Хроники Пакта, Том 3: На одной из лун (Feb 2025)

Комната выглядела гротескно. Горбатая кровать, склонившаяся над смешным столиком, пара стульев, бревенчатые стены, разбитые градом ушедших времен. На тумбочке у зеркала была аккуратно расставлена косметика. Семеныч присвистнул: даже бутылек духов коллекции с Парижа. С планеты Париж, а не с того старого города, который лежит в руинах на Земле. Без озонового слоя живут там сейчас люди в куполах. А над Парижем купол не ставили.

Пахло в комнате сыростью и этими вот вкусными духами. Сочетание странное. Валерыч протянул большой рюкзак, с которым Семеныч прибыл:

– Располагайся, – Валерыч почесал длинную бороду, кивнул на кровать и вышел, тихо прикрыв дверь.

Вслед за скрипом закрывающейся двери с потолка что-то посыпалось. Дом, состарившийся слишком рано, не любил, когда его тревожили. Возможно, чересчур сильно хлопнув дверью, можно было даже похоронить себя под бревнами обвалившегося деревянного дворца.

– Да-а, – Семеныч еще раз огляделся, кинул рюкзак на кровать, обошел комнату по кругу и тоже вышел. Валерыч стоял на пороге дома и курил.

– Как комната?

– Сам знаешь, – плюнул Семеныч.

– За бесплатно тута больше нигде нет ночлежек, – Валерыч выпустил дым в искусственную атмосферу. – На всей планете.

– Это ведь луна.

– Все ее планетой величаем. Круглая ведь...

– Круглая.

– Динка пока к маме полетела в центр, на Греггис. Да и все равно ты завтра дальше двигаешь. Жаль, что на подольше не задержишься…

– Ага…

Яркий шар солнечной системы Греггис согревал луну одноименной планеты, простирающуюся от двора Валерыча до самых гор на горизонте. Солнышко по-доброму пригревало все пять тысяч человек, живущих здесь, в шахтерском поселке, согревало искусственное озеро, заливало светом теплицы участков по соседству. От гор к небу шли громадные столбы, на которых держался стеклянный потолок поселка. За ним – безвоздушное пространство жестокого космоса.

– А куда дальше? – Валерыч зажмурился, глядя на солнце. – В любом месте ведь хорошо будет человеку, у которого на душе хорошо.

– Может, я и не уеду. Но… не могу я на одном месте сидеть.

– Это потому, что на душе у тебя неспокойно. Размышлял бы больше о доброте и мудрости, о милосердии, о мире... и меньше бы по нему шастал.

– Ты теперь меня учить будешь?

– Жизнь тебя не учит, Семеныч.

– Почему же? Учит, еще как учит. Ты после института Греггисовского тут остался, а я-то и покатил у жизни всему учиться. Побывал и на виноградниках Гиллены-5, и в юрты Туппика заглянул, и по Желтой площади погулял… В общем, весь-то Пакт обошел.

– А чему научился? – покачал головой Валерыч. – Мы с тобой с детства знакомы. Институт вместе закончили, ты ведь с этой, как ее... с Дашей дружбу водил...

– С Дашей, да...

– И остался бы. Как я с Динкой остался... тут... хозяйство поддерживать после смерти отца. Поднимал, так сказать, целину со всеми, детей воспитал. Все они на крупные планеты выбрались, навещали давеча. А ты-то какой след в истории оставил? – Валерыч затянулся. – Шлялся по миру в поисках просветления. Но ведь у тебя есть собственная сокровищница, почему же ты не черпал сокровища оттуда?

– Где же моя сокровищница?

– То, что ты называешь поиском просветления и есть твоя сокровищница, – Валерыч швырнул бычок в ведро у крыльца и присел на его ступеньку.

– Ох, – рассмеялся Семеныч.

Солнце продолжало свой путь по горизонту, постепенно клонясь к закату. Гигантский шар, на орбите которого вращается Греггис, а на ее орбите луна Сизель, отсюда, снизу, выглядел милым мячиком за стеклом геокупола.

– Ведь именно ты все эти разговоры начал, помнишь, лет двадцать назад, в институте? – Валерыч хитро посмотрел на своего собеседника, медленно обвел взглядом свой двор.

