двенадцать, заставленной старой мебелью: платяной шкаф с зеркалом в трещине, письменный стол, заваленный чертежами и папками, этажерка с книгами. На стене — ковер с оленями, обязательный атрибут советского мещанского уюта семидесятых. На подоконнике — герань в глиняном горшке.

Взгляд упал на зеркало.

Из мутноватой амальгамы на него смотрел незнакомец. Лет тридцати с небольшим, русые волосы, зачесанные назад, высокий лоб, глубоко посаженные серые глаза с красными прожилками от недосыпа, тонкие губы. Лицо интеллигента-неудачника, каких тысячи в НИИ и КБ по всей стране.

— Твою ж дивизию, — прошептал Градов голосом, который был чуть выше и звонче его собственного.

Он знал это лицо. Он видел его на старой, выцветшей фотографии в архиве Академии наук, в деле, которое было рассекречено только в 2015 году. Это был Юрий Игнатьевич Орлов, младший научный сотрудник Госплана СССР, специалист по экономическому планированию легкой промышленности, исчезнувший в 1979 году при загадочных обстоятельствах. По официальной версии — утонул на рыбалке. По неофициальной, которую Градов читал в тех самых архивах — его убрали свои же за слишком точные прогнозы, которые не понравились высокому начальству.

Градов медленно поднял руки и ощупал лицо. Чужое лицо. Чужое тело. Чужое время.

На тумбочке у кровати лежали часы — «Победа» на кожаном ремешке, показывающие половину седьмого утра. Рядом — паспорт в красной обложке. Он открыл дрожащими пальцами. Орлов Юрий Игнатьевич, 1947 года рождения, прописан в Москве, улица Строителей, дом 25, квартира 12.

— Строителей, — хрипло рассмеялся Градов. — Ирония судьбы, твою мать. Или с легким паром?

Воспоминания хлынули лавиной. Но это были не его воспоминания. Они врывались в мозг помимо воли, наслаиваясь на его собственные, путая даты, имена, события. Юрий Орлов вставал в шесть утра, пил чай с бутербродом с ливерной колбой, ехал на троллейбусе до станции метро «Сокол», потом на метро до «Площади Дзержинского», входил в серое здание Госплана, где просиживал штаны до позднего вечера, перебирая цифры, которые никто никогда не проверял.

Орлов был гением. Градов понял это сразу, когда в его голове начали всплывать обрывки аналитических записок, которые писал этот человек. Он видел то, чего не видели другие — корреляцию между ростом цен на нефть и стагнацией промышленности, зависимость между инвестициями в машиностроение и падением производства товаров народного потребления. Он пытался бить тревогу, писал докладные записки на имя председателя Госплана Байбакова, но те тонули в бюрократическом болоте, спускались на уровень ниже, переписывались, теряли смысл и ложились под сукно.

Последнее, что помнил Орлов — пятничный вечер, он сидел на кухне с соседом, пил портвейн и жаловался на жизнь. Потом резкая боль в затылке, вспышка и темнота. Инсульт. В тридцать один год. Крепкий организм не выдержал нервного напряжения и постоянного недосыпа.

— Ты умер, Юра, — сказал Градов своему отражению. — А я, кажется, родился заново. Только вот зачем?

Он встал, прошелся по комнате. Половицы скрипели. Под ногами — потертый палас. На столе, среди бумаг, лежала пачка сигарет «Новость» и зажигалка. Он не курил уже лет сорок, но руки сами потянулись. Закурил, закашлялся — табак оказался крепким и вонючим. Открыл форточку. В щель потянуло холодным октябрьским воздухом.

1978 год.

Он знал этот год. Знал досконально, как историк-советолог с мировым именем, автор двенадцати монографий и сотен статей. 1978-й — пик застоя. Брежнев уже стар, болен, но цепляется за власть. Нефть приносит рекордные доходы, которые проедаются на бессмысленных стройках века и дотациях братским режимам. Армия увязла в Афганистане? Нет, пока еще нет. Ввод войск будет через год, в декабре 1979-го. Еще есть время.

Градов-Орлов затушил сигарету о консервную банку, приспособленную под пепельницу. Мысли лихорадочно заметались.

"Что я могу изменить? Я — мелкий клерк, цифровой раб. Мое слово ничего не значит. Но я знаю будущее. Я знаю, что произойдет с этой страной через десять, двадцать, тридцать лет. Я видел пустые прилавки 1990-го, я видел расстрелянный Белый дом, я видел чеченскую войну и дефолт. Я знаю, кто из нынешних секретарей обкомов станет президентом независимых республик и развалит Союз."

В голове начала выстраиваться схема. Нельзя бить в лоб. Нельзя писать прямо: «Товарищ Брежнев, вы умрете через четыре года, а Афганистан станет нашей Вьетнамом». За такие «прогнозы» — либо в психушку, либо в расход. Надо действовать тоньше. Через цифры. Через экономику. Через Госплан.

Он подошел к столу и начал перебирать бумаги. Отчеты за третий квартал. Легкая промышленность. Текстиль. Обувь. Цифры были унылыми: план не выполнен, оборудование изношено на 70 %, фонд заработной платы перерасходован, а продукция, которая все же выходила с конвейеров, не находила сбыта — никто не хотел покупать уродливые ботинки и ситцевые платья в цветочек, когда по телевизору показывали иностранные фильмы с модно одетыми актерами.

