Хроники Нантакета: Романтическое свидание Склизкого Пита

Комната Склизкого Пита над рыбной лавкой старого Кроули пахла так, словно в ней умер кит, затем воскрес, согрешил c белугой, и умер снова, но уже от сифилиса.

Пит стоял перед мутным, треснувшим зеркалом, насвистывая фальшивый вальс сквозь щель между передними зубами (которых, к слову, оставалось ровно три, и все они напоминали старые пни на болоте). Сегодня был великий вечер. Сегодня Пит шел на свидание.

— Ох, черт бы побрал эти пуговицы из моржового хера! — жизнерадостно воскликнул Пит, пытаясь застегнуть на груди парадный, проеденный молью сюртук.

Проблема заключалась в физиологии. Пит был не просто потным. Пит был склизким. Его сальные железы вырабатывали густую, перламутровую слизь, похожую на ту, что оставляет за собой портовая миксина. Сюртук, едва Пит натягивал его на узкие, покрытые рыбьей чешуей плечи, с громким, непристойным звуком «Чвввввлюп!» соскальзывал вниз, собираясь гармошкой на грязном полу.

— Никакого уважения к галантности в наши дни, — вздохнул Пит. Он поднял сюртук, щедро обмотал себя поверх талии толстым пеньковым канатом и затянул морским узлом. Слизь тут же пропитала веревку, но одежда держалась.

Он приблизился к зеркалу, чтобы оценить масштаб своего великолепия.

Лицо Пита занимало весь обзор. Пористая, серо-зеленая кожа, блестящая от слизи. На левой щеке пульсировала огромная, волосатая бородавка размером с перепелиное яйцо. Внутри бородавки было видно темное пятно, напоминающее крошечный, слепой глаз, который дергался в такт сердцебиению.

Пит достал ржавый, зазубренный нож для потрошения акул.

— Пора навести марафет, старушка, — ласково сказал он бородавке и с размаху чиркнул ножом по щеке.

Лезвие со скрежетом снесло верхний слой грязи и пару жестких черных волосков. Бородавка недовольно булькнула, выпустив струю густого, желтого гноя прямо на зеркало.

— Идеально! Гладко, как попка младенца... ну, или как брюхо дохлого ската, — Пит промокнул гной грязным обрывком парусины, который гордо называл кружевным платком.

Теперь одеколон. Ни один уважающий себя джентльмен Нантакета не пойдет на свидание к даме не надушенным. Пит потянулся к полке и бережно снял стеклянный флакон, внутри которого в зеленоватой, мутной жидкости плавал разлагающийся глаз рыбы-фугу.

Он откупорил пробку. Вонь была такой плотной, что пролетавшая мимо окна жирная портовая муха на секунду зависла в воздухе, закашлялась и камнем рухнула на подоконник, суча лапками.

— «Дыхание Утопленника», винтаж 1798 года, — Пит мечтательно закрыл глаза и щедро плеснул жидкость себе на лицо, растирая ее по щекам.

Кожа мгновенно отреагировала. На месте бритья вздулись пульсирующие, ярко-фиолетовые волдыри. Они лопались с тихим хлопком, выпуская струйки едкого дыма, от которого слезились глаза.

— Ах, этот бодрящий румянец юности! — Пит игриво подмигнул своему изуродованному отражению. — Держись, Черный Риф. Склизкий Пит идет похищать сердца!

Он водрузил на голову помятый цилиндр, который тут же накренился набок, скользя по слизи на лысине, подхватил с кровати «букет» и направился к двери. Букет состоял из пяти глубоководных актиний, вырванных со дна во время отлива. Актинии были еще живы. Они мерзко извивались бледно-розовыми, мясистыми щупальцами, шипели и плевались желудочной кислотой, пытаясь откусить Питу пальцы крошечными клювиками.

— Ну-ну, девочки, не ссорьтесь, — Пит ласково погладил одну из актиний, и та в ответ прокусила ему ноготь до крови. Пит умиленно вздохнул. — Какие игривые цветочки! Ей точно понравится. Женщины любят, когда подарок с характером.

Скрипнула дверь, и Пит выкатился на лестницу, оставляя за собой на деревянных ступенях блестящий, слизистый след, как исполинская улитка во фраке.