Курятник с несушками планеты Ландау, баня из древесины с Греггиса, сарай, большой забор, огораживающий участок Валерыча от участка остальных членов колхоза, загон для свиней, большое поле, в котором пышными всплесками зелени рос картофель. Горбатые холмы картошки уже совсем нельзя было разглядеть – настолько большими были кусты.

– Помню, как же... да только устал я от этого порядком, – Семеныч задумался. – А ты мне все твердил о своем материальном счастье. Обнимался с Динкой, строил планы о семье, копил деньги на свадьбу…

– Но ведь все планы удались, Семеныч! Свадьбу сыграли роскошную, всем селом гуляли, когда с института прилетели сюда да Ваську родили, помнишь?.. А потом и дом отреставрировали ентот, когда отца не стало. Жаль мне, что твои родители на тот берег рано переправились... ничему тебя жизнь не научила.

– Жизнь у бабушки не научила, дорога не научила, мир не научил… Да еще и время потерял в гибернации. Ты, наверное, если биологически смотреть, старше меня теперь года на два? На три?

– Не знаю. В гибернации я ни разу не был, только на солярных маршрутах двигался. И в подпространство ни разу не входил. Каково это?

– Просто спишь... и все, – Семеныч открыл рот, чтобы добавить что-то, но понял, что большего о гибере и не скажешь.

Минуту друзья сохраняли тишину. Где-то далеко с надрывным гулом работала насосная станция, выкачивая из недр Сизеля воду.

Вдруг Валерыч сказал:

– Ладно, спорить не будем, – встал со ступеньки и вошел в дом. – Только вот как выходит, – продолжал он уже откуда-то из глубины деревянного дома, – мое счастье вроде как вот оно, я в достатке живу, хозяйство богатеет, жена и дети счастливы… А вот что насчет тебя? Бабенку бы себе нашел тогда, в начале девяностых, да и остался бы тута жить.

Семеныч вошел внутрь дома. На кухне в волновке разогревалось что-то вкусное, какое-то интересное лакомство кружилось на тарелке. Валерыч застилал для гостя постель.

– А что насчет меня? – повторил Семеныч.

– Ну, – Валерыч аккуратно расправил постель, – поделись, чего увидел на просторах Пакта. Духовность свою нашел? Историй, должно быть, мильен будет. Пойдем чаевничать, там все и выдашь.

Валерыч быстро расставлял блюда, которые ждали своего времени в холодильнике. Жаркое из зайца с Греггиса, куриное филе несушек Ландау, отбивные из не пойми чего, позавчерашние блины и самовар, полный чая. За пять минут накрыв стол, Валерыч резко сел и тяжело выдохнул.

– Ну, теперь рассказывай, – он налил себе чая и отхлебнул.

Семеныч тоже налил себе кипяточка с густой заваркой и облокотился на спинку стула.

– А чего рассказывать? Закончил я институт наш, тут как раз Канопский Союз развалился, терять больше нечего было, и я давай рюкзачище себе собирать. Спальник, палатка, все, что нужно для возврата к матушке-природе. Родители, как ты знаешь, рановато почили, ну так я у бабушки до конца пятого курса жил. Бабуля себя обузой чувствовала в своем же доме, так в дом престарелых напросилась. Я как диплом получил, летом сразу и снялся автостопом до Росса. Я тогда на своей мудрости из книжек решил бродячим монахом весь Пакт исколесить. Союзы отмирали, Пакт лез повсюду... В общем, мрак, с верхушкой у правительства бардак, бандиты повсюду… И тут я такой на своих двоих рассекаю по разрушенному жадностью миру.

Семеныч сделал паузу, чмокнул чаем и продолжил:

– До Росса, значит, на попутках. Нас тогда начали называть старгейзерами. Таких же бродяг космических. Подвозили меня разнообразнейшие лица. Для одного капитана не совсем большого крейсера я выглядел странствующим мудрецом, мужик этот меня попросил поделиться истинной мудростью.

– Поделился? – Валерыч переложил себе в тарелку кусок жаркого.

– А я у этого мужика спросил: «Если в полную чашку налить еще, что будет?» А мужик фуражку поправляет свою капитанскую да отвечает: «Через край польется, ясно дело», – и ржет. Ну я ему: «Так же, как эта чашка, ты, дядя, полон собственных суждений и размышлений. Как же я покажу тебе мудрость, если ты сначала не освободил свою чашку?»

