Хроники Руании. Последний из дома.

Глава 1

Едора, держателя единственной в Хезари маслодавни, никак не брал сон. Обычно ему помогала жена, но со вчерашнего дня она ночевала у матери. Он переворачивался с боку на бок, пока не поднялся с постели.

В комнате стояла тьма. На ощупь Едор нашёл лампу и зажёг в ней огонь.

В их с Лораной доме было семь комнат: три жилые и четыре хозяйственные. Масло гнали прямо здесь, и мебель, пол и стены пропитались его густым, тёплым духом. Едор прошёл к детям, миновав комнату родителей, за дверью которой тянулся ровный, негромкий храп.

Дверь в детскую бесшумно отворилась, впуская свет. Четверо погодок — девочка и трое мальчиков от трёх до пяти лет — спали на лежанках. Старшему, Ладису, в том месяце исполнилось шестнадцать. Он приподнялся, увидел отца в проёме и вопросительно кивнул. Едор покачал головой и так же тихо прикрыл дверь.

Во внутреннем дворе, укрытом стенами дома, он уселся в плетёное кресло и поставил масляный фонарь на низкий столик, где лежали трубка и свёрток добротного пиклейского табака. Закурив, Едор поднял взгляд и от скуки поглядел на звёзды. Запах и вкус табака дурманили, понемногу отпускали тело.

Луны Аспея и Сес — одна жёлтая, другая с зеленоватым отливом — уже опускались за край кровли. — Конец зимы… скоро и оливка пойдёт, и рапс, — протянул он и выпустил дым. Зима выдалась тяжёлой. В прошлом году засуха разорила с десяток ближайших плантаций. Чтобы выплатить земельный налог, семье пришлось продать золотой браслет и жемчужные бусы его матери.

В винных кудуарах ходили слухи: засуха — гнев Вексантуса за безобразия шонцев или скальцев, северных соседей. Глашатай пару раз в неделю поднимался на помост и зачитывал вести из северных провинций. Говорили, будто те нападают на границы святой Токринии, воруют детей, творят кровавые жертвоприношения, угоняют людей в рабство и сквернят святыни. С юга такие вести доходили реже и без стольких зверств.

Едора разбудил отец, осторожно встряхнув за плечо. Он и не заметил, как размяк и задремал. Светало.

Многие говорили, что Едор и Хесеус похожи, словно из одной глины слеплены. Лет пятнадцать назад их путали, но характеры у них были разные. Теперь Хесеус был сед до последнего волоса; лицо его изрезали глубокие морщины, правую ногу он волочил, опираясь на трость. Сила, позволявшая ему в одиночку крутить тугой винт на маслодавке без наёмных рук, угасла, но за дело он держался — если не руками, то словом.

Едор в свои тридцать лет был жилист и сбит. Он успел дважды жениться; вторично — почти сразу после того, как первая жена умерла в родах. Как и все токринийцы, он ходил с выбритым лицом, носил белую рубаху, а по праздникам — жилет из узорчатой камки и фетровую шапку.

— Снова не спится? — негромко спросил Хесеус. Едор кивнул.

— Не грызи себя деньгами. В этом году отобьёмся. Жрец сказал: лето будет дождливое, жара не такая, как в прошлом. Вызреют твои оливы. На заработанное выкупим материнское золото — и всё станет, как прежде.

— А если жрец снова ошибся? — Едор потёр глаза.

— Тогда ещё что-нибудь продадим. Масло всегда нужно, сын. Сколько бы его ни было — всё мало. Значит, маслоделы в цене. На крайний случай донесём на Лараде: будто он изувер и храм спалить замышляет собственным маслом. Пока посидит в яме, заказы худо-бедно к нам пойдут.

— Хитёр… ох, хитёр, — безрадостно усмехнулся Едор. — Много он нам крови попил. Помнишь, как дохлых собак свозил во двор, будто мы их жмыхом потравили? Или как позапрошлым летом бондаря подкупил, чтобы бочки нам худые поставил, да ещё и дёгтем изнутри измазал?