Спустившись в рыбную лавку на первом этаже, он столкнулся со старым Кроули. Хозяин лавки был человеком практичным. После того как акула откусила ему обе ноги ниже колен, он просто вставил обрубки в два пустых бочонка из-под соленой сельди и теперь передвигался, переваливаясь с бочонка на бочонок, громыхая на весь порт.

Кроули как раз потрошил гигантского, дурно пахнущего палтуса, вываливая сизые кишки прямо на прилавок. Увидев Пита, он замер, и его единственный здоровый глаз округлился.

— Матерь Божья, Пит, ты воняешь хуже, чем шлюха после месяца в трюме с ротой французов! — прохрипел Кроули, вытирая окровавленный нож о грязный фартук. — И что это за фиолетовые яйца у тебя на морде? У тебя бубонная чума, или ты просто решил сдохнуть с шиком?

Пит элегантно приподнял цилиндр, который тут же с чавканьем соскользнул ему на затылок.

— Добрейшего вечера, мистер Кроули! Никакой чумы, уверяю вас. Я просто... — Пит понизил голос до интимного шепота, — иду на свидание с ангелом.

Кроули сплюнул в кучу рыбьих кишок.

— С ангелом? Ты? Да если ангел тебя увидит, он выколет себе глаза ржавым гвоздем и попросится обратно в Рай! Куда ты собрался, кусок слизи?

— На Черный Риф, сэр. За маяком. Она ждала меня там три ночи подряд. Сидела на камнях, пела своим нежным, многоголосым сопрано...

Кроули побледнел. Даже застарелый загар на его лице приобрел пепельный оттенок. Он уронил нож.

— На Черный Риф? Пела многоголосым сопрано?! Ты совсем мозги выблевал, Пит?! Там нет никаких баб! Там живут Твари из Бездны! Старый Джонс пошел туда отлить на прошлой неделе, а утром мы нашли только его сапоги, полные пережеванных костей и черной желчи!

— Ох, мистер Кроули, вы просто не верите в романтику, — Пит снисходительно улыбнулся, и один из волдырей на его щеке звонко лопнул, брызнув гноем прямо на прилавок. — Старина Джонс просто не умел обходиться с дамами. Он был грубиян. А я принесу ей цветы. И конфеты!

С этими словами Пит достал из глубокого кармана сюртука мятую картонную коробку. Он с гордостью открыл ее. Внутри, аккуратно разложенные на грязной тряпочке, лежали три рыбьи головы (судя по запаху, мертвые уже недели две), густо политые растопленным, дешевым шоколадом. Глаза рыб остекленели и смотрели в пустоту с немым укором.

— Рыбьи головы в шоколаде. Изысканный десерт для утонченной натуры, — гордо заявил Пит.

Кроули посмотрел на Пита, затем на коробку, затем на брызжущих кислотой актиний в его руке. Хозяин лавки медленно перекрестился обрубком левой руки.

— Иди, Пит. Просто иди. Если эта хреновина тебя сожрет, я хотя бы сэкономлю на мыле, оттирая твою слизь с лестницы. Но если ты вернешься в виде ходячего кадавра или морского дьявола — клянусь Святым Патриком, я засуну тебе в задницу гарпун и проверну дважды!

— Вы так добры ко мне, мистер Кроули! — радостно просиял Пит. — Благослови вас Господь!

Он развернулся и, скользя по собственному слизистому следу, выкатился на туманную улицу Нантакета. Вечер обещал быть незабываемым. Любовь, в конце концов, слепа. И, как надеялся Пит, у нее должен быть насморк.

***

Туман над Нантакетом висел густой и желтоватый, как застарелая моча в ночном горшке. Он обволакивал кривые, покосившиеся домики, гнилые сваи и мощеные булыжником улицы, по которым с жизнерадостным звуком «Чвввввлюп-хлюп… чввввлюп-хлюп» скользил Склизкий Пит.

Слово «скользил» не было метафорой. Пит передвигался, как аристократичный слизень. Подошвы его дырявых штиблет едва касались камней, скользя по толстому слою собственной перламутровой слизи, которую он щедро генерировал при каждом шаге.

Вокруг бурлила обычная вечерняя жизнь портового дна.

Пит грациозно уклонился от ведра со свиными потрохами, которое выплеснула из окна второго этажа беззубая прачка.

— Добрейшего вечера, миссис Макгиннис! — Пит приподнял скользящий по лысине цилиндр. — Ваш бросок сегодня точен, как компАс адмирала Нельсона!