– А он чего?

– Послал меня, да и высадил. Такие дела.

Валерыч громко рассмеялся, подлил себе чайку и устроился на стуле поудобнее.

– Или вот был еще случай: по пути от Росса до Эджворта я одного дальнобойщика упросил меня подвезти, так он все жужжал про Розу мира, у него иконы на приборной панели, крестик на лобовом стекле висит. Я спрашиваю: «Кто такой Иисус?» Он отвечает: «Это бог в человеческом теле». Я спрашиваю: «Кто такой Будда?» Он репу чешет и думает. Когда из гибернации на Эджворте вышли, он все думал.

– ...Где же ты ночевал? Что ел?

– Ел, что давали...

– То-то оно и видно.

– …Спал, где и положено – в лесу. На любой планете Пакта можно найти лес. Или кусты. Или заброшенный домик первых поселенцев. Спальник развернул, котелок на плазменной горелке бурлит, в кустах тени мерещатся, рядом ручеек журчит, а ты медитируешь, пытаясь себя вообразить лесом. Сначала думаешь о самых разных глупых вещах. Потом-таки начинаешь проникаться лесом. Ночь идет, а лес в душе все растет, все…

– И что ты делал в Россе, как добрался?

– Устроился на грабадник. Грабад – это фрукт такой. Собирать тяжело, надо резать и при этом еще за стебель тянуть... Зима на Россе наступила, я на складе грузилой проработал… – Семеныч чмокнул чаем. – Пару лет копил на билет до Сияющего Поля.

– Пару лет? – опешил Валерыч.

– Билеты дорогие, знаешь ли. Дафна и Литта, главные планеты Сияющего Поля, до них я бы вообще не добрался ни в жизнь. Но я до Ростова махнул, а оттуда уже легче. На Ростове поработал у одного человека. Ферма там со свинюшками такими смешными, ихними... Сами черные и не пищат, не хрюкают, а свистят... Была там история: как-то увидел хозяин фермы, что я молюсь за все живое, да и спрашивает: «Слушай», – говорит, – «скажи-ка, есть рай и ад?» Ну, я в это время кормить лошадок пошел, сено насыпаю и отвечаю: «Есть». Ну и он мне говорит: «А покажи мне рай и ад». Я рассмеялся и отвечаю: «Тебе я показать не смогу. Ты даже сам лошадей накормить не можешь, совсем дурачье». Ну тут он разозлился, глаза навыкат, а я тихонько говорю: «Тут открываются врата в ад». Мужик брови поднял, выдохнул, улыбнулся, а я говорю: «Тут открываются врата рая».

– Ха-ха, ну ты даешь, – Валерыч встал и начал убирать посуду, а Семеныч продолжал:

– Ну, поработал там, поработал тут… – Семеныч вдруг что-то вспомнил: – На Дафне я жил на уровне номер шестьдесят...

– ...Там уровни есть?

– Вся планета под землей, и уровни, уровни вниз... Я там вагоны в депо ремонтировал, детали всякие таскал, мастерил штуки… – Семеныч ненадолго замечтался. – На Эглизе подзадержался, жил с рыбаками на озере, рыбу продавали. С утра рыбачили, днем стояли на трассе, на столике раскладывали рыбину всякую, вечером ехали спать в срубе у озера. По ночам было холодновато, но спальничек мой спасал.

– И долго ты так прожил? – Валерыч разлил по чашкам последние капли чая из самовара.

– Восемь, наверное, месяцев. Стандартного времени. По ихнему-то это полтора года. Режим ломается, конечно... привыкаешь. А вообще красота… На природе жить – прекрасно. Спишь на обочине мира… Млечный путь по ночам – как гигантское молочное одеяло, крапинки звезд, каждый раз разные, с разных точек зрения смотришь на одни и те же светлячки на черном полотне. До Мазеру добрался.

– Чего ж ты там делал?

– Искал шамана, хотел погрузиться в эту планету с головой.

– Нашел?

– Да, познакомили меня с одним шаманом. Он попросил, чтобы я ему свою мудрость показал. Я и говорю: «Разум и чувственное бытие не существуют. Истинная природа явлений – пустота». Ну, думаю, сейчас он скажет, что я почти просветлен.

– А шаман чего?

– А он замахнулся, ударил меня палкой и спрашивает: «Если все – пустота, тогда откуда эта злость?»

