Хроники отеля "Уайтвуд". Филиал

А музыки — хоть залейся —
во всю высоту небес.
И там, за рекою, флейта,
и только за флейтой — лес.

За лесом, за желтополосьем,
струящимся на юру,
органные трубы сосен
звучат на любом ветру.

Шуршат облака за лесом,
снижаясь в живые дни,
и музыки — хоть залейся,
хоть сдохни, хоть утони...

Юрий Михайлик (с разрешения автора)

Вокзал весь был оклеен афишами, пестрели громкие имена, конные пролётки и новомодные автомобили стояли в очередь к дверям отелей, и самым популярным словом в городе было «Моцарт». Молодая англичанка, одетая в чёрное, сошла с Восточного экспресса, мельком принюхалась к ароматам вокзального буфета, одобрительно кивнув кардамону, корице и кофе, и поморщилась при звуках «Турецкого марша» из распахнутых настежь дверей. Иезавель Гутрундоттир знала, на что шла, но покамест это не доставляло ей никакого удовольствия. Матерью её была немая от рождения шведская пианистка, а отец своей фамилии ей не оставил. До двенадцати лет Иезавель была тем, что называется «не оправдывает ожиданий», однако в двенадцать она осиротела, и в её судьбе приняли участие достаточно необычные люди, которые оказались для неё подходящей компанией. Было весело. Иезавель любила кошек, и она располагала некоторым состоянием, потому что на её имя был открыт фонд, к которому она получила доступ в день своего совершеннолетия1.

Немецкий язык она не любила, однако унаследовала совершенный музыкальный слух и усвоила навык, согласно которому необходимое, даже влетевшее в одно ухо, поднималось из глубин подсознания тогда, когда в том возникала необходимость. Так что с грехом пополам она говорила и понимала по-немецки, в совершенстве владела языком глухонемых и не побрезговала бы объясниться улыбками, жестами и картинками, если бы дело пошло совсем уж плохо. Музыку она тоже не любила, по крайней мере, так она думала, как человек, который не думает, что он любит воздух или, к примеру, соль. Но она всей душой жаждала приключений, желательно в компании интересных людей. В Лондоне у неё были друзья, которые пришли бы ей на помощь, и все они полагали, что она справится.

Готический шрифт, которым злоупотребляли зальцбургские вывески и афиши, забавлял её: он выглядел так, будто буквы бегут на паучьих ножках. Первое впечатление от Зальцбурга было — «сладкий», хотя от названия должно бы делаться солоно во рту2.

— В отель, пожалуйста, — сказала она шофёру, когда тот управился с парой её саквояжей. — Лучше, если найдется недорогой, но... вы понимаете?

Тот кивнул.

— Я понимаю, нужен приличный пансион, где не зазорно остановиться молодой даме. Фройляйн приехала на конкурс?

— Вроде того, — согласилась Иезавель не слишком охотно. В рамках фестиваля проводился конкурс молодых исполнителей, и «мама хотела, чтобы я там играла». Желания мамы обычно расходились с желаниями Иезавель, и она всегда хотела для себя другую судьбу, тем паче, что на материнскую насмотрелась, но, как она сама себе сказала «надобно разобраться с этим раз и навсегда». — Интересно, найдётся в этом городе место, где мне не будут тыкать Моцартом?

— Ну это вы зря, фройляйн, — рассудительно сказал таксист. — Соль и Моцарт кормят этот город. Сначала была соль, потом начали варить пиво, а потом у мейстера Леопольда родился сын, стяжавший всемирную славу.

— То есть никак?

— Боюсь, никак, фройляйн.

Иезавель подумала, что ей нравится, когда её называют «фройляйн». Это слово было намного длиннее, чем выплёвываемое сквозь зубы «мисс», задавало языку куда больше работы и звучало почти так же фешенебельно, как «мадемуазель».

Стояла первая половина дня, потому кофейни были уже открыты, а пивные ждали своего часа, и Зальцбург выглядел аккуратным, маленьким, благопристойным. Пряничным. Моцарт и его фестиваль кричали с каждой тумбы, с каждой вывески, с каждой доски меню, из каждого ресторанного окна. Не «Турецкий марш», так «Волшебная флейта», а из распахнутых врат кирхи проезжающих окатило «Реквиемом», как помоями из ведра. Иезавель закусила губу. Она была упряма. О, вы ещё не знаете, насколько она упряма!

Шофер, видимо, тоже был этой породы, потому что в попытках заставить пассажирку примириться с неизбежным, повёз ее на Гетрейдегассе.

— Здесь родился Моцарт, — сказал он. — Ну посмотрите непредвзято, неужто это не красота?

Иезавель чинно сложила руки на коленях и постаралась пойти на компромисс хотя бы в такой мелочи.

Булыжная мостовая делала плавный изгиб, а по обеим сторонам стена к стене теснились одинаковые домики в три этажа, стены их были окрашены охрой, напомнившей путешественнице имбирный пряник. Множество одинаковых пряников в подарочной коробке. По фасаду шел лепной узор, венчавшийся под кровлей двумя симметричными, обращёнными друг к другу завитками. Кровли были двускатными, черепичными, довольно крутыми: третий этаж, стиснутый ими с обеих сторон, выглядел существенно уже. Вдоль домов ни деревца, ни травинки, цветы знали своё место на подоконниках. Чисто, как будто улицу с утра вымыли с мылом.

Иезавель показалось, что в этих идеальных домиках живут идеальные люди, причесанные дети с чистыми ушами, фарфоровые женщины с округлыми личиками и округлыми жестами, с высоко зачёсанными и напудренными волосами, с цветами в причёсках. На праздники они пекут шоколадный торт «Захер». Их мужья добропорядочны и успешно ведут дела, ужин начинают с молитвы, перед сном читают Библию, а в воскресенье ходят к мессе. Ну да, они тут все католики. Взгляд её метнулся вверх, где высоко на скале громоздился Хоэнзальцбург — резиденция князей-архиепископов, до недавнего времени совмещавших в одном лице духовную и светскую власть земли Зальцбург. И все они тут слушают Моцарта, а как же иначе. Они им дышат, они его едят.

— Проедем немного вперед, — сказала Иезавель, потому что она была путешественница, и поворот манил её тем, что скрывалось за ним. Шофёр посмотрел на неё странно, но она была не просто путешественница, она была англичанка, а всем известно, как они эксцентричны. По его мнению, за поворотом не было ничего интересного.

1 История того периода в жизни Иезавель рассказывается в повести «Тайны отеля «Уайтвуд»

2 Название Зальцбурга происходит от слова «соль».