Вместо ответа прачка харкнула черной слюной и захлопнула ставни.

Пит продолжил путь, наслаждаясь атмосферой. На углу, возле мясной лавки, сидела маленькая, чумазая девочка в лохмотьях. Она держала в руках надкушенную сырую чайку. Пит умиленно вздохнул, достал из кармана гнутый медяк и бросил ей в подол.

Невинные голубые глазки моргнули, но тут она открыла рот. Вместо детских зубов в ее деснах торчали три ряда полупрозрачных, загнутых внутрь акульих клыков. Между зубами застряли серые перья и кусочек птичьего клюва. Девочка зашипела, как проколотый кузнечный мех, и попыталась отхватить Питу палец.

— Расти большой и сильной, маленькая леди! — добродушно рассмеялся Пит, одернув руку. — Кушай хорошо, чтобы не заболеть цингой!

Он свернул в узкий переулок, ведущий к окраине порта, туда, где за скалами ревела черная вода. Здесь стояла печально известная таверна «Сломанный гарпун». Из ее окон лился тусклый свет, а на крыльце, прямо в луже скисшего эля и грязи, сидел человек.

Это был старый Сайлас. Тот самый Сайлас, который любил пугать юнг рассказами о космической бездне океана. Левой половины лица у него не было — только жуткий, блестящий узел шрамов, стянувший кожу. Его единственный мутный глаз тупо смотрел на дохлую крысу, плавающую в луже.

Сайлас, как обычно, бормотал свои мрачные пророчества.

— Океан — это не вода… — хрипел старик, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это желудок… Огромный, черный желудок. И мы для него просто еда… Я видел тварей без лиц… Я видел, как плотник кричал двое суток…

Пит, скользя мимо, галантно кашлянул.

— Извините, что прерываю ваш увлекательный монолог о гастрономии, сэр! Но не подскажете ли, мистер Сайлас, который нынче час? Боюсь опоздать на рандеву!

Сайлас вздрогнул. Его мутный глаз медленно сфокусировался на Пите. Старик повидал многое: он видел шторма у мыса Горн, он видел Левиафанов, истекающих черной кровью, он ел солонину с опарышами размером с палец. Но то, что стояло перед ним сейчас, заставило его бывалое сердце пропустить удар.

Перед ним переминался с ноги на ногу кусок пульсирующей слизи в перекошенном фраке. На щеке Пита лопались фиолетовые волдыри от экстракта рыбы-фугу, источая густой фимиам трупного яда, а в руке извивались живые актинии, шипя и капая кислотой на сапоги.

— Господи Иисусе и все святые угодники… — просипел Сайлас, вжимаясь в стену таверны. Обрубок его левой руки затрясся. — Что ты такое, мать твою?! Отродье Дагона?! Демон из Марианской впадины?! Изыди!

Пит смущенно захихикал, прикрыв рот ладонью (раздался влажный звук хлюпанья).

— Ну что вы, мистер Сайлас! Это же я, Склизкий Пит! Мы с вами на прошлой неделе пили джин. Вы еще пытались откусить мне ухо, помните? Ах, веселые были деньки! А сейчас я, знаете ли, принарядился.

Сайлас судорожно сглотнул. От Пита несло так, что у старика заслезился даже отсутствующий левый глаз.

— П-пит? — пробормотал Сайлас. — Ради всего святого, парень, почему у тебя лицо цвета вареной макрели, которая пролежала на солнцепеке неделю?!

— О, вы заметили! — Пит гордо выпятил грудь (сюртук снова зловеще затрещал и попытался сползти вниз по слизи). — Это «Дыхание Утопленника»! Французский одеколон! Придает лицу мужественный румянец. Я иду на свидание, мистер Сайлас! К Черному Рифу!

Услышав про Черный Риф, Сайлас мгновенно забыл про вонь и фиолетовые волдыри. Инстинкт старого моряка взял верх. Он подался вперед, вцепившись костлявыми пальцами в скользкий лацкан питовского сюртука.

— Черный Риф?! — зашипел Сайлас, брызгая слюной. — Ты спятил, кусок соплей?! Там нет женщин! Там обитает глубоководная Сирена! Это тварь размером с китобойный котел! Она приманивает дураков мертвыми голосами, а потом открывает пасть, в которой три тысячи зубов, и перекусывает человека пополам! Я видал, как она сожрала боцмана со шхуны «Мэри Энн»! Он плакал и звал мамочку, когда она жевала его кишки!

