Хроники механического города: День, когда машины перестали ждать

Глава 1. Запах угля и чужая жизнь

Сначала не было ни зрения, ни мыслей — только тьма, плотная, как сукно, и в этой тьме что-то медленно начинало двигаться, расслаиваться, будто мир вспоминал, как ему существовать. Сознание возвращалось не вспышкой, а тяжёлым, вязким приливом.

Первым явился запах.

Он не просто ощущался — он навалился. Угольная пыль, горячее масло, влажное железо, от которого тянуло ржавчиной и паром. Воздух был густым, насыщенным, почти осязаемым; казалось, его можно зачерпнуть ладонью, как воду. Так пахнут старые машинные залы — не музейные, вылизанные для публики, а настоящие, где железо работает десятилетиями и впитывает в себя человеческий труд.

Я ещё не открыл глаз, но уже знал: здесь что-то движется.

Потом пришёл звук.

Не один — множество.

Глухой, мерный ритм где-то под полом, словно там вращался огромный вал. Металлическое постукивание — нерегулярное, но уверенное, как дыхание механизма. Где-то шипел пар, вырываясь сквозь клапан; дальше скрипела передача, и этот скрип был не тревожным, а рабочим — так скрипят вещи, которые делают своё дело и не собираются останавливаться.

Всё вокруг функционировало.

Всё двигалось.

И всё это было слишком близко.

Я открыл глаза.

Надо мной оказался потолок — низкий, закопчённый, пересечённый толстыми балками. На одной из них висел железный крюк с цепью; на цепи покачивалась массивная деталь, отбрасывая медленную тень. Свет падал неровный, желтоватый, живой. Не холодный, не электрический. Пламя. Обычная лампа — стекло в копоти, фитиль, дрожащее свечение.

Я резко сел.

Мир качнулся. В висках ударило так, будто я слишком быстро поднялся после долгой болезни. Руки отозвались с задержкой, будто принадлежали не мне, а кому-то, кто действовал через мгновение после моей команды.

И в это самое мгновение пришло чувство — ясное, холодное, без слов: это не моё место.

Я не знал, где нахожусь. Но знал, что не должен быть здесь.

Я опустил взгляд на собственные руки.

И замер.

Ладони выглядели неправильно. Не так, как я привык. Кожа — грубая, потемневшая, с въевшимися складками, словно её годами не щадили ни работа, ни жара. Пальцы шире, суставы массивнее. На тыльной стороне — старые ожоги, белёсые пятна, которых я не помнил. Под ногтями — чёрная смазка, въевшаяся так глубоко, что её не взять ни водой, ни мылом.

Я медленно сжал кулак.

Мышцы откликнулись уверенно. Слишком уверенно. Так двигается рука человека, который всю жизнь поднимает тяжёлые детали, а не сидит за столом.

Я разжал пальцы. Снова сжал. Повернул кисть.

Чужое.

Я попытался встать.

Тело поднялось без колебаний, словно знало, как это делается, — но ощущение было таким, будто я управляю сложной машиной, к которой не имею инструкции. Центр тяжести ощущался иначе, шаг выходил шире, чем я ожидал. Ноги сами находили опору, а сознание лишь поспевало за ними.

Движения были не моими. Слишком тяжёлыми. Слишком точными.

Это тело умело жить здесь.

Я — нет.

Первая мысль пришла спасительная, почти радостная в своей обыденности:

Травма.

Потом вторая:

Контузия.

Третья:

Инсульт. Потеря памяти. Нарушение восприятия.

Любое медицинское объяснение было лучше любого другого.

— Так… — выдохнул я, стараясь говорить ровно. — Спокойно.

Я попытался вспомнить, что произошло до этого. Где я был. Куда шёл. Кому звонил.

Телефон.

Любая деталь.

Пустота.

Я не знал даже, в каком городе нахожусь.

Пульс резко участился. Я глубоко вдохнул — и тут же пожалел.

Запах масла и угля ударил в лёгкие, как физический толчок. Воздух был горячим, насыщенным, непривычным; он не освежал, а заполнял собой всё внутри, оставляя металлический привкус на языке.

— Спокойно, — повторил я уже вслух.

Голос прозвучал.

Я замолчал.

Он был ниже. Грубее. С хрипотцой, которой раньше не было. Словно я услышал не себя, а кого-то, стоящего рядом.

Я произнёс ещё одно слово — просто чтобы проверить:

— Есть кто-нибудь?

Звук разошёлся по мастерской, ударился о металл, вернулся глухим эхом.

Я слушал.

Этот голос был моим.

И одновременно — совершенно чужим.

Как инструмент, который вдруг оказался в руках, но настроен не под тебя.

Я заставляю себя встать.

Не резко — медленно, поэтапно, как будто проверяю, выдержит ли мир моё движение. Пол под ногами оказывается тяжёлым и надёжным. Он отзывается глухим, деревянным звуком — не бетон, не плитка. Старые доски. Пропитанные чем-то масляным, плотные, словно за годы впитали в себя всю работу, что здесь происходила.

