Хроники кухонного волхва или Как Дед Мороз открывал огурцы головой

Иван Семёнович, в этот вечер — Дед Мороз Местного Разлива, считал, что повидал всё. Разбушевавшегося малыша, обозвавшего его «лысым пнём в дурацкой шапке». Пьяного отца семейства, предложившего Снегурочке (пенсионерке Люде из пятого подъезда) «проверить санки на прочность». Но такого сюрреалистического тупика ещё не было.

А началось с усов. Купленные за сто девяносто рублей в «Всё для праздника», они напоминали шерсть ондатры после сильного стресса. Липучки уже к третьему подъезду жили своей жизнью.

Анна Петровна, императрица ТСЖ, открыла дверь не одна. Рядом маячил супруг Борис Матвеевич — с лицом вечного удивления и трёхлитровой банкой маринованных огурцов в руках.

— Вот, Мороз, кстати! — прогремела она, оттаскивая Ивана Семёновича в сторону. — Заходи, не задерживай. У меня оливье в критической фазе. А ты, Борис, делом займись.

Кухня была центром управления полётами. Властвовала огромная эмалированная кастрюля цвета слоновой кости. Пар стелился аппетитным туманом.

Иван Семёнович затянул положенное:

— С Новым годом, Анна Петровна, с новым…

— С новым долгостроем по газификации, знаю, — отрезала она, помешивая лопаткой. — Конфетку давай, внуку передам. Он в армии.

В этот момент левая липучка сдалась. Усы съехали набок — Дед Мороз стал пиратом-неудачником.

Анна Петровна фыркнула:

— И чего ТСЖ всегда самых ободранных нанимает?

Щёки под бородой запылали. Надо поправить. Сейчас. Он шагнул к раковине — и забыл про валенки на скользкой плитке.

Нога уехала вперёд. Тело откинулось. Рука в панике вцепилась в ручку кастрюли на краю стола.

БДЫНЬ!

Кастрюля кувыркнулась. Иван Семёнович — за ней. Лицом вниз, навстречу белому эмалированному дну.

Удар. Тьма. Густая майонезная прохлада хлынула за воротник, в уши, в нос.

Тишина. Только бульканье оливье.

— Что за безобразие?! — взревела Анна Петровна.

Иван Семёнович попытался выдернуть голову. Не вышло. Кастрюля села идеально.

Из эмалированной темноты донёсся глухой стон.

— Борис! Иди! У нас Дед Мороз в салате увяз!

Борис Матвеевич возник в дверях с банкой. Осмотрел: жена красная от гнева, Дед Мороз торчит из кастрюли как побег кулинарного монстра, лужа на полу.

— Видишь? Антисанитария! Вытащи!

Борис поставил банку, обхватил кастрюлю.

— Раз-два, взяли!

Рванул. Мир вздрогнул. Шея хрустнула.

— Не идёт.

— Тяни сильнее!

Они дёргали вразнобой, раскачивая Ивана Семёновича маятником. Внутри понеслись звёзды.

— Стойте! — крикнула Анна Петровна. — Ватник измажет. Борис, тащи в ванную.

Мысль о переноске в кастрюле придала адреналина. Иван Семёнович заворочался:

— Ннада! Ннада так!

— Чего мычит?

— Может, салат жалко. Ладно, оставь.

Пауза. Он стоял посреди кухни — в кастрюле, промокший.

Мир сузился до тёмного металла. Из зала — деланный смех и «Борис, не жми, печенье крошишь!».

Он один. В пахнущей хреном и поражением скорлупе.

И осенило: стать предметом. Не шевелиться.

Он замер. Как двадцать лет назад на вахте у «Электроприбора». Тогда охранял социалистическую собственность, теперь — репутацию.

— Борис, может, он того? От удара?

Борис ткнул в ватник.

— Тёплый. Но не двигается.

— Поставь в угол, к холодильнику. Пусть отходит.

Борис отволок его, оставив жирные полосы.

— Открой огурцы наконец. Год в рассоле.

— Не открывается. Крышка намертво.

— Давай сюда.

Анна Петровна била банкой об стол. Борис — ножом. Тщетно.

— Знаешь что, — опасно сказала она. — У Мороза голова защищена. Кастрюля крепкая.

Тишина.

— Анна, ты что?

— Стучи банкой по кастрюле. Сорвёт резьбу.

— Он же человек!

— По-доброму! В отключке — не почувствует.

Шаги. Борис пробормотал:

— Прости, брат…

БА-АММ! Удар в висок. Гул внутри черепа.

— Сильнее!

БДЫНЬ! Эмаль завибрировала.

Иван Семёнович застонал — стон утонул.

Третий. Четвёртый. Борис вошёл в ритм.

И вдруг — привык. Тело адаптировалось. Он стал амортизатором между банкой и кастрюлей.

Пятый не случился.

Хлопок.

— Открылась! — торжественно объявила Анна Петровна. — Молодец. Пойдём, «Голубой огонёк» начинается.

Шаги затихли.

Иван Семёнович медленно повернул голову. Кастрюля поддалась — удары сработали как массаж.

Он сполз по холодильнику, нащупал тряпку валенком и рванул вверх.

ПШЫЩЬ!

Свет. Воздух.

Он стоял, держа кастрюлю как трофей, с горошком на лбу.

Из зала:

— Борис, кажется, твой Мороз оттаял.

Иван Семёнович метнулся к двери, схватил мешок и вылетел на лестницу.

На улице мороз щипал щёки. Куранты били. Снег валил.
Он сорвал шапку, стёр майонез и горошину. И рассмеялся — сначала тихо, потом в голос, до слёз, до икоты.
Глянул на девятый этаж: свет, мишура, чужой праздник.
А на улице — шёл его.
Усы примёрзли к щекам. Намертво. Крепко.
Он взвалил мешок на плечо и пошёл — просто шёл по снегу, чувствуя себя не неудачником, а волхвом, прошедшим через кухонное чистилище и вышедшим сухим. Ну, почти.