Сайлас тяжело задышал, ожидая, что Пит сейчас упадет на колени в ужасе и побежит прятаться под юбку матери.

Но Пит лишь мечтательно закатил глаза к затянутому туманом небу.

— Ах… вы так красиво ее описываете, мистер Сайлас! «Три тысячи зубов» — должно быть, у нее потрясающая, белоснежная улыбка! А ее голос? Вы говорите, она поет? Я всегда мечтал о женщине с сильным вокалом и хорошим аппетитом! Ненавижу этих худых, бледных аристократок, которые клюют как птички. Женщина должна быть с формами!

Сайлас онемел. Его челюсть отвисла, обнажив черные, гнилые пеньки зубов.

— С формами? — прошептал старик. — Пит… у нее из спины растет стебель с оторванной человеческой головой на конце. Из нее течет черная желчь!

— Пикантная деталь! Женщины любят необычные прически, — Пит подмигнул и достал из кармана помятую картонную коробку. — Смотрите! Я несу ей шоколадные конфеты.

Пит открыл коробку прямо перед носом Сайласа.

Внутри лежали три тухлые рыбьи головы, густо облитые дешевым шоколадом. Шоколад немного подтаял и смешался с рыбьей слизью и кровью. Из орбиты одной из рыб медленно, грациозно вылез толстый, жирный белый опарыш. Он потянулся, словно проснувшись, облизал шоколад со своего тельца крошечными челюстями и зарылся обратно в рыбьи мозги.

Сайлас посмотрел на коробку. Затем на Пита. Затем на актиний, которые в этот момент пытались прожевать кусок питовского рукава, шипя и капая кислотой на камни.

Старик, повидавший самые невыразимые хтонические ужасы Бездны, вдруг понял, что этот склизкий романтик пугает его гораздо сильнее, чем Кракен, Левиафан и все сирены мирового океана вместе взятые.

Сайлас медленно разжал пальцы, отпуская лацкан сюртука Пита. Он вытер руку о свои грязные штаны, перекрестился единственной здоровой рукой и отполз назад к двери таверны.

— Знаешь что, Пит? — тихо, с уважительной дрожью в голосе сказал Сайлас. — Бездна заслужила тебя. Иди. Плодитесь и размножайтесь. Пусть Господь милует наши грешные души.

— Премного благодарен за напутствие, сэр! — Пит радостно поклонился. Цилиндр с влажным шлепком упал в грязь. Пит поднял его, нахлобучил обратно (вместе с комком свиного навоза на полях) и заскользил дальше во тьму.

— Эй, хозяин! — истошно заорал Сайлас, врываясь в двери «Сломанного гарпуна». — Налей мне пинту чистого скипидара! И дай гвоздь! Я хочу выколоть себе второй глаз!

А Пит, насвистывая фальшивую мелодию и оставляя за собой блестящий перламутровый след, уверенно направлялся к Черному Рифу. Туман густел, и сквозь рокот волн уже можно было различить прекрасное, многоголосое, леденящее душу бульканье его суженой.

***

Черный Риф полностью оправдывал свое название. Это был хаотичный навал острых, как бритвы, базальтовых скал, о которые Атлантика с яростным ревом разбивала свои свинцовые волны. Место пользовалось дурной славой. Здесь постоянно находили то обломки шлюпок, то пережеванные до состояния трухи матросские сапоги.

Склизкий Пит выкатился на вершину самого плоского камня, изящно сбалансировав на слое собственной слизи.

— Идеальное место для романтики! — возвестил он, вдыхая полными грудью воздух, на 90% состоящий из брызг и запаха гниющих водорослей.

Как истинный джентльмен, Пит решил подготовить площадку. Он достал из-за пазухи (сюртук протестующе затрещал по швам) красно-белый клетчатый плед. На камне валялась куча дохлых, наполовину разложившихся мечехвостов и несколько крабов, доедающих раздувшуюся чайку.

— Подвиньтесь, господа, здесь забронировано, — вежливо попросил Пит. Крабы не сдвинулись.

