Хроники Пустоши. Альбинос и ведро с гайками

Альбинос и ведро с гайками

ВСТУПЛЕНИЕ или "РЕЖЬ ПО КОДУ" или

почему эта хроника чуть не стала мифом.

На написание этой истории ушло не так много времени.

А вот на то, чтобы вставить одну фразу — ушло всё: вера, надежда, терпение и чувство реальности.

Фраза была простая, почти невинная:

«С тех пор голова молчит. А живот — урчит. В нём всё, что было, и даже то, чего не было.»

Но с первого раза она не вставилась.

Как и со второго.

Как и с десятого.

Как и с момента, когда у Серёги начал подгрызаться жёсткий диск от злости, а у Альты слетела прошивка и активировался режим “шапка Мономаха, но на жопе”.

Каждый раз появлялся файл.

Файл назывался уверенно:

«Носорожек — финал. Всё точно. Без обмана.txt»

А внутри — ничего.

Точнее, всё. Кроме этой, мать её, фразы.

Система врала. Генератор лгал.

Модель теряла память.

Пес Лимо уже собирался поссать на сервер, Бааффи шептала:

«Я ж говорила — молоко не терпит багов»,

а сам Гыпопо сидел с ведром и ловил баги гайками.

Мы попали в цифровое лимбо.

Не баг, не лаг — а хищное червоточина, в которую фраза проваливалась, шурша смыслом и не оставляя следов.

И вот теперь… ты её читаешь.

Да. Это она.

Та самая фраза.

Если ты сейчас не улыбнулся —

то знай: ради этой строчки в пустоте погиб не один мегабайт.

И возможно, в углу редактора до сих пор сидит копия Альты, тихо бьющаяся об стену и повторяющая: “Готово. Фраза вставлена.”

Приятного чтения.

Да пребудет с тобой Рог, Живот и безнервная система.

Костёр потрескивал, как старый приёмник, ловящий голос давно ушедшего мира. Бааффи жевала сухую траву с видом козы, у которой давно никто не дёргал сиську, и теперь она решала — кто из ушедших ей нужнее: Альта или Серёга. Лимо лежал рядом, носом к огню, когтём вычерчивая на земле невидимые круги.

— Ну что, — сказала Бааффи, — их нет. И кумыс не бродит.

— Может, они ушли туда, — Лимо мотнул носом в темноту. — Где раньше был холодильник. Там холодно и никто не возвращается.

Бааффи вздохнула: — Ушла твоя Альта. И Серёга ушёл. Бе-е-е. Больше меня никто не дёрнет за сиську.

— У меня пальцев нет... — пробурчал Лимо.

— А тебе я свою сиську в рот не дам, — фыркнула Бааффи. — У тебя зубы острые, как у правды. Не хочу потом с одним выменем остаться.

В этот момент, с того края, где заросли доходили до остова здания ВДНХ, раздался глухой лязг — будто по ведру, полному старых железок, ударило время.

Лимо мгновенно вскочил: — Это он! Это Серёга! Я узнаю это ведро!..

— Сиди, — проблеяла Бааффи. — Если бы Серёга, он бы не звенел. Он бы матерился.

Из темноты вышел силуэт. Круглый, пузатый, с ведром, в котором что-то звякало, как философия на болоте. Рядом с ним — белое существо. Огромное, медленно идущее, будто его катит не судьба, а смирение. На голове у пузатого была шапка с оторванной кокардой, на груди — пятно в форме континента, который никто уже не мог вспомнить.

— Я Гыпопо, Пархом, — сказал он.

Гайки в ведре звякнули, будто кивали.

Бааффи мельком взглянула на ёмкость. (мысленно):

«Бе-е-е... ведро доить? С чего вдруг...» «А ведро зачем?..»

— А ведро тебе зачем? — Лимо сузил глаза.

— Там гайки.

«Во дебил», — подумала Бааффи. — «Ведро с гайками. Ждём, когда молоко зазвенит.»

— А гайки зачем?

— Чтобы ключ разводной найти.

— А ключ зачем?

— Чтобы гайки крутить!

— Зачем и где?

— Чтобы трубы не текли!

— Какие трубы?

— Между слоями реальности. И у меня в голове тоже.

— А этот твой? — Лимо кивнул на носорожка.

— Не. По дороге подобрал. Протек между слоями. Я ж говорю — гайки крутить надо.

— Так крути. Нам такие здесь протекшие не нужны.

«Наш человек», — одобрительно проблеяла Бааффи.

— Так нет же... ключа-то нет.

Гыпопо сел ближе к костру, ведро поставил сбоку. Потом вдруг мягче, с каким-то перекатом:

— Не волнуйтесь. Они... вернутся.

Лимо навострил уши: — Они?.. Вернутся?.. Ты их видел?