И тут его осенило.

Нефть.

В 1978 году цены на нефть на мировом рынке росли как на дрожжах. Иранская революция только начиналась, шаха Пехлеви шатало, и вскоре нефть подскочит до немыслимых 40 долларов за баррель. Москва ликовала — валюты полно, можно покупать зерно, трубы, станки. Но никто не думал, что это надолго. Никто не закладывал в планы сценарий падения цен.

Градов знал: в 1986-м грянет обвал. Нефть рухнет до 10 долларов, и экономика, привыкшая к жирным нефтедолларам, рухнет следом.

"Надо бить в эту точку. Надо заставить их диверсифицировать экономику сейчас, пока есть деньги. Но как убедить стариков из Политбюро, которые мыслят категориями пятилеток?"

Он сел за пишущую машинку — старую «Украину» с западающими клавишами. Вставил чистый лист. Задумался. Писать докладную на имя Байбакова бессмысленно — Байбаков сам был из старой гвардии, лауреат Сталинской премии, он верил в планирование как в религию.

Нужен кто-то другой. Кто-то из нового поколения, кто понимает, что старая модель изжила себя. Кто-то умный, хитрый и достаточно высокопоставленный.

Андропов.

Юрий Владимирович Андропов, председатель КГБ. В 1978 году он еще не генсек, но уже один из самых влиятельных людей в стране. Умен, начитан, знает языки, понимает реальное положение дел. К тому же — параноидально боится заговоров и ценит информацию.

"Если я смогу доставить ему аналитику, которая сбудется... Хотя бы один точный прогноз... Он заинтересуется."

Градов начал печатать. Одним пальцем, потому что другой способ печати в этом теле не предусматривался.

«Аналитическая записка о тенденциях развития нефтедобывающей отрасли Ближнего Востока и возможных последствиях для экономики СССР».

Он писал жестко и прямо, как не писали в те годы: «Иран находится на пороге революции. Падение режима Пехлеви приведет к временному дефициту нефти на мировом рынке и скачку цен до 35-40 долларов за баррель, что создаст иллюзию неограниченных валютных ресурсов. Однако через 5-7 лет произойдет перенасыщение рынка, начнется разработка новых месторождений в Северном море и на Аляске, страны ОПЕК утратят монополию. К 1985-1986 годам цена упадет до 15 долларов и ниже. СССР, не вложивший нефтедоллары в модернизацию машиностроения и легкой промышленности, окажется перед лицом системного кризиса...»

Он привел цифры. Графики, которые помнил наизусть. Ссылки на аналитические отчеты западных агентств, которые в СССР были недоступны, но могли бы быть добыты разведкой.

Закончил уже под утро. Руки дрожали, глаза слезились. Семь листов убористого текста.

Как передать? Самому идти на Лубянку — самоубийство. Сослуживец, знакомый, у которого брат в КГБ? Рискованно. Но выхода нет. Оставить записку в почтовом ящике? Бред.

Он вспомнил: у Орлова был институтский товарищ, который после аспирантуры ушел работать в Комитет. Не в наружку, так, в аналитический отдел. Фамилия? Круглов? Крючков? Нет, Круглов. Иван Круглов. Они вместе защищали диплом, потом потерялись из виду. Но адресок в старой записной книжке сохранился.

Градов нашел записную книжку — потрепанную, с оторванной обложкой. Круглов И.С., телефон 222-35-41, пометка: «Иван, с 18 до 20».

Он решился. Набрал номер. Гудки шли долго, на том конце сняли трубку сонным голосом:

— Слушаю.

— Ваня? Это Юра Орлов. Из Госплана. Помнишь? Мы с тобой...

— Юрка! — голос на том конце оживился. — Ты где пропал? Сколько лет, сколько зим! Как сам?

— Ваня, дело есть. Серьезное. Надо встретиться.

Пауза. Круглов, видимо, оценивал интонации.

— Что за дело?

— Не по телефону. Давай сегодня, в семь, в «Национале». В кафе. Я угощаю.

— В «Национале»? — усмехнулся Круглов. — Ты что, миллионер?

— Ваня, это очень важно. Приходи.

— Хорошо. Приду.

Градов положил трубку. Сердце колотилось. Теперь надо было привести себя в порядок и дожить до вечера.

Он побрился опасной бритвой — чудом не порезался, руки все еще не слушались. Надел единственный приличный костюм — темно-синий, кримпленовый, страшно модный в те годы. Повязал галстук. Посмотрел в зеркало. Из отражения смотрел молодой тридцатилетний мужчина с затравленным взглядом.

— Ну, с богом, — сказал он себе.

Выходя из подъезда, он увидел то, что заставило его сердце сжаться. На скамейке сидел сосед, дед Семеныч, и читал газету «Известия» за 15 октября 1978 года. На первой полосе — портрет Брежнева, вручающего орден Ленина какому-то заводу. И маленькая заметка в углу: «Визит председателя КНР Хуа Гофэна в Румынию».

Китай еще не начал реформ. Вьетнам еще не вошел в Камбоджу. Афганистан еще не знает слова «шурави». Все впереди.

Градов глубоко вздохнул и шагнул в утро 1978 года.