Пит пожал плечами и просто расстелил плед прямо поверх дохлых мечехвостов и птичьих кишок. Плед тут же пропитался сукровицей и бурой жижей, приобретя весьма концептуальный багровый оттенок. В центр он торжественно водрузил коробку с шоколадными рыбьими головами.

Внезапно сквозь шум прибоя прорвался звук.

Это было пение. Точнее, какофония из десятков голосов. Хриплый баритон надрывно орал: «О Господи, мои ноги! Она откусила мне ноги!», ему вторил плачущий фальцет: «Мамочка, забери меня домой!», а на заднем фоне кто-то истошно читал «Отче наш» на латыни задом наперед, прерываясь на влажное бульканье.

Пит приложил скользкую ладонь к сердцу, и на его глазах (тех, что не были закрыты фиолетовыми волдырями) навернулись слезы умиления.

— Ах! Какая трагичная ария! Какой вокальный диапазон! От мощного баса до трепетного сопрано... Моя муза здесь!

Океан перед скалой вскипел. Вода забурлила, потемнела, и из пучины начало медленно подниматься Это.

Сайлас не врал. Ни в одном слове.

Сначала из воды показался мясистый, пульсирующий стебель толщиной с корабельную мачту. На его конце болталась биолюминесцентная приманка.

Приманка представляла собой гротескную пародию на женскую голову. Она была сшита из кусков бледной, разбухшей в воде кожи разных людей. Левый глаз был огромным и карим, правый — маленьким, голубым и смотрел куда-то в сторону. Вместо волос на голове копошились длинные, черные пиявки-переростки. Грубые стежки суровых ниток стягивали рот, но губы всё равно шевелились, изрыгая черную желчь и бормоча проклятия.

— О, мадемуазель! Ваш профиль сегодня особенно... многогранен! — восхищенно выдохнул Пит, поправляя цилиндр.

Но голова была лишь приманкой. Вслед за ней из воды поднялась сама Сирена. Это была туша размером с два китобойных вельбота, состоящая из серого, бугристого жира, покрытого гнойными язвами и ракушками. На ее теле в хаотичном порядке моргали десятки слепых, бельмастых глаз. А там, где у нормальных существ находится лицо, зияла вертикальная пасть, от подбородка до самого живота. Внутри нее, в несколько концентрических рядов, вращались тысячи игловидных, полупрозрачных зубов, между которыми застряли куски полосатых матросских тельняшек.

Сирена нависла над скалой. Она привыкла к одному сценарию: моряк видит голову-приманку, прыгает в воду с криком «Моя любовь!», а затем она перекусывает его пополам.

Но этот моряк не прыгал. Он стоял на клетчатом пледе (поверх дохлых мечехвостов) и улыбался ей тремя гнилыми зубами.

Голова-приманка на стебле удивленно моргнула разными глазами, харкнула черной слизью и хрипло произнесла:

— Ты... не кричишь? Моя плоть жаждет твоей агонии, смертный червь...

— Простудились? Ох, этот морской бриз так коварен для нежного женского горлышка! — сочувственно покачал головой Пит. — Позвольте представиться. Пит. Для друзей — Склизкий. Но для вас, о звезда моих очей... и очей... и еще вот тех очей на брюхе... просто ваш преданный рыцарь!

Он сделал галантный поклон. Из-за обильного потоотделения (и слизеотделения) Пит не удержал равновесия, его ноги разъехались, и он с громким шлепком рухнул лицом прямо в плед, раздавив мертвого краба.

Сирена в замешательстве захлопнула пасть. Зубы лязгнули с таким звуком, словно закрылась железная дева. Что происходит? Где паника? Где мольбы о пощаде? Почему эта еда сама покрыта какой-то дрянью и пахнет мертвой рыбой-фугу сильнее, чем сама Бездна?

Пит бодро вскочил на ноги, вытирая с лица остатки крабьего панциря. Волдырь на его щеке снова лопнул, выпустив струйку зеленоватого дыма. Голова-приманка брезгливо сморщилась и закашлялась.

— Для начала — цветы для прекрасной дамы! — Пит с торжествующим видом протянул вперед свой букет.

Глубоководные актинии, изрядно проголодавшиеся за время пути, радостно зашипели. Увидев перед собой огромную гору мяса в виде Сирены, они вытянули свои бледно-розовые щупальца, распахнули крошечные клювики и с яростным писком впились прямо в «щеку» головы-приманки.