— Когда тебя ещё не было, эта тварь подпалила старую маслодавню у дома Левича. С тех пор, как его вижу, плюю в его сторону.
— Всё-таки, отец, писать на него донос хасиреям — лишнее. Они с него шкуру живьём сдерут, протащат за лошадиным хвостом и сожгут. Не бери греха.
Хесеус кивнул. Едор поднялся, подобрал с пола трубку с остатками табака, и они пошли завтракать — один прихрамывая, другой подстраиваясь под шаг.

На завтрак бабушка Кискет поставила чату — густую молочную похлёбку из пшеничных зёрен с топлёным салом и солью. В рабочее время дети не задерживались дома: поев, выскакивали на улицу, сбивались с соседскими и носились под негласным присмотром стариков. К дому по одному стекались работники маслодавни и сразу, через отдельную дверь с улицы, проходили к прессу. Зерно, привезённое накануне, вываливали из мешков в цилиндрический чан со стоком, ставили его под давилку и крутили колесо, пока не начинало течь масло. Потом его пропускали через плотную марлю и разливали по бочонкам.

С зерном возни было куда больше, чем с оливками, и вне сезона с рассвета до первых сумерек стояли у пресса, чтобы заработать хотя бы на самое нужное. Обычно Едор работал вместе с людьми — от первого этапа до последнего, если только не уезжал с телегой на рынок.

Оторвав глаза от тарелки и утерев губы тыльной стороной руки, он посмотрел на старшего сына. Ладис был его породы — крепкий, рослый, хмурый. С ним говорили редко. Не потому, что он был глуп или не имел своего мнения, а потому, что так было заведено. Его готовили к наследству, год от года увеличивая капитал, готовили к поступлению в Лигорийский университет, чтобы он смог продолжить дело семьи.

Ладис это знал. Он рано научился держать язык за зубами, и не из страха, а из уважения. Сначала — к деду, потом уже — к отцу. Хесеус мог слушать долго, но если считал, что говорят не по делу, резко обрывал. А если мальчик начинал спорить или умничать, он не кричал. Он просто вставал, брал ремень и без лишних слов лупил, куда придётся. После этого спорить не хотелось ещё долго.

При этом старший знал, как говорить. Его учили считать, декламировать, рассказывать стихи для развития красноречия, и отличать правду от лжи. Его брали с собой в кудуар или трактир не для разговоров, а чтобы он слушал, как общаются взрослые. Его ставили рядом, когда решали дела, и зачастую при виде мальца покупатели накидывали пару монет.

Он привык к этому порядку. Привык стоять сбоку и молчать, запоминая и учась. Привык, что слово старших весит больше, чем любое его рассуждение. И если иногда внутри поднималось желание сказать — он гасил его, как гасят лишний огонь.

— Пора бы тебя сватать, Ладис. Не присмотрел ещё девчонку? Может, кто приглянулся? Ладис закашлялся, прикрыв рот ладонью. — Э-э… я… не знаю, пап. Я не думал.

— А пора бы, — вставил Хесеус, утирая тарелку хлебом. — Меня женили, когда мне четырнадцать было. И вопросов не задавали — кого привели, с той и живёшь.

Он усмехнулся.

— Я бы, к слову, не отказался от тестя-фермера или купца. Один зерно со скидкой даст, другой без процента продаст — вот жизнь была бы.

— Душа висит на нитке, а думает о прибытке, — беззубо усмехнулась Кискет. — Найди ещё купчихину дочку, — продолжал Хесеус. — За ними, поди, очередь стоит.

— Выбирать всё равно надо с умом, — сказал Едор. — И время есть. Через неделю ярмарка невест будет — надавим масла и поедем в Лигори. Там тебе и жилет купим, и тойховые штаны, и шляпу. Не скажешь, что из деревни. Будешь как настоящий эйсен.

