Хроники Нантакета: Поющий цинготный хор матроса Финнегана

1.

— Клянусь мачтой и грот-брамселем, Финнеган! Если ты сейчас же не заткнешь свою пасть, я скормлю тебя акулам по частям, начиная с того места, которым ты поешь!

Старый боцман Ржавый Билл, свесившись со своего гамака, яростно тряс кулаком размером с хороший окорок. В душном, смердящем немытыми телами и перегаром кубрике китобойца «Морской Свин» стояла глубокая ночь. Храп команды обычно перекрывал даже скрип шпангоутов, но сегодня спать не мог никто.

Из угла, где висел гамак Финнегана, доносились звуки. И это был не храп. Это было стройное, многоголосое, почти ангельское пение а капелла.

— Что нам делать с пьяным матросом? — выводил чистый, звонкий тенор.
— Что нам делать с пьяным матросом? — подхватывал густой, бархатистый бас.
— Бросить в трюм к портовым кры-ы-ысам! Рано поутру-у-у! — гармонично завершил хор.

— Я не пою, Билл! Честное католическое, не пою! — простонал Финнеган.

Он сидел в гамаке, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Лицо его было серым от недосыпа, а глаза ввалились. Финнеган не врал. Его губы были плотно, до побеления сжаты, но песня продолжала литься из него, вибрируя где-то внутри черепа.

Финнеган в отчаянии разжал губы. Внутри его рта разверзлась катастрофа. Цинга — королева морей — превратила его десны в разбухшие, пульсирующие фиолетовые подушки, сочащиеся сукровицей. А в этих гнилостных траншеях, шатаясь, как пьяные матросы на палубе во время шторма, сидели они. Его зубы.

Они были черными у корней, покрытыми толстым слоем желто-зеленого камня. И они... шевелились.

Передний правый резец, увенчанный крошечными усиками из зубного налета, слегка приподнялся в своей лунке, откашлялся крошечной капелькой гноя и пискляво, но с непередаваемым апломбом заявил:

— Господа! Тенора немного отстают! Давайте еще раз, с чувством! И-и-и... Три, четыре!

Коренной зуб мудрости в самом дальнем углу челюсти, глубокомысленный и покрытый кариесом, как старый дуб мхом, басовито загудел, задавая ритм.

— Господи Иисусе и все святые мученики! — Финнеган в ужасе захлопнул рот обеими руками, пытаясь заглушить звук.

Хор мгновенно стих, сменившись недовольным, приглушенным жужжанием.

— Эй! Какого дьявола, хозяин?! — возмущенно пропищал Резец с усиками, упираясь в нёбо Финнегана. Его голосок звучал глухо сквозь сжатые губы матроса. — Вы лишаете нас акустики! У нас репетиция!

Финнеган судорожно сглотнул, чувствуя, как зубы царапают его язык. Он открыл рот на жалкий дюйм и прошептал:

— Вы... вы разговариваете? Мои зубы разговаривают?! Я сошел с ума. Это белая горячка от того прокисшего рома на Тортуге!

— Белая горячка? Фи, как вульгарно! — фыркнул левый Клык, длинный, острый и надменный, словно французский аристократ. — Мы — искусство, моншери! Мы спали в этой вонючей пещере пятьдесят лет! Мы терпели вкус дешевого жевательного табака, тухлую солонину и тот отвратительный случай с рыбьей головой в Гаване! Но цинга, благослови Господь эту болезнь, освободила нас! Наши корни наконец-то дышат! Мы обрели свободу самовыражения!

— Свободу? Вы — часть моей головы! Заткнитесь немедленно, иначе Билл вышвырнет меня за борт! — прошипел Финнеган, озираясь на просыпающихся, недовольных матросов.

— Вышвырнет? Ха! Пусть только попробует! — бас Зуба Мудрости отдался гулом в ушах Финнегана. — Мы споем ему колыбельную. Но, честно говоря, Финнеган, ваш рот — это отвратительная концертная площадка.