Я делаю вдох. Ошибка.

Воздух густой, горячий, с привкусом угольной пыли.
Но это… настоящий воздух. Не стерильная больничная смесь. Не кондиционированная пустота.

Хорошо. Значит, если это и галлюцинация, то слишком последовательная.

Если это галлюцинация — она подчиняется законам.
Если травма — окружающая среда даст подсказки.
Если я в неизвестном месте — это всё равно техника.

А техника — понятна.

Я цепляюсь за эту мысль, как за поручень в качающемся вагоне.

Начинаю осматриваться уже не как потерянный человек, а как инженер.

Мастерская.

Не декоративная. Не стилизованная. Не «под старину» — рабочая. Настоящая. Та, где не наводят красоту, потому что нет времени на ерунду.

Тиски на верстаке затёрты до матового блеска. На губках — следы сотен зажатых деталей. Их не чистили, их использовали. Медные трубопроводы идут вдоль стен, тяжёлые, с потемневшими швами пайки. Где-то ремонтировали, где-то усиливали — видно по разному оттенку металла.

Я поднимаю голову.

Под потолком медленно вращается огромный распределительный вал.

Широкие ремни уходят от него в стороны, в проёмы стен, передавая движение дальше. В другие комнаты. В другие механизмы. Всё соединено. Всё живёт от одного источника.

И этот источник слышен.

Глухой ритм.
Тяжёлое, размеренное вращение.
Система работает. Не символически — физически.

Я машинально ищу глазами кабели.

И не нахожу ни одного.

Никаких проводов. Никакого пластика. Ни одной знакомой коробки, ни одного современного крепления. Всё — металл, дерево, кожа, тканевая изоляция, пропитанная чем-то смоляным.

Я подхожу ближе к ближайшей машине.

Корпус клёпаный. Толстый. Сделан не ради дизайна — ради прочности. Такие вещи не выбрасывают через десять лет. Их строят на поколение.

Я провожу ладонью по металлу.

Он тёплый.

Не нагретый случайно — рабочий. Внутри идёт движение. Я чувствую вибрацию кожей. Ровную. Уверенную. Без сбоев.

Наклоняюсь, прислушиваюсь.

Чёткий цикл. Повторяемость. Никакой хаотичности.

Это не реконструкция.
Не музей.
Не чья-то игра в прошлое.

Это действующая инженерия.

Причём доведённая до состояния, когда решения принимались не ради красоты, а ради эффективности — годами, десятилетиями, пока всё лишнее не исчезло.

Я выпрямляюсь и слышу собственный голос, будто со стороны:

— Ладно… Просто странная технологическая ветка. Изолированное развитие. Альтернативная индустриализация… бывает.

Слова звучат слишком аккуратно. Слишком научно.

Я повторяю, уже тише:

— Бывает.

И в этот момент понимаю: я говорю это не потому, что уверен. А потому что логика — единственное, что у меня осталось.

Дверь распахивается без стука — резко, так, что ударяется о стену и отзывается в помещении сухим металлическим звоном.

Я вздрагиваю.

На пороге стоит женщина. Лет тридцати, может, чуть больше. Плотное рабочее платье из грубой ткани, рукава закатаны до локтей, на коже — тёмные разводы копоти и масла. Не случайные пятна, а такие, которые уже въелись, стали частью повседневности. Волосы собраны наспех, из-под платка выбились несколько прядей. Движения быстрые, точные — человек привык действовать, а не раздумывать.

Она бросает на меня короткий взгляд, оценивающий, как на механизм, который наконец-то заработал.

— Очнулся? — говорит она так, будто мы расстались всего час назад. — Я уж думала, опять до утра возле магистрали провалялся.

Её голос звучит здесь естественно. Слишком естественно. Как ещё один элемент этого места - такой же привычный, как гул вала под потолком.

Я молчу.

Она делает шаг внутрь, закрывает дверь ногой, даже не оборачиваясь.

— Краус, ты меня слышишь?

Имя ударяет неожиданно. Как если бы в формуле внезапно появился чужой символ.

Краус.

Я автоматически оглядываюсь через плечо. Жду, что за спиной окажется кто-то ещё. Настоящий адресат.

Никого.

Только мастерская. Только я.

— Вы… — начинаю я осторожно, подбирая слова, как будто ступаю по тонкому льду. — Вы меня с кем-то путаете.

Она усмехается. Без злобы — скорее устало.

— Да, конечно. Каждый раз одно и то же. Переработает, потом глядит, как будто впервые меня видит.

Подходит ближе. Слишком близко.

Я замечаю, что она смотрит не просто в лицо — она проверяет. Как проверяют оборудование: не сломалось ли, не повело ли.

— Только сегодня ты бледный какой-то, — говорит она уже внимательнее. — И говоришь странно.

Пауза.

Её взгляд задерживается на моих глазах.

— Ты точно не приложился сильнее обычного?

Вопрос задан буднично, но в нём появляется первая тень беспокойства. И именно это — беспокойство, а не удивление — пугает больше всего. Для неё всё происходящее нормально. Ненормальный здесь — я.