Ладис покраснел и уставился в тарелку. Трёхлетняя Кара, едва освоившая ложку, до того молча шлёпавшая ею по похлёбке, вдруг начала дразниться, коверкая слова и заливаясь смехом. Её тут же подхватил брат Клаур.
— Зи-них! Зи-них! Зи-них! Се-сен!
Старшие тоже засмеялись. Четырёхлетний Семил тыкал пальцем, а пятилетний Микалар, подняв брови, начал канючить.
— А мне купите? Жилет, штаны и шляпу?
— Рано тебе, Мике, — строго сказала Кискет. — В первой же луже изгваздаешься. Мало я твоих рубах стираю?
— Не изгваздаю! — тянул он, вытянув губы. — Только по праздникам!
— Посмотрим, — сказал Едор. — Может, тебе и старая жилетка Ладиса сгодится.

Ладис, и без того красный, сполз со стула так, что над столешницей едва виднелись его брови. После завтрака детей отправили на улицу. Кискет ушла на кухню, а трое мужчин направились в цех. Неделя вышла тяжёлой. Зерно и бочки брали в долг, свозили в цех, давили масло, пропускали через марлю и ставили на склад. С рассвета и до самого заката — без передышки.

Один знакомый гончар, торговавший в Лигори, сказал Едору, что там нынче льняное масло берут охотно. Спрос этот был капризный и, по слухам, недолговечный, потому приходилось спешить. Из столичных складов скупили всё подчистую "на имперские нужды". Нужно было добраться до Лигори хотя бы за пару дней до начала ярмарки, взять стекольщика в долю, разлить масло по маленьким пузырькам и успеть распродать всё втридорога, пока мода не схлынула. Местный стекольщик делал тару посредственную — стекло выходило тонкое, ломкое, и в дороге такие пузырьки могли полопаться. Странные люди — в столице его мажут на волосы — чтобы блестели и росли гуще, а за такое платят, не как за лампадное.

Потому и спешили. Нужно было добраться до Лигори хотя бы за пару дней до ярмарки, взять стекольщика в долю, разлить масло по малым пузырям и пустить всё в ход, пока мода не схлынула. Хезарийский стекольщик дул плохо: стекло выходило тонкое, в дороге такое часто лопалось.

За пять дней до ярмарки, не дожидаясь других попутчиков, маслоделы снарядили обоз. Большие телеги нагрузили бочками — всем, что успели выдавить за последнее время. В обозники взяли десяток крепких селян с пиками. Едор с Ладисом ехали на козлах первой телеги; самострелы, взятые в аренду, лежали под дерюгой у ног. Рассчитывали за два полных дня дойти до Лигори, ночуя в хундах.

Хлеба взяли вдоволь, бочонок пива, кольца колбасы и половину мешка яблок. С семьёй простились тепло и тронулись, когда начало светать. Колёса почти сразу легли на камень. Под телегой не трясло — плиты Эрарума были подогнаны плотно, без щелей; по краям дорогу держала подсыпка из щебня, не давая колёсам сползать в пыль.

Дорога тянулась ровно, уверенно. Телеги шли тяжело, но без рывков, скрипя осями и тягами. Лошади ступали размеренно, будто знали этот путь наизусть. Воздух был ещё прохладный, утренний, с запахом сырой земли и пыли, не успевшей прогреться.

По обочинам росли эвкалипты и акации. Тень от них была короткой, пыль поднималась лениво и оседала на бочках, руках, складках одежды. Обоз растянулся длинной лентой: впереди телеги, по бокам — обозники. Металлические наконечники пик поблёскивали в свете, у некоторых за спиной висели самострелы, привязали оружие к бортам. Переговаривались негромко, больше переглядывались.

Один, широкоплечий, с выжженным клеймом на шее, спросил, дойдут ли без задержек. — Если камень цел, дойдём, — ответили ему. — Главное — до хунды засветло.

Когда солнце поднялось выше, камень начал отдавать тепло. От дороги пошёл жар, будто от печного пода. Пот проступал на висках и под воротниками рубах, пыль резала глаза и сушила губы. Лошади фыркали, мотали головами, отгоняя насекомых.