Резец с усиками (очевидно, дирижер этого костяного ансамбля) деловито постучал по соседнему зубу:

— Абсолютно согласен, маэстро! Никакого уважения к связкам! Финнеган, мы требуем полоскания! Теплое молоко с капелькой бренди и медом! Немедленно! Иначе мы перейдем к тяжелому репертуару. Вы любите вагнеровские оперы на максимальной громкости в три часа ночи?

Финнеган в ужасе замотал головой.

— Какое молоко?! Мы посреди Атлантики! У нас в трюме только соленая вода и крысы, которые доедают последний сухарь!

— Нищеброд, — презрительно сплюнул зубным камнем Клык. — Тогда хотя бы не дыши! У тебя изо рта пахнет, как из задницы мертвого кашалота! Нам тяжело брать высокие ноты в этих миазмах!

— Да я вам сейчас... Я вас сам повыдергиваю! — Финнеган, доведенный до отчаяния, сунул два грязных, мозолистых пальца в рот, намереваясь ухватить наглый резец и вырвать его с корнем.

Как только пальцы матроса приблизились к зубам, вся челюсть пришла в движение. Зубы, как слаженная римская фаланга, наклонились вперед. Клыки хищно блеснули в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь иллюминатор.

— Защита позиции! — пискнул Резец.

Все 32 зуба (включая шатающиеся моляры) с яростным клацаньем впились в пальцы Финнегана.

— ААААААААГХ! ЯКОРЬ МНЕ В ПЕЧЕНЬ! — заорал матрос так, что разбудил даже глухого кока на камбузе.

Он выдернул окровавленные пальцы изо рта и рухнул с гамака на грязные доски палубы, катаясь от боли.

В кубрике зажглись коптилки. Сонные, злые матросы, сжимая в руках свайки и деревянные дубинки, окружили катающегося по полу Финнегана.

— Я предупреждал тебя, старый дурак! — Билл спрыгнул с койки, занося ногу для удара. — Если ты сейчас же не объяснишь, какого дьявола ты орешь, как портовая девка в первый день работы, я выбью тебе все зубы!

Финнеган, баюкая окровавленную руку, посмотрел на боцмана со слезами на глазах. Впервые в жизни угроза выбить ему зубы прозвучала не как наказание, а как обещание рая.

— Билл... — прохрипел Финнеган, сплевывая на палубу сгусток крови. — Умоляю... Выбей их. Выбей их все к чертовой матери! Бери киянку!

Билл озадаченно почесал волосатую грудь, опустив ногу.

— Ты рехнулся от цинги, старик? Я не лекарь. Иди к Одноглазому Питу, пусть он ковыряется в твоей пасти своими клещами.

В этот момент Финнеган, не в силах больше сдерживать натиск, открыл рот.

Все матросы в кубрике замерли, парализованные первобытным ужасом и восхищением. Из окровавленной, фиолетовой пасти старого моряка полилась чистейшая, пронзительно-печальная мелодия сонаты Моцарта. Зубы исполняли ее безупречно, в четыре октавы, с таким чувством, что у самого жестокого гарпунера в толпе задрожал подбородок.

— Матерь Божья... — прошептал Билл, роняя дубинку на пол. — Финнеган... я и не знал, что у тебя такой талант.

— Это не я! — всхлипнул Финнеган сквозь слезы, пока его челюсти продолжали выводить виртуозные рулады. — Это они! И они требуют теплого молока! Спасите меня!

Музыка лилась в ночь, смешиваясь с шумом волн, а «Морской Свин» продолжал свой путь сквозь темноту, унося в трюме самый гениальный и самый проклятый хор во всем Атлантическом океане.

2.

Утро на «Морском Свине» обычно начиналось с воплей боцмана и ударов черпаком по медному котлу. Но сегодня экипаж проснулся в зловещей, благоговейной тишине.

Вся свободная вахта столпилась у дверей камбуза, затаив дыхание. Внутри, прислонившись спиной к бочонку с солониной, сидел Финнеган. Его глаза напоминали две налитые кровью луны, а лицо осунулось так, что скулы грозили прорвать серую кожу. Он не спал ни минуты.

Всю ночь его рот работал сверхурочно. Зубы репетировали.