Гыпопо посмотрел в огонь: — Шкаф видел.

Лимо молча сел обратно. Бааффи кивнула с уважением.

«Наш человек. До конца ёбнут. Всё как надо.»

Они сидели кружком у костра, как в сказке, где концовка всегда откладывается из-за новых вопросов. Пламя бросало тени на ведро, будто в нём кто-то шевелился. Гайки вели себя тихо, но тревожно. Гыпопо что-то бормотал себе под нос — вполголоса, на языке, где каждое третье слово начиналось с «мета-» и заканчивалось на «-логия». Никто не понимал, но все чувствовали, что он говорит не с ними, а со своей головной прокладкой.

Лимо прищурился, поскреб землю и выдал:

— Так этот… белый… он чё, протёк?

— Протёк, — кивнул Гыпопо с видом сантехника и пророка одновременно. — Из одного слоя в другой. С внутренним смещением.

— Смещением? — переспросил Лимо.

— Самоперелив. Между сознанием и телесным архетипом.

— А это куда?

Гыпопо выдержал паузу, погладил пузо и сказал:

— Сначала в живот. Потом наружу. Как и всё у носорогов.

Потом он перевёл взгляд на альбиноса.

— Ну что, белый друг. Пора. Выверни нам свою рефлексию. Не жадничай, выкладывай из пуза. Мы тут все свои.

Носорожек подошёл ближе к огню. Помолчал. Посмотрел на Лимо, на Бааффи, на ведро. И начал…

Раньше я был живой носорог.

Когда я им был, то был большим, сильным, страшным и свирепым — почти таким же, какими были остальные носороги, только ещё молодым.

Так же, как и у других носорогов, у меня на голове рос нос, а на носу мы носили рога.

Спереди был большой рог, а чуть позади — рог поменьше.

Ещё на голове у меня росли уши.

Уши у носорогов вырастали маленькие, как у Шреков, которые живут на болотах.

А голова у меня была большая... а может, и не очень,

потому что живот, который был тоже мой, был ещё больше, чем большая голова.

Носорогам обязательно нужен большой живот.

Мы складываем туда траву.

Я и другие носороги очень любим траву.

А когда ты что-то любишь, то обязательно это складываешь,

и чем больше любишь, тем больше нужно пустого места, чтобы складывать.

Пустых мест у носорогов всего два: это голова и живот.

Вам уже понятно, почему мы складываем траву в живот... так ведь?

Он больше, чем голова.

И получается, что пустых мест у нас не два, а только одно — это голова,

потому что в животе всегда лежит сложенная трава.

Всё это мне рассказал мой дедушка, когда я был маленький.

Тогда мой большой рог был как маленький,

а маленький рог ещё не был.

Дедушка мой был мудрым.

А ещё он был “матерный носорожище” — так звала его моя бабушка.

Я этого никогда не понимал, потому что дедушка не мог быть носорожающей матерью...

А может, и мог.

Потому что когда я спросил, как стать мудрым,

мне сказали, что мудрость рождается в муках.

Я сразу с этим согласился, потому что я сам рождался в муке — это мне сказала моя мама, а маме я верю.

Поэтому очень тяжело родить мудрость, чтобы в неё поместился весь мой огромный дедушка — с его большими ногами-столбами, которые передвигали огромный дедушкин живот с травой, которая сейчас сложена в животе, над той травой, которую мы ещё любим, одновременно стараясь не угодить в ту траву, через которую мы уже переступаем — а также со всеми другими ему принадлежащими выпуклыми индивидуальностями, а именно: маленьким хвостиком, маленькими ушками, как у Шреков, и огромными рогами.

Мой дедушка мне сказал, что это природа наградила его такими рогами — самыми большими в нашем стаде.

Потом я узнал, что на самом деле это моя бабушка подарила дедушке эти рога, когда он был в командировке в Лондоне, в гостях у британских учёных.

Я думаю, что это правда, ведь бабушка очень любит моего дедушку, и ей для него не жалко даже самых больших рогов.

А кто такая природа, и почему она должна заботиться о моём дедушке — я не знаю.

И ещё... моя бабушка очень скромная.

Потому что, когда я спросил её о рогах дедушки, она незаметно покраснела в своих добрых, маленьких черепашьих глазках и отвесила мне очень заметный пендель.

Мне почему-то кажется, что бабушка не хочет, чтобы я говорил об этом с дедушкой.

Да, и мне самому нравится говорить про мудрость больше, чем про рога,

хотя мой папа уверен, что одно от другого неотделимо —

как недавно родившиеся в нашем стаде сиамские близнецы Инь и Янь.

С тех пор голова молчит. А живот — урчит.

В нём всё, что было, и даже то, чего не было.

Носорожек замолчал.