Ладис оглянулся. Огни дома уходили назад, за ров и частокол. Подъёмный мост, как всегда, стоял опущенным.
— Смотри, — сказал Едор, перекрывая скрип колёс и приглушённые разговоры обозников. — Это Эрарум. Не большак, а подводящая дорога.
— В кехасе говорили, что это главное достижение Токринии, — откликнулся Ладис. — Разве важнее собора Двуединого?
— Собор велик, — ответил Едор. — А дорога держит страну. Тебе говорили, какой она длины?
— Через всю Токринию. И дальше.
Едор поднял брови.
— Камнем выложена вся земля. И чужая тоже. Сядь верхом и поезжай без остановки — и десяти лет не хватит, чтобы всё проехать.
— Десять… — протянул Ладис, прикидывая в уме. — Это ж мне надо было выехать лет в шесть, чтобы до Эровых гор добраться?

— До Эровых — месяца два, — усмехнулся Едор. — И не в телеге ночевать, а в хунде: тёплой, закрытой, с засовами. Ночью лучше вовсе не ехать, но если прижмёт — по такой дороге ни одна тварь не сунется, потому как камни светят.

— Это те, драконьи? — спросил Ладис. — У нас в Хезари такие есть. Как стекло, а светят. — Кто знает, чьи они, — пожал плечами Едор. — Камни из столицы, и всё тут. Тяжёлые, с царапинами, будто их кайлом били. Светят — и стоят дороже стекла.

К полудню воздух стал тяжёлым. Останавливались ненадолго — дать лошадям перевести дух, подтянуть упряжь, проверить крепления бочек. Пили воду, молча жевали хлеб с солью и колбасу. Потом снова в путь. Чем дальше уходили от Хезари, тем реже попадались дома. Дорога шла через открытые пространства — сухие, выжженные солнцем. Тень была редкостью и ценилась больше воды. Под акациями останавливались охотнее всего: там хоть немного спадал жар, и земля не жгла подошвы.

Обоз вышел на главный тракт. Потянулись хезарийские выселки — мазанки из глины, камня и песчаника, с брёвнами в кладке и белёными стенами. Под скатами крыш стояли бочки и вёдра для дождевой воды. Люди уже работали. Белые рубахи, бритые лица, у женщин косы под платками. Без головного убора никто не выходил — солнце било и зимой. По дороге тянулась вереница коров; пастух подгонял их тонким прутом. Кто-то запрягал жеребца, кто-то, присев на корточки, жевал сырой лук.

Ближе к вечеру небо потемнело, свет лёг косо, вытягивая тени телег и людей длинными полосами. Камень Эрарума начал остывать, отдавая дневной жар. Вдоль тракта стояли деревянные столбы — ровно, на равном расстоянии. Круги пока тусклого света сходились так плотно, что между ними не оставалось тени, даже толщиной с палец.

К вечеру обоз добрался до хунды. Телеги въехали во двор через ворота в частоколе и выстроились неровной дугой. Закат ещё держал свет, и можно было разглядеть здание — двухэтажное, сложенное из крупного, пудового кирпича, больше похожее на крепость, чем на постоялый двор. Над крышей торчали флагштоки: двухцветный знак города и провинции Хезерь, полотнище церкви Двуединого и флаг Токринии. Во дворе уже стояли четыре крытые телеги — чужие, с потемневшими бортами.

Обозники сразу разошлись по своим делам: распрягали лошадей, разводили их по стойлам, мыли, соскребая засохшую пыль и пот. Ладис и Едор, забрав самострелы, направились внутрь.

Тяжёлая дверь протяжно заскрипела. В длинном зале было прохладно; в нос ударил запах ячменя, варёного мяса и кислого пива. Свет ламп и свечей ложился пятнами, не добираясь до дальних углов. За столами сидели люди. Едор насчитал около пятнадцати: половина — стража в кожанках и токринийцы, ещё пятеро говорили громко и тянуто на раэрнульском, одетые в шерстяные куртки и кожаные сапоги. В самом углу, почти в тени, держались трое в тёмных накидках — сидели тесно, плечом к плечу, и больше слушали, чем говорили.