Когда Моцарт им наскучил, они перешли на классический портовый фольклор, но в сложнейшей полифонической аранжировке. Сейчас они исполняли старый китобойный хит:

— У Мэри в трактире кровать из досок! (Бум-ба-бах! — отбивали ритм моляры)
— Туда заглянул одноногий матрос! (Фить-фью! — просвистел сквозь дырку от выпавшего клыка тенор)
— Он выпил свой ром и засунул в порток...
— Огромный, скользкий, моржовый...

— ЗАТКНИТЕСЬ! УМОЛЯЮ! — Финнеган в отчаянии ударил себя кулаком по щеке. Раздался глухой стук и чавканье гнилых десен.

Песня резко оборвалась.

— Эй! Полегче на поворотах, двуногий стул! — возмущенно пропищал Резец-дирижер, высовываясь из-за кровоточащей губы. — Мы тут вообще-то искусство в массы несем! Ты нам резонанс сбиваешь! И вообще, где наш завтрак?! Мы всю ночь пели, у нас эмаль пересохла!

В камбуз протиснулся судовой кок, Обрубок. Свое прозвище он получил не просто так: у него не было обеих рук по самые плечи. Как он готовил — оставалось главной загадкой Атлантики, но прямо сейчас он удерживал в зубах большую деревянную миску, полную мутной, серой похлебки, в которой плавали куски жесткой, как подошва, говядины и несколько отважных долгоносиков.

Обрубок кивнул, ловко поставив миску на стол перед Финнеганом с помощью подбородка.

— Жри, Финн, — прошамкал кок. — А то сдохнешь, и твои музыкальные шкатулки вместе с тобой.

Финнеган, дрожащими руками взяв деревянную ложку, зачерпнул варево. Его желудок свело спазмом голода. Он поднес ложку ко рту.

Как только ложка с куском зелено-серой солонины приблизилась к губам, 32 гнилых, черных зуба брезгливо сморщились. Два мощных клыка выдвинулись вперед, как шлагбаумы, намертво перекрыв вход в ротовую полость.

— Это что за дерьмо?! — взревел бас Зуба Мудрости, обдав ложку зловонным дыханием, от которого долгоносик в похлебке немедленно испустил дух.

— Это... мясо, — пролепетал Финнеган. — Я должен есть!

— Мясо? МЯСО?! Да эта корова умерла от старости еще до того, как Колумб открыл Америку! — взвизгнул левый премоляр с французским акцентом. — Ты хочешь, чтобы мы ЭТО жевали?! Да у нас пломбы повылетают! Эта дрянь жестче, чем штурвал! А эти волокна? Они же застрянут между нами! Ты когда последний раз пользовался нитью, свинья?! Никакого мяса! Оно портит дикцию!

— Но я голоден! — Финнеган попытался силой протолкнуть ложку сквозь сомкнутые клыки.

— Охрана, к оружию! — скомандовал Резец-дирижер.

Нижняя челюсть клацнула с силой медвежьего капкана. Деревянная ложка разлетелась в щепки. Финнеган с воплем отдернул руку, чудом успев спасти пальцы. Щепки полетели во все стороны.

Матросы, наблюдавшие за сценой в дверях, ахнули. Ржавый Билл почесал затылок.

— Клянусь дьяволом, Финнеган... У твоих зубов характер хуже, чем у моей тещи. И челюсти крепче.

— Мы не будем жевать этот мусор! Мы требуем пересмотра рациона! — объявили зубы слаженным, вибрирующим хором. — Слушай наш райдер, Финнеган! Записывай, если память дырявая!

Зуб-дирижер откашлялся сгустком цинготной крови.

— Пункт первый! Никакой жесткой пищи. Только мягкое! Пюре из репы, теплое молоко (раз уж коров на борту нет, сойдет козье, но свежее!), и... о! Устрицы! Мы обожаем устриц! Они так нежно скользят!

— Где я вам в открытом океане устриц возьму?! — зарыдал Финнеган.

— Не наши проблемы! Пункт второй! — продолжил дирижер. — Нам нужны костюмы. Мы не можем выступать голышом в этих фиолетовых окопах! Нам нужны фраки. Маленькие, черные фраки. Из шелка. И цилиндры!