— РРРРААААРГХ! ТУХЛУЮ МЕДУЗУ МНЕ В ДЫХАЛО! — заорала голова-приманка басом старого боцмана, и тут же перешла на визгливый фальцет: — ОТОРВИТЕ МНЕ ШКОТЫ И ЗАСУНЬТЕ ИХ В КАМБУЗ!

Из прокушенной кожи брызнула густая, пахнущая серой кровь.

Сирена взревела, ее стебель заметался из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть кусачие «цветы». Огромная туша шлепнулась брюхом на скалу, расплющив половину пледа.

Пит умиленно сложил руки на груди (веревка, заменявшая пояс, натянулась и лопнула, но сюртук прилип к животу намертво).

— Ах, какие у вас страстные отношения с флорой! Я так и знал, что вы оцените цветы с характером. Но оставьте место для десерта, дорогая!

Он элегантно пнул ногой коробку. Коробка раскрылась, являя свету рыбьи головы в шоколаде. Жирный опарыш, как по команде, вылез из глазницы и приветственно помахал жвалами.

Сирена перестала биться. Оторвав, наконец, актиний от своей приманки, она уставилась на рыбьи головы. Желудок монстра, переваривший сотни пиратов, китобоев и даже парочку пушек, внезапно сделал предупредительный спазм. Запах «Дыхания Утопленника» от Пита смешался с запахом протухшего шоколадного палтуса.

Монстр, чьим призванием было внушать первобытный ужас, впервые в своей тысячелетней жизни почувствовал приступ тошноты.

Голова-приманка свесилась над Питом. Из ее разорванных швов закапала густая слюна.

— Я... сожру твою душу... — неуверенно прохрипела она, пытаясь вернуть свиданию привычное русло.

— Только после того, как попробуете шоколад! — Пит галантно подхватил самую жирную рыбью голову с опарышем и, поскользнувшись на собственной слизи, с размаху запихнул ее прямо в приоткрытый рот головы-приманки.

Лицо сшитой женщины медленно изменило цвет с трупно-синего на бледно-зеленый. Глаза расширились, а внутри рта раздался хруст протухшей рыбьей кости, смешанный со сладким, приторным вкусом дешевого какао. Опарыш удивленно запищал.

На Черном Рифе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и тихим, романтичным чавканьем ботинок Пита.

***

Сирена, подавившись шоколадной рыбьей головой и отчаянно жующим ее опарышем, закашлялась так, что из ее сотен глаз брызнули слезы. Огромная туша содрогалась, выплевывая черную жижу пополам с дешевым какао на скалы Черного Рифа.

Тысячелетиями она была вершиной пищевой цепи. Она топила галеоны, сводила с ума целые флотилии, пожирала королей и пиратов. А сейчас какой-то вонючий, покрытый слизью кусок мяса во фраке заставил ее испытать морскую болезнь на суше.

— ТЫ... ОШИБКА ПРИРОДЫ! Я ВЫПЬЮ ТВОЮ КРОВЬ ЧЕРЕЗ ГЛАЗНИЦЫ! — проревела голова-приманка басом старого канонира, выплюнув остатки рыбы.

Пит, не обращая внимания на угрозы, заботливо поправил сползающий цилиндр. Волдыри на его лице пульсировали от умиления.

— Ах, эти метафоры! Вы так страстно описываете наше духовное слияние! Я знал, что под этой... э-э... чешуйчатой, многоглазой, восхитительно-склизкой оболочкой скрывается ранимая поэтесса!

Пит сунул руку в карман сюртука и с хлюпающим звуком извлек измазанный рыбьей требухой клочок пергамента. Он откашлялся, обдав Сирену свежей порцией «Дыхания Утопленника».

— Я написал для вас сонет, дорогая. Вдохновлялся, глядя на внутренности ската. Послушайте:

Твои глаза, как звезды в темной луже,
Твой голос слаще, чем дохлятина на ужин...
Твоя фигура... как... ммм... раздутый кашалот!
О, дай скорей припасть к тебе... в твой необъятный рот!

Слово «рот» стало для монстра триггером. Инстинкт древнего хищника наконец-то пробился сквозь шок и тошноту. Сирена решила, что с нее хватит этой сюрреалистичной пытки. Она должна сожрать этого идиота прямо сейчас, переварить и забыть как страшный сон.