Хундир Олес стоял у стойки, наполняя глиняный кувшин из бочки.
— Здорово, хундир, — сказал Едор.
— О-о, Едырь… — Олес прищурился, кося правым глазом куда-то мимо. — Давно не захаживал. Какими судьбами?
— В столицу. Масло везём. Может, и сына там пристрою.
— А-а, вона чо… Да-а, в Лигорь нынче все, кто побогаще, детинок тянут. Вчерась двух девок видел — сундуки при них. Хотели тут торговать. Я им запретил.
— Почему? — спросил Едор, больше из вежливости.
— А налоги кому потом платить, ежже вскроется? Они уедут — а я крайний останусь.
Едор кивнул, отвязал мешочек с пояса и положил его на стойку, не закрывая горловины.
— Пять телег. Десять обозников. Мы с сыном.
Олес достал счёты, задвигал костяшки, бормоча под нос. — Четыре серебряных, — сказал Едор, не дожидаясь итога.

Ладис тем временем разглядывал зал. Как и в любой хунде, хозяин выставил напоказ трофеи. Над камином, заняв всю полку, недвижимо глядел оскаленный трёхглазый череп. Зубов в нём не осталось — разобрали сами охотники. Рядом, прибитое гвоздями к стене, висело чучело крылатой твари: кожа да когти, крылья сложены кое-как. Оно напоминало баклана, но выглядело скорее смешно, чем страшно.

Один из посетителей подошёл и стукнул чучело кружкой.
— Эт’ те-е на опохмел! — прогоготал он, пролив пиво. Вместе с ним засмеялись ещё несколько.
— А это что такое? — спросил Ладис, указывая на змееподобную тушу на шести ногах, подвешенную к потолочной балке. — Придумай имя сам, — сказал Едор.
— Змееход? Ногоуж? Гадоступ?
— Шибень, — резко сказал голос из угла. — Но «гадоступ» — имя годное. А вообще, его называют бутхар, "трёхглазый".

Повисла короткая пауза. Добавить было некому и нечего. Он продолжил.

— Крылатый — сахобей. Молодой ещё был.

Говоривший сидел в тени, откинувшись к стене. Худой, вытянутый, с резкими скулами и нездоровой бледностью. Кожаная куртка на нём выглядела поношенной, но ухоженной; металлические заклёпки потемнели от времени. Тонкую шею обматывал пёстрый шарф из лоскутов, носимый явно не ради тепла.

— Молодой? — переспросил Ладис. — А выглядит… ну…
Он не договорил, но мужчина в плаще понял. — У взрослых крылья шире, — ответил тот. — До полутора метров. И зубы не такие ломкие. Этот ещё не успел обрасти.
— А зубы куда делись? — спросил Ладис, уже без улыбки, глядя на череп.
— Люди разобрали, — пожал плечами собеседник. — На ножи, на амулеты и прочие трофеи. Кто во что верит, у народа хватает предрассудков

Едор всё это время молчал, разглядывая троих в углу. Они держались иначе, чем обычные караванщики: не разваливались, не шумели, сидели так, чтобы видеть зал и дверь. Двое почти не двигались, третий говорил — и только когда к нему обращались.

— Из охраны? — спросил он наконец. — Или охотники?
Человек в тени поднял взгляд. Глаза у него были светлые, почти прозрачные.
— Были провожатыми, — сказал он. — Пока не отстали.

Он чуть повернул голову, и его спутники тоже взглянули в их сторону. Оба выглядели не лучше: усталые, осунувшиеся, с тем же внимательным, настороженным выражением.
— Садитесь, — сказал Едор и отодвинул лавку. — В ногах правды нет.

Мужчина секунду помедлил, потом что-то негромко сказал своим. Все трое поднялись и подошли без суеты, но и без колебаний. Когда он откинул край капюшона, стало видно заострённое, бледное ухо. За столом кто-то тихо присвистнул.
— Эрвы, вот-те раз,— пробормотал кто-то из раэрнульцев, тыкая пальцем.