— Цилиндры?! На зубы?! — Кок Обрубок выронил изо рта половник.

— Да, безрукий повар, цилиндры! Из наперстков или гильз! Мы солидные артисты! И пункт третий... — голос Резца стал вкрадчивым и угрожающим. — Никакого курева, Финнеган. Еще раз засунешь в нас свою гнусную, вонючую трубку — и мы откусим твой язык к чертовой матери. Понял? Мы возьмем его в заложники. Мы будем жевать его медленно, как старый башмак.

Чтобы подкрепить угрозу, зубы внутри рта Финнегана угрожающе заклацали вокруг его бледного, дрожащего языка, слегка прикусив его за кончик.

Финнеган взвыл не своим голосом:

— Билл! Умоляю! Отведите меня к Одноглазому Питу! Пусть он вырвет их! Вырвет с корнем, даже если мне придется жевать деснами до конца жизни! Я не могу так больше!

Ржавый Билл вздохнул, подхватил трясущегося Финнегана под мышки и потащил в сторону каюты судового плотника-мясника-лекаря.

Зубы в этот момент, поняв, куда их несут, немедленно начали орать трагическую партию из реквиема, отбивая такт кастаньетами (то есть клацая друг о друга).

Они приближались к логову Одноглазого Пита — месту, где пахло ампутированными конечностями, ржавчиной, скипидаром и дешевым ромом. Месту, где заканчивалась власть Бога и начиналась юрисдикция столярных инструментов.

— Вы пожалеете об этом, двуногие варвары! — верещал Резец-дирижер сквозь реквием. — Мы застрахованы! Мы подадим жалобу в гильдию артистов! Мы...

Его голос потонул в скрипе тяжелой дубовой двери. Одноглазый Пит уже ждал их, протирая грязной ветошью гигантские, ржавые кузнечные клещи. В его единственном глазу горел нездоровый, хирургический энтузиазм.

3.

Каюта Одноглазого Пита выглядела так, словно здесь одновременно пытались построить шкаф, освежевать кита и изгнать демона.

В углу громоздилась пирамида из деревянных ног разной длины (Пит вырезал их на досуге), на столе лежали пилы по кости, заляпанные чем-то подозрительно коричневым, а в воздухе стоял густой, почти осязаемый запах дешевого кубинского рома, йода и гнилой плоти.

Сам Пит, человек с лицом, напоминавшим старую, сморщенную картофелину, восседал на бочонке. Его единственный глаз — маленький, водянисто-голубой и абсолютно безумный — хищно сверкнул, когда Ржавый Билл втащил упирающегося Финнегана внутрь.

— А-а-а! Свежее мясо! — радостно прохрипел Пит, вытирая свои кузнечные клещи о грязный кожаный фартук. — Что у нас сегодня, Билл? Гангрена? Отрезаем ногу по самые гланды? Или цинга доела мозг?

— Хуже, Пит. У него в пасти завелся бродячий цирк, — мрачно ответил боцман, усаживая трясущегося Финнегана на табурет в центре каюты. — Его зубы поют. И они, мать их, требуют фраки и устриц.

Одноглазый Пит замер. Он медленно перевел взгляд с боцмана на плотно сжатые, посиневшие губы Финнегана. Затем Пит расплылся в широкой, беззубой улыбке (его собственные зубы давно пали смертью храбрых в пьяной драке на Тортуге).

— Поют, говоришь? Давно я не вырывал теноров! — Пит радостно щелкнул клещами, от которых отвалился кусок ржавчины. — Ну-ка, Финни, открой ангар. Посмотрим, что там за хор мальчиков-зайчиков.

Финнеган в ужасе замотал головой. Он мычал, не разжимая губ, а по его серым щекам катились слезы размером с горошину.

— Открывай, старый дурак, пока я тебе челюсть ломом не разжал! — гаркнул Билл, сдавив плечи матроса.

Финнеган судорожно сглотнул, зажмурился и медленно, с жалобным скрипом, открыл рот.