Я смотрю на неё.

Потом — на мастерскую.
На вал под потолком.
На свои руки.

Мозг работает лихорадочно, как перегруженный процессор, перебирая версии одну за другой.

Ошибка идентификации.
Совпадение внешности.
Я действительно похож на какого-то Крауса.
Закрытый объект. Экспериментальная среда.
Медицинское вмешательство. Наркоз. Потеря памяти.

Любая гипотеза лучше той, которую сознание даже не хочет формулировать.

Я заставляю себя выпрямиться. Расправляю плечи — движение получается слишком уверенным, будто тело знает это положение лучше меня.

Нужно говорить спокойно. Рационально. Так, как говорил бы с пациентом. Или с коллегой.

— У меня, кажется, частичная амнезия, — произношу я максимально сухо, почти официально. — Мне нужно понять, где я нахожусь и что произошло.

Она смотрит на меня уже без усмешки.

Несколько секунд — просто молчит. Взвешивает.

— Это ты мне объясни, где ты был, — отвечает она наконец. — Полгорода на ушах, а он лежит в мастерской, как мешок.

В её голосе нет пафоса. Только раздражение человека, которому пришлось разгребать последствия чужой глупости.

Она тяжело вздыхает, проводит ладонью по лбу, оставляя на коже ещё одну полоску копоти.

— Ладно. Вставай. Работы меньше не стало.

Она уже отворачивается, будто разговор закончен, будто всё решено.

На пороге бросает через плечо:

— Если опять что-то забыл — я Марта. Не в первый раз знакомимся.

Дверь снова захлопывается.

Звук гулко прокатывается по мастерской. И остаётся только шум механизмов.

Я стою неподвижно.

Имя «Марта» звучит в голове неожиданно просто. Без странности. Без мистики. Как факт. Марта - человек. И она только что вышла отсюда.

И именно это — самое тревожное.

Я остаюсь один.

Дверь уже перестала дрожать после удара, шаги Марты давно растворились где-то за стенами, а мастерская снова живёт своей жизнью — так, будто моего пробуждения здесь и не было.

Механизмы не замедлились.
Ничто не сделало паузу.
Мир не отреагировал.

Я делаю вдох. Воздух всё такой же тяжёлый, горячий, пропитанный угольной пылью и маслом. Он не даёт отстраниться, не даёт «проснуться по-настоящему». Наоборот — вдавливает в реальность, как давление воды на глубине.

— Ладно… — говорю я уже не кому-то, а просто чтобы услышать звук собственного голоса.

Голос снова звучит чужим.

Я подхожу к верстаку.

Дерево потемневшее, местами вытерто до гладкости. На поверхности — следы работы: царапины, прожоги, круги от горячего металла. Здесь не создавали видимость труда. Здесь работали годами.

На краю лежит инструмент. Я беру его раньше, чем успеваю подумать.

Рука сама знает движение. Пальцы ложатся точно в нужные выемки.
Кисть поворачивается под правильным углом, проверяя баланс, вес, центр тяжести.

Я замираю.

Это… естественно. Слишком естественно. Я не подбирал хват. Не примерялся. Не учился. Тело уже умеет.

И в этот момент меня пронзает холодное, почти физическое осознание: это знание — не моё.

Я не знаю, как называется этот инструмент. Но мои руки знают, как им работать.

Словно я вошёл в чужую мастерскую…и обнаружил, что могу продолжить чужую работу с того же места.

Я резко кладу инструмент обратно. Почти бросаю. Он глухо ударяется о дерево.

— Нет, — тихо говорю я. — Нет.

Слово звучит упрямо. Почти по-детски.

— Никаких «других миров». Никакой мистики и глупой фантастики..

Я выпрямляюсь, заставляю себя дышать ровно. Смотрю вокруг уже не как человек, потерявшийся в кошмаре, а как инженер, попавший на незнакомый объект.

Анализируй.
Наблюдай.
Не делай выводов раньше данных.

Я поднимаю взгляд.

Под потолком медленно вращается распределительный вал. Огромный, тёмный от времени металл движется с ровной, почти торжественной неторопливостью. От него уходят ременные передачи, тяги, шестерни — движение расползается по зданию, как кровоток.

В этом вращении нет ничего фантастического.

Механика.
Передача усилия.
Расчёт нагрузок.

Это можно понять.

— Есть среда, — произношу я вслух, словно составляю отчёт. — Есть технологии. Есть люди.

Я делаю паузу, слушая, как под полом проходит тяжёлый ритм — глухой, уверенный.

— Значит, есть объяснение.

Логика звучит почти убедительно. Почти.

Мастерская гудит. Пар шипит в трубах. Где-то щёлкает клапан. Скрипит ремень.
Железо живёт своей сложной, но понятной жизнью. Ничто не исчезает, не растворяется. Никакая «иллюзия» не даёт трещины.

Я жду.

Секунду. Другую.

Жду, что всё это рассыплется, как декорация, если простоять достаточно долго.

Но мир не собирается исчезать.

И именно это пугает сильнее всего.