Огромная вертикальная пасть на брюхе туши распахнулась с влажным, утробным звуком расходящейся плоти. Три тысячи игловидных, полупрозрачных зубов завращались, как шестеренки в адской мясорубке. Из глотки пахнуло тысячелетним склепом.

С оглушительным рыком монстр бросился вперед.

Пит, увлеченный чтением сонета, восторженно взмахнул левой рукой в драматичном жесте, как раз в тот момент, когда челюсти захлопнулись.

ХРРРУСЬ-ЧАВК!

Зубы сомкнулись на предплечье Пита, с легкостью перекусив кость, сухожилия и грязный рукав сюртука. Кровь ударила густым, темно-красным фонтаном, заливая скалы, клетчатый плед и остатки шоколадных конфет. Сирена заглотила оторванную конечность и довольно заурчала, готовясь откусить Питу голову.

Но тут произошло нечто непредвиденное. Вкус Пита достиг ее вкусовых рецепторов.

Слизь, покрывающая тело Пита, была не просто скользкой. Она представляла собой концентрированный экстракт всего самого омерзительного, что когда-либо плавало в порту Нантакета. Добавьте к этому прогорклый пот, остатки трупного яда рыбы-фугу и годы игнорирования мыла.

Сирена замерла. Глаза на ее туше расширились до предела, а зрачки сузились в крошечные точки паники.

Она открыла пасть шире и с оглушительным, влажным звуком выплюнула оторванную руку Пита обратно на камни. Рука, всё еще сжимающая пергамент со стихами, шлепнулась прямо в лужу крови.

Пит не кричал от боли. Наоборот, его щеки (теперь уже бледные от кровопотери, но всё еще украшенные фиолетовыми волдырями) густо покраснели. Оставшейся правой рукой он смущенно поправил воротничок.

— Ох, мадемуазель! Вы такая... напористая! — Пит кокетливо хихикнул, глядя на свой хлещущий кровью обрубок. — Могли бы просто попросить подержать вас за руку или пригласить на танец! Не обязательно было её отрывать в порыве страсти! Но я польщен. Право слово, я польщен до глубины души!

Сирена издала звук, похожий на спускающийся шарик. Голова-приманка на стебле повисла тряпкой, бормоча:

— Кисло... горько... как моча бешеного кракена... убейте меня...

Она попыталась отползти назад, к спасительной черной воде, но Пит, оставляя за собой широкий кроваво-слизистый след, шагнул за ней.

— Куда же вы, моя морская нимфа?! А как же десерт? А как же поцелуй на прощание? — Пит наклонился, свободной рукой подобрал свою оторванную левую руку (пальцы которой всё еще конвульсивно сжимались) и помахал ею Сирене. — Смотрите, она тоже не хочет с вами прощаться!

Это было последней каплей для психики древнего божества.

Сирена, издав неистовый, истеричный многоголосый вопль, в котором смешались плач младенца, молитвы монахов и отборный мат старого боцмана, развернулась и с невероятной скоростью рухнула со скалы в океан. Подняв фонтан брызг, она скрылась в пучине, работая плавниками так, словно за ней гнался сам дьявол.

На Черном Рифе снова повисла тишина. Лишь ветер завывал между скалами, да шипели брошенные актинии, доедающие остатки пледа.

Пит стоял на краю обрыва, грустно глядя на бурлящую воду. Он вздохнул, и кровь из его обрубка капнула на ботинок. Волдырь на носу лопнул, символизируя разбитое сердце.

— Женщины... — философски изрек он, пряча оторванную руку за пазуху, чтобы не потерять. — Такие загадочные создания. То она откусывает тебе руку в порыве безумной страсти, то убегает, не попрощавшись. Наверное, я был слишком напорист.

Пит повернулся и медленно, с достоинством истинного джентльмена, поскользил обратно в сторону Нантакета.

— В следующий раз принесу ей дохлую треску, — рассуждал он вслух, оставляя на камнях переливающуюся в лунном свете кровавую слизь. — Треска — это классика. А классика никогда не выходит из моды. И надо бы зайти к мистеру Кроули, попросить деревяшку вместо руки... С резьбой. Женщины любят резьбу по дереву.

А где-то глубоко на дне Атлантики, забившись в самую темную подводную пещеру, древняя Сирена свернулась клубочком, пытаясь выполоскать рот соленой водой и забыть этот кошмар, который теперь будет преследовать её вечность.