— Я Ихтернун, — сказал он спокойно. — Это мои спутники, Бехерен и Аусинн.
— Едор, — кивнул хозяин маслодавни. — А это мой сын, Ладис.
Он подвинул кувшин и разлил пиво. Эры пили не залпом — понюхали, сделали глоток, отставили кружки.
— От какого каравана отстали? — спросил Едор.
— Атуцейского, — ответил Ихтернун. — Пять десятков телег. Серебро, шёлк, вино, специи. Мы шли впереди. Слушали дорогу.
— И что случилось? Ихтернун не ответил сразу. Он посмотрел на Бехерена. Тот поморщился и резко сказал:
— Aussena iqūek suhrəi izaīḥ̣en.
— Oətšan, B’eḥeren, — негромко оборвал его Ихтернун, подняв два пальца. — Ekсū heuver. Он снова повернулся к людям.
— Наш младший не желает признавать своей ошибки. В сумерках, в лесу, он увидел эссихану. Подумал, что это один из наших. Привязанный к дереву, как жертвенник.
— Эссихана? — переспросил Ладис.
— Тварь, — сказал Ихтернун. — Хитрая. Она показывает тебе то, что ты больше всего хочешь увидеть. Иногда человека. Иногда мешок серебра. Иногда дорогу домой.
— И ты идёшь за ней, — тихо сказал Едор.
— Да, — кивнул эров. — Сам.
— А потом?
— Потом она душит, — ответил Ихтернун ровно. — И ест, пока тело ещё не остыло.

За столами кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул и сплюнул.
— Сказки, — бросил раэрнульский купец, не оборачиваясь. — Сваливаете бандитские набеги на "тварей". Слышал, их не так уж и много осталось вдоль тракта. Ихтернун не стал спорить. Он лишь отпил ещё глоток пива и поставил кружку обратно, аккуратно, без стука.
— Пока ты сидишь под крышей, — сказал он, глядя в сторону двери, — все твари кажутся сказками.

В этот момент что-то произошло. Сначала — едва различимый звук, как если бы по камню протащили мокрую кожу, смешанный со скрипом, от которого сводило зубы. Едор почувствовал это раньше, чем понял, в чем дело: внутри живота что-то сжалось и тут же отпустило, как если бы по нутру пробежала холодная тень. Ладис резко вскинул голову; глаза его округлились, дыхание сбилось.

Разговоры оборвались мгновенно. Не постепенно — как выключили свет. Кто-то замолчал на полуслове, кто-то так и остался с кружкой у рта. В зале стало слышно, как потрескивают фитили ламп, как скрипит где-то наверху дерево — обычные, всегдашние звуки, которые прежде никто не замечал. Всё остальное стало неважным.

Снаружи раздался удар. Не в ворота — звук пришёл сбоку, со стороны двора, и был слишком глухим для дерева. Камень отозвался низким, тяжёлым откликом. С потолка посыпалась мелкая, сухая известка. Олес медленно поставил кружку.
— Во дворе что-то, не пойму, — сказал он, обратившись к стражнику. — У стены? Чего видно-то?
С галереи ответили не сразу. Потом раздался нервный, дрожащий голос:
— У стены темно, камень сбили! Там какая-то тень копошится, через частокол перелезла! Ежли задела, так кишки по всему двору растянет!

Частокол был высокий, крепкий и острый. Его ставили не для красоты. Тут же из конюшни раздался громкий, ужасающе резкий звук ржания лошади. Оно оборвалось сразу, как будто животное прикончили одним мощным ударом.

— Закрывай задвижки, чего стоишь! — коротко бросил кто-то со стороны лестницы.

Сразу несколько человек вскочили с мест. Заскрипели стулья и лавки. Один из стражников подхватил фонарь и подбежал к двери во двор, не открывая её — лишь отпер маленькое окошко на уровне груди. Фонарь направили к щели. Снаружи было слышно неровное, тяжёлое дыхание, как будто кто-то тащил по камню мешок и останавливался, чтобы вдохнуть.

С галереи снова крикнули, уже громче, с надрывом:
— Оно внизу! У стены! Вижу камень — лежит на земле, из гнезда выбили!
— Через частокол гад полез? — спросил Олес.
— Ага!, — подтвердили сверху.
— Перелезла, не задела, сучье вымя! В зале кто-то выругался — не громко, зло, сквозь зубы.
— Значит, не дура, — сказал один из стражников.
— Нашла место!
— Тихо! — оборвал Олес. — Делай, как учили. Меньше трепись, а лучше раздай всем оружие!

Он отпер большой шкаф рядом со стойкой. Внутри лежали короткие копья, багры с крюками, две дубины с утяжелёнными концами. Рядом с ними на крюках висели самострелы. Оружия хватало, чтобы снарядить каждого мужчину до зубов.

— К воротам не идёт, — сказал кто-то у двери, прислонившись ухом к брусу. — Шарится сбоку. Ищет, где слабее. Времени у них до рассвета, могли бы и потянуть, но зачем-то торопятся.

Бехерен уже стоял у стены и смотрел в бойницу. Он смотрел во двор, не не на пятно света, охраняющее дверь, а прямо во тьму, будто ночь не была для него преградой. Аусинн стоял у лестницы на второй этаж смотрел сразу в две бойницы, развернувшись так, чтобы видеть и участок двора, и галерею сразу, не двигая головой.

— Оно там одно? — спросили из-за стола.
Сверху помедлили. — Не вижу я, достал! — ответил стражник. — Если и есть ещё, то на свет не попадают. Если такой глазастый, сам выходи сюда да смотри!

В частокол снова ударили, так, будто нащупывали. Дерево глухо отозвалось, заскрипело, но выдержало. Едор заметил про себя, что частокол, действительно, был очень крепок. Через несколько ударов — пауза. Потом ещё раз, чуть в стороне.

— Сюда не лезет, — сказал тот же голос у двери. — Ходит где-то частоколом, у ворот. Насколько он здоровенный, интересно знать?
— Раз там ходит, то не дурак, чтоб через частокол лезть. А я могу поставить, что размером он поболе твоих быков — отозвался другой. — Иной раз мы их потом с верхотуры и снимаем под утро.

Из конюшни донёсся новый звук. Короткий, сухой треск и скрип вытаскиваемых гвоздей, как если бы что-то тяжёлое упиралось в них и проверяло доски на слабину. Конюшня соединялась с хундой лишь деревянными балками, поэтому не была слабым местом.

— Стойла... мои бедные лошади, твою мать! А я их сегодня не застраховал... — тихо сказал кто-то.
Олес кивнул, не оборачиваясь. — Слышу. Свет туда не дотянем, поэтому держим двор. А страховать надо всё и всегда, баранья твоя башка. Теперь поздно! Он повернулся к залу, и голос у него стал ровный, деловой — таким говорят, когда паниковать уже поздно. Казалось, даже глаза у него собрались в кучку.

— Ну что, мужики, ночь началась. Дети, бабы, если таковые имеются, прячьтесь под стол. Кто с оружием — к окнам, самострелы к бойницам. Остальные сидят, где сидят. Не бегать, не орать. Услышите или увидите чего-то — говорите. Додумывать не надо.

— А если полезет? — спросил раэрнульский купец. Лицо у него было серое, губы пересохли. В одной руке он держал короткую пику, во второй — свой собственный мечик.
Олес глянул на него коротко. — Из гузна у тебя полезет, франт засратый. Ну а коли кто в дверь морду покажет — поймешь, за что уплочено.

Снаружи раздался новый звук. Будто что-то перевалилось через камень, проскользило вниз и — плюх! — Ну вот, теперь и колодец чистить придётся... Ладис вдруг понял, что считает удары сердца. Сбился. Начал сначала. Он весь превратился в одно большое ухо и не мог унять дрожь. Едор стоял рядом и держал его за плечо.
— Всё будет хорошо, сын. Мы же в хунде, ни одну из них ещё не пробивали, не пробьют и нашу, — умело солгал он.

Во дворе что-то зашуршало. Будто кто-то тяжёлый тянулся по камню, цепляясь неуверенно, с остановками. Фонарь у окошка дрогнул; тень метнулась и снова прижалась к стене.
— Свет держи ровно, твою мать, не води! — рявкнули сверху.

Из конюшни донёсся новый треск — уже глуше. Потом — глухой удар, будто тушу с размаху впечатали в перегородку. Люди в зале вздрогнули разом, как по знаку.
— Всё, — сказал Олес коротко. — Лошадей потеряли. Теперь двор. Он хлопнул ладонью по стойке.
— Багры сюда. Копья — к бойницам. Самострелы не суетить, болты считать! Кто стреляет в темноту — сам потом платит! Стражники двигались быстро, без толкотни. Один развернул фонарь к двери, второй подтащил лавку и поставил её на ребро, перекрывая низ. Двое поднялись на галерею, пригибаясь, уже с арбалетами.
— Вижу, — сказал сверху тот же голос, но теперь спокойнее. — Ползёт. Низко. Морда плоская, пасть широкая. Шкура мокрая, слизь на камне остаётся. Бехерен медленно шагнул вперёд, не выходя из света. Он поднял лук, но не целился — выжидал. Аусинн стоял рядом, держа фонарь так, чтобы свет ложился клином, без резкой границы.

— Не спеши, — сказал Ихтернун тихо, не повышая голоса. — Пусть выйдет сама.
— Да она ж лошадей… — начал кто-то.
— Молчи, — оборвал Олес. — Кто полезет раньше — подставит всех. Во дворе раздалось чавканье. Неприятное, вязкое. Потом — хриплый, протяжный выдох, как из мехов.
— Во-от... — протянул стражник сверху. — Вылезает. Света коснулась.
Тень сдвинулась. Не броском — осторожно, будто пробуя. В свет выползла часть туши: низкая, широкая, с кожей, блестящей, как смазанная жиром. По камню тянулся след — тёмный, неровный.
— Давай! — коротко сказал Олес.

Фонари развернули разом. Свет ударил плотнее. Тварь дёрнулась, свет опалял её, но она не тлела — сгорала слизь, оставляя кожу целой. Монстр мотнул головой, издал глухой, сердитый звук — не визг, не рык, а будто кто-то с силой выдохнул через горло, забитое грязью.

— Стреляй! — сказал Ихтернун.

Бехерен отпустил тетиву. Стрела вошла сбоку, неглубоко, но точно — тварь дёрнулась, ударила хвостом по камню. В ответ сверху щёлкнул самострел. Болт ушёл ниже, под сочленение, и там уже хрустнуло.
— Не в башку! — заорал Олес. — Под свет! Под свет её!
Тварь попыталась развернуться, отползти обратно к стене, но свет держали плотно. Аусинн шагнул вперёд и ткнул багром — не сильно, а направляя, не давая уйти в тень.

— Вот так… — процедил кто-то. — Дави, падлу.
Она рванулась ещё раз, отчаянно, с силой. Камень под ней заскрежетал. Потом движение сбилось, стало рваным.
— Всё, — сказал стражник сверху. — Села.
И тут же добавил, торопливо:
— Но не одна! Слева ещё!

Ладис вцепился в рукав отца.
— Пап…
— Сиди, — коротко сказал Едор. — Сиди и не высовывайся.

Во дворе снова что-то шевельнулось, уже дальше от света. Люди напряглись, но не побежали — каждый остался на своём месте. — Вот нам и платят, — пробормотал Олес, поднимая дубину. — Потому что если сейчас дрогнем — до утра никто не доживёт. Он шагнул вперёд, встал плечом к плечу со стражником.

Тень слева не спешила выходить. Она будто поняла