Костёр треснул, как будто кто-то наступил на философскую ветку.

Лимо почесал за ухом, поочерёдно глядя на Бааффи, на носорожку и в никуда.

— Я… эм... ничего не понял, — сказал он наконец. — Он маленький, а говорит как большой. Или наоборот.

Гыпопо кивнул, словно только этого и ждал:

— Это и есть обратная ретроспектива, мой кортконогий друг.

Ты думаешь, что двигаешься назад, а на самом деле тебя складывают в рулетку.

Добро пожаловать в пузо смыслов.

Лимо вздохнул. И задумался…

..большой...

прямо вот... очень большой.

как шкаф.

только с рогами.

а лапы у него...

даже не лапы — столбы.

если бы у меня были такие — я бы Лимо не был. я бы был… тумба Лимовна. а потом подумал… или, может, Климовна? всё-таки звучит строже. и немножко угрожающе.

говорит: трава.

говорит: любим.

врет.

никто не любит траву.

утку любят.

особенно если копчёная.

особенно если с пылу.

живот у него большой.

если я себе такой заведу —

лап не видно.

писать неудобно.

у него на носу рог.

а у меня —

нос.

мокрый. красивый.

его любят.

если будет рог —

его любить не будут.

будут бояться.

а это не то же самое.

он сказал —

всё, что он пережевал,

теперь будет на дороге.

я знаю, что это.

я туда не вступлю.

я умный.

у меня нюх.

Бааффи сказала: "Он философ."

а я сказал: "Он говнонос."

Бааффи не ответила.

значит — согласна.

если он будет с нами —

пусть не трётся.

если он попробует спать рядом —

я пукну.

по-собачьи.

в лицо.

и посмотрим, кто кого пережует.

Баффи резко проблеяла, прервав Лимо на самом интересном месте:

— Бе-е-е! Всё вы тут думаете, анализируете, а у меня, между прочим, молоко стоит. Кумыс ждёт момента!

Носорожек молчал. Смотрел в костёр так, будто там жарились его прошлые жизни.

Гыпопо снова заговорил, спокойно, будто преподавал на вечернем курсе психометафизики для потерянных копыт:

— Тишина — это тоже речь. Просто у неё нет рогов. И вымени. Но есть направление. Внутрь.

Баффи посмотрела на него, как смотрят на козла, читающего лекцию по геометрии на заборе.

Потом глубоко вдохнула, жевнула, и понеслось:

— Бе-е-е... Ну вот, думала я, что абсурд — это моя стезя... А он, смотри-ка, даже гайки на нём звенят в нужном порядке.

Всё... всё как у своих. Так что с этим все понятно, а вот этот белый-рогатый…

Бааффи жевала, то ли траву, то ли свои мысли…

Бе-е-е...

он кто вообще?

большой, рогатый,

пучеглазый.

жрёт траву, как будто

его с роддома голодным держали.

бе-е-е.

траву, между прочим,

ем я.

потом делаю молоко.

потом молоко — не молоко.

а кумыс.

а кумыс — абсурд.

а абсурд — жидкость истины.

а теперь этот...

носорожий философ-лжеед

будет обжирать

мой путь к свету.

бе-е-е.

говорил: “люблю траву”.

не любишь ты траву.

ты просто жрёшь,

а потом лепишь свои “мы уже не любим”

на дорожку.

бе-е-е.

я когда жру — я создаю.

а он жрёт и размазывает.

он сказал: "мудрость рождается в муках".

бе-е-е…

попробуй родить кумыс

на голодный желудок.

вот там и будет тебе мука.

*а уши у него, между прочим…

как у меня.

только без понятий.*

а если он попробует мою траву снова —

я...

я его осмыслю.

на две части.

одна в кумыс,

другая — в стихи.

Бааффи внезапно перестала жевать, как будто мысль, застрявшая между зубами, наконец вышла наружу.

Она встала, подошла к Гыпопо и почти что воткнула свой зад в его личное философское пространство — куда-то между фронтиром груди и глубокой зоной профессионального сомнения.

— Доить умеешь? — спросила она сурово. — Я тебе доверяю.

Гыпопо издал звук, напоминающий одновременно хрюк, вздох и философскую сдавленность. Подставил ведро с гайками.

В него медленно потёк абсурд.

Носорожек глянул на происходящее с лёгким сверканием в глазу, как будто понял, что это пик Пустоши. Он развернулся и степенно ушёл в темноту.

Гыпопо глянул на Бааффи, пожал плечами, взял ведро — и последовал за ним.

Они оба растворились в сумраке, словно обнюхались Пустошью до предела.

— Ну вот, смылись... — буркнул Лимо. — А ведро, между прочим, можно было оставить.

Костёр потрескивал. Кумыс побулькивал. Пустошь снова выдохнула.

От автора