Валерыч снова громко рассмеялся.

– Учился я у шамана уму-разуму, философию евошнюю постигал, он меня учил слушать свое сердце и сердце планеты, помогал постигать дыхание, чистое природное дыхание ветра… Шаман меня со зверюшками разными знакомил, луки я с ним стругал, копья. Бывало, работал водителем грузовика, товары по деревням снежным развозил. Люди на Мазеру добрые, гостеприимные, жаждущие общения с новыми людьми, людей-то у них там мало живет. Потом на вулканы поглядел, до края земли дошел и обратно повернул.

– Куда это – «обратно»?

– Ну в сторону Греггиса. Остановился в монастыре орбитальном на Узле. Там мне сказали, что все, что требуется – постоянная медитация, ну так вот…

– Что, медитировал целыми днями? – недоверчиво спросил Валерыч, заворачивая сигаретку себе и другу.

– Да, пять лет пожил в дисциплине и медитации, постился, смотрел вглубь себя, изучал свою душу и пытался отыскать в ней душу мира. Не знаю, вышло у меня или нет, но в свою тридцать восьмую весну я улетел от монахов бродить по столице.

– И как там?

– Где?

– Ну в столице. На Земной Орбитальной.

– Пробки на дорогах, злые лица и грязь. Ночевал в темных подворотнях шестого уровня, а днем рассматривал людей в микроскоп глаза. Люди забавные – смешные от своих эфемерных целей, нагруженные призрачными задачами, убитые смогом улиц и слогом рекламы.

Семеныч и Валерыч курили на крыльце. Солнце своим огненным шаром закатывалось за высокие горы Греггиса, дым развевался по грязному двору легким ветерком. Тени ползли по долине, стягиваясь к горам, догоняя последние лучи тепла. На противоположной стороне небосвода уже потихоньку появлялась вторая луна.

– И зачем вернулся? – Валерыч кашлянул. – Чтоб завтра снова исчезнуть? Знаешь, что с бабушкой твоей?

Семеныч отвернулся и выпустил дым в сторону, а Валерыч продолжил:

– Она умерла в беспамятстве в районном доме престарелых, она…

– …Я знаю, я был здесь пять лет назад, ходил к ней на могилу, на могилу родителей, – перебил Семеныч, затянувшись.

– Чего же ко мне-то не зашел?

– Не мог… не готов был…

– А теперь? Спустя двадцать лет приходишь… Мы уже друг друга по отчеству зовем, как дедули какие-то. Да… жизнь утекает, хоть и не быстро, а чего ты от себя оставишь?

– Ничего я не хочу оставлять в этом материальном мире, – грустно ответил Семеныч, потушив догоревшую папиросу. – Мне жизнь, как ты выражаешься, ничего не дала, так почему я ей что-то должен? Я ведь с тобой даже ничем толком поделиться не могу, все знание у меня чисто духовное.

– Тута ведь и смысл. Из «ничего» сделать «что-то». Разве нет?

– Я не знаю, – Семеныч плюнул. – Пойду спать.

– Выпьем, может?

– Не хочу я, – ответил Семеныч, со вздохом поднявшись.

Он разделся и нырнул в кровать.

Ночь обнимала Греггис. Семеныч думал о своих путешествиях, которые, по словам друга, не принесли совершенно ничего. «Ничего». Вон какой дворец Валерыч себе отгрохал. Ну и плевать, что стены покосились и душ горячий только в бане по субботам, Валерычу ведь плевать на все эти мелочи. Дети учатся в больших городах, жена у мамы и скоро вернется, а сам Валерыч сидит тут, курит да чаек попивает, вот и вся его мудрость. «А чему научился я?» – спрашивал себя в кровати Семеныч. – «Я нашел просветление? Я нашел ничто». Жизнь, наполненная бесконечным набором мудрости, проносилась перед глазами. В этот миг, в момент осознания всего своего бытия, всей жизни, расстилающейся ковром в прошлое, Семеныч все понял, мир под его головой сошелся в едином фокусе безличностного пространства. Он нашел «ничего». Прекрасная вспышка озарила село.

«А», – подумал Валерыч, наливая самогон в одинокую рюмку, – «это всего лишь Семеныч переправился на другой берег». Валерыч выпил три рюмки и лег спать.