Вонь из цинготной пасти ударила Одноглазого Пита в лицо так, что его единственный глаз заслезился. Но лекарь даже не дрогнул. Он наклонился ближе, засунув грязный, мозолистый палец с обкусанным ногтем прямо в рот Финнегана.

Внутри рта развернулась настоящая драма. Фиолетовые, сочащиеся гноем десны вздыбились, как окопы. 32 гнилых, черных зуба сидели в своих лунках, настороженно наблюдая за гигантским, сальным пальцем Пита, который навис над ними, как дерижабль.

— А ну, кто тут у нас солист? — пробасил Пит, целясь клещами в Резец с усиками из зубного камня. — Сейчас мы вам устроим турне по ведру с помоями!

Щелк! Клещи сомкнулись на переднем зубе. Финнеган истошно взвыл, дернувшись всем телом.

Но зуб не поддался. Вместо этого он... уперся.

Резец, скрипнув в лунке, изо всех сил ухватился корнями за воспаленную челюстную кость. А затем произошло то, от чего даже бывалый Билл побледнел и попятился.

— КОМАНДА, К БОЮ! — пронзительно завизжал Резец, выплевывая из-под клещей каплю гноя. — БЕРЕМ ЗАЛОЖНИКА!

С омерзительным, влажным звуком «Чввввяк!» вся челюсть пришла в движение. Нижние и верхние зубы, как слаженный капкан, синхронно подались назад и с чавканьем впились прямо в толстый, красный язык Финнегана, обхватив его со всех сторон. Клыки вонзились в мягкую плоть, как гарпуны.

— Мммммм-уууууу! — заорал Финнеган нечеловеческим голосом, его глаза вылезли из орбит, а из уголков губ потекла кровавая слюна. Он не мог ни говорить, ни дышать, ни даже вырваться, потому что его собственный язык теперь был в заложниках у его же зубов.

— Шаг назад, циклоп! — проревел бас Зуба Мудрости, глухо доносящийся из-за зажатого языка. — Еще одно движение клещами, и этот кусок красного бархата превратится в фарш! Финнеган больше никогда не скажет слово «ром»! Он даже мычать не сможет! Мы откусим его под самый корень!

Одноглазый Пит замер с открытым ртом. Его клещи повисли в воздухе. Он видал деревянные ноги, которые гнили быстрее живых, он видел матросов, пьющих собственную мочу в штиль, но террористы-зубы, взявшие в заложники язык, — это было что-то новенькое даже для его богатой медицинской практики.

— Отпустите его, вы, костяные ублюдки! — пришел в себя Пит, потрясая клещами. — Я вас все равно вырву! Всех по одному!

— Попробуй! — ехидно пискнул левый Премоляр, сильнее сжимая язык, отчего Финнеган издал звук, похожий на сдавленного гуся. — Но тогда кровь этого бедолаги будет на твоих руках! Мы выдвигаем ультиматум!

Ржавый Билл, осознав, что они теряют ценного матроса (Финнеган уже начал синеть от удушья и боли), выхватил клещи из рук Пита и бросил их в угол каюты.

— Ладно! Ладно, дьявол вас раздери! Мы сдаемся! — крикнул боцман, подняв руки в знак перемирия. — Чего вы хотите?! Отпустите его язык, пока он не сдох от болевого шока!

Зубы, переглянувшись (если бы у них были глаза), медленно, с неохотным чавканьем разжали хватку. Язык Финнегана, покрытый кровоточащими вмятинами, бессильно вывалился наружу, как мертвая камбала. Финнеган рухнул на колени, судорожно хватая ртом спертый воздух каюты и пуская кровавые пузыри.

Резец-дирижер победно откашлялся, гордо возвышаясь над окровавленными деснами.

— Вот так-то лучше. Дикари понимают только язык силы, — процедил он, поправляя невидимую бабочку. — А теперь слушайте сюда, одноглазый мясник и ржавая обезьяна. Мы согласны добровольно покинуть этот смердящий, гнилой подвал. Мы не хотим здесь жить. У нас клаустрофобия и аллергия на дешевый табак. Но мы уйдем только на наших условиях!

Билл тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.

— Диктуй, зубная фея.

— Во-первых! — торжественно провозгласил Резец. — Мы требуем собственную сцену. Завтра вечером. В лучшей таверне Нантакета — «Сломанный гарпун». Свечи, чистая скатерть и акустика. Мы будем давать прощальный концерт.

— Сцена? В таверне? Да там каннибалы и пираты отдыхают! Они вас вместе с Финнеганом на вертел пустят! — возмутился Пит.

— Это наши проблемы, циклоп! Искусство требует жертв! — отрезал Зуб Мудрости. — Во-вторых! Нам нужны костюмы. Как мы и говорили. Тридцать два крошечных шелковых фрака. И цилиндры. Из наперстков. Вы обязаны сшить их к завтрашнему вечеру.

— Вы спятили... — прошептал Билл, массируя виски. — Кто в здравом уме будет шить фраки для зубов?!

— Ваш кок, Обрубок! — пискнул Клык. — У него нет рук, но мы видели, как он шьет паруса зубами! Пусть поработает на благо высокой моды!

Финнеган, всё еще стоя на коленях, поднял на боцмана умоляющий, полный слез и крови взгляд. Его язык, вываленный набок, жалобно дрожал. Он был готов отдать годовое жалование, лишь бы эти маленькие садисты покинули его рот.

Билл посмотрел на измученного матроса, затем на наглые, черные зубы, которые уже начали насвистывать победный марш.

— Ладно, — процедил боцман сквозь зубы. — Будет вам сцена. Будут фраки. И цилиндры из наперстков. Но если вы завтра не вылетите из его пасти после концерта... клянусь, я залью ему в глотку кипящую смолу!

— Договорились, джентльмены! — радостно пропел Резец-дирижер. — А теперь, если позволите, мы удалимся репетировать. И принесите Финнегану теплого молока! Иначе мы начнем петь фальшиво!

Зубы в пасти Финнегана слаженно грянули победную, бравурную арию, отчего матрос схватился за щеки и, воя от резонанса в черепе, побежал прочь из каюты Одноглазого Пита, оставляя за собой на досках кроваво-слюнявый след.

Сделка была заключена. Искусство готовилось потрясти Нантакет.

4.

Таверна «Сломанный гарпун» видела многое. В ее стенах закипали драки на абордажных саблях, здесь пили джин из черепов кашалотов, а однажды пьяный гарпунер попытался жениться на бочке с тухлой селедкой. Но то, что происходило этим вечером, навсегда вошло в анналы портового безумия.

Закопченный, воняющий блевотиной и скисшим элем зал был забит до отказа. Слухи о «человеке, чьи зубы поют лучше итальянских кастратов» разлетелись по Нантакету быстрее, чем сифилис. В первых рядах, оперевшись на залитые пивом дубовые столы, сидели самые суровые ублюдки Атлантики: покрытые шрамами контрабандисты, бывшие каторжники с выжженными клеймами и даже парочка каннибалов с островов Фиджи, меланхолично грызущих чьи-то фаланги.

Все они ждали чуда.

На импровизированной сцене, сколоченной из пустых ящиков из-под солонины, стоял табурет. А на табурете сидел Финнеган.

Он выглядел как человек, который провел неделю в желудке акулы и чудом выбрался через задний проход. Кожа серая, глаза безумные, волосы всклокочены. Его рот был неестественно, до хруста челюстных суставов распахнут настежь. Чтобы Финнеган случайно не закрыл свой «театр», Одноглазый Пит вставил ему между зубов две деревянные распорки для бочек.

Слюна струйкой стекала по подбородку матроса на грязную рубаху, но Финнеган терпел. Это была последняя ночь его мучений.

Внутри распахнутой пасти, освещенной сальными свечами, творилось нечто неописуемое.

Обрубок, судовой кок без рук, превзошел самого себя, орудуя иголкой в зубах. Тридцать два гнилых, черных, покрытых камнем зуба были одеты в крошечные, идеально скроенные черные фраки из украденного шелка. На макушке каждого зуба (даже на самых кривых молярах) гордо красовался микроскопический цилиндр, сделанный из обрезанных наперстков и стреляных мушкетных гильз.

Воспаленные, кровоточащие фиолетовые десны служили им сценой, а вздутый, истерзанный язык Финнегана, забившийся вглубь глотки, создавал отличную акустическую раковину.

В таверне повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как где-то в углу крыса доедает отрубленный палец.

Резец-дирижер, слегка покачиваясь в своей расшатанной лунке, откашлялся крошечной капелькой сукровицы. Он поправил наперсток-цилиндр и обратился к залу.

— Дамы и господа, мерзавцы и висельники! — звонко, на всю таверну пропищал зуб. — Мы — Хор Проклятых Моляров! Сегодня мы покидаем эту гнилую пещеру, чтобы нести высокое искусство в массы! Наслаждайтесь, ибо вы слышите нас первыми и последними в этой дыре!

Толпа пиратов неуверенно переглянулась. Кто-то икнул.

А затем зубы запели.

Это была не портовая похабщина. Это была сложнейшая, пронзительная и трагическая ария из «Кармен» (откуда цинготные зубы неграмотного матроса знали Жоржа Бизе — оставалось главной загадкой мироздания).

Зуб Мудрости взял глубокий, бархатный бас, от которого задрожали пивные кружки на столах. Тенора-клыки подхватили мелодию с такой невероятной, кристальной чистотой, что у старого, покрытого татуировками убийцы в первом ряду задрожала нижняя губа. Премоляры создавали идеальную гармонию, слегка покачиваясь во фраках в такт музыке.

Звук, резонирующий в черепе Финнегана, был божественным.

Пираты, секунду назад готовые разорвать друг другу глотки за крапленую карту, замерли.

Одноглазый Пит, стоявший за сценой с клещами наготове, вытер единственную слезу, скатившуюся по сморщенной щеке. Ржавый Билл громко, с надрывом высморкался в грязную парусину. Даже каннибал с Фиджи перестал грызть человеческую фалангу и прижал ее к сердцу, устремив влажный взгляд на поющую пасть.

Зубы вкладывали в арию всю свою боль долгих лет, проведенных в вони жевательного табака и дешевого рома. Они пели о свободе, о ветре, об устрицах, которых им так и не дали попробовать.

Мелодия приближалась к кульминации. Зал плакал. Суровые морские волки, топившие испанские галеоны, рыдали в голос, размазывая по небритым щекам грязные слезы. Кто-то в экстазе начал швырять на сцену (прямо в лицо Финнегану) золотые дублоны, серебряные пиастры, дохлых крыс и даже один стеклянный глаз — высшая степень признания в Нантакете.

— Ах, любовь — это птица, которую не поймать! — выводил невероятно высокое крещендо Резец-дирижер.

Ноты становились все выше, мощнее, пронзительнее. Вибрация в черепе Финнегана достигла критической отметки. Его глаза закатились, а лицо побагровело от натуги. Десны, изъеденные цингой, не могли больше удерживать это напряжение.

На самой высокой, невыносимо прекрасной ноте, ткань воспаленных десен начала с влажным звуком рваться. Лунки закровоточили.

— К СВОБОДЕ-Е-Е-Е! — истошно провизжал хор.

С оглушительным, сочным «ЧВЯЯЯЯЯЯК!», раздавшимся на всю таверну, все тридцать два зуба Финнегана одновременно, как залп картечи, вылетели из его рта.

Фонтан густой, темной крови брызнул на первые ряды плачущих пиратов. Деревянные распорки с треском выпали изо рта матроса.

Но зубы не упали.

Одетые во фраки и цилиндры, они, словно крошечная стая черных птиц, продолжали петь в полете, описывая изящную дугу над залом. Они приземлились прямо на стол перед ошеломленным Ржавым Биллом, идеально выстроившись в шеренгу.

Резец-дирижер, стряхнув с фрака каплю крови своего бывшего хозяина, элегантно поклонился публике.

Зал взорвался. Это были не просто овации — это был рев обезумевшей от катарсиса толпы. Пираты ревели, ломали столы, стреляли в потолок из пистолей и кидали в зубы оставшиеся дублоны.

Финнеган, лишившийся всех зубов разом, рухнул со стула в обморок, пуская носом кровавые пузыри, но на его осунувшемся лице впервые за долгие месяцы застыла блаженная, абсолютно счастливая беззубая улыбка. Сделка была выполнена.

***

На следующее утро туманный Нантакет просыпался с тяжелым похмельем.

В таверне, среди перевернутых столов и храпящих в блевотине матросов, за барной стойкой сидел Финнеган. Его лицо всё еще было бледным, а рот представлял собой одну сплошную, кровоточащую траншею. Но он был счастлив.

Он потягивал через соломинку теплый бульон из овсянки, наслаждаясь восхитительной, звенящей тишиной в своей голове. Больше никаких опер. Никаких ультиматумов. Только мягкая еда и покой.

Дверь таверны со скрипом и характерным «чввввлюп-хлюп» отворилась.

В зал скользнул Склизкий Пит (недавно вернувшийся с крайне неудачного свидания на Черном Рифе). Его сюртук был перепачкан кровью, левой руки не было по локоть, а на лице красовались свежие, лопнувшие фиолетовые волдыри. Но Пит, как всегда, лучился джентльменским оптимизмом.

В своей единственной правой руке он держал большую стеклянную банку из-под маринованных огурцов.

Пит доскользил до Финнегана, оставляя за собой перламутровый след, и вежливо приподнял цилиндр.

— Добрейшего утречка, мистер Финнеган! — радостно пробулькал Пит. — У вас такой отдохнувший вид! Словно вы сбросили с плеч... или, вернее, изо рта, тяжкий груз!

Финнеган довольно пошамкал деснами и кивнул, продолжая тянуть овсянку.

— Я тут встретил ваших бывших квартирантов на пирсе, — Пит поставил стеклянную банку на стойку.

Внутри банки, на слое мягкой ваты, сидели 32 гнилых зуба во фраках. Резец-дирижер протирал свой наперсток-цилиндр. Увидев Финнегана, он презрительно отвернулся.

— Они просили передать вам прощальное послание, сэр! — Пит смущенно хихикнул. — Они отправляются в мировое турне. Сказали, что Лондонская опера уже ждет их с распростертыми объятиями. Ах, искусство! Это так возвышенно!

Финнеган радостно закивал. Пусть катятся к дьяволу. Хоть в Лондон, хоть в преисподнюю.

— Ах, да! Еще одно маленькое уточнение, — Пит виновато почесал свой обрубок руки. — Они просили сказать, что искусство требует инвестиций. Поэтому они забрали ваш кошелек со всеми заработанными за рейс деньгами на дорожные расходы. Сказали, что вы всё равно теперь будете питаться только бесплатной кашей, так что золото вам ни к чему!

Улыбка Финнегана медленно сползла с его лица. Он опустил руку в карман штанов. Там было пусто. Ни единого медного пенни.

Он медленно перевел взгляд на банку. Зубы внутри издевательски помахали ему крошечными фрачными рукавами, и Зуб Мудрости показал ему (ментально, так как рук у них не было) неприличный жест.

Затем они слаженно, в четыре октавы, затянули издевательский марш.

Прощай, беззубый капитал!
Твой рот вонял, как старый трюм!
Ты кашу жуй, а мы — в ла Скала,
Спустив твой кошелек на ром и шум!

Финнеган открыл свой беззубый, окровавленный рот, чтобы издать яростный вопль, но из его горла вырвалось лишь жалкое, шамкающее:

— Шшшукииии...

Пит сочувственно вздохнул, подхватил банку с поющими зубами и поскользил к выходу.

— Не расстраивайтесь, сэр! Деньги — вода! Зато вы стали меценатом великого искусства! Пойдемте, мальчики, ваш корабль до Англии отплывает через час!

Дверь за Склизким Питом закрылась. Банка с поющими, гнилыми зубами медленно упрыгивала в сторону туманного причала, оставляя нищего, беззубого Финнегана наедине с его овсянкой и великим осознанием того, что в Нантакете даже твои собственные зубы могут оказаться более успешными ублюдками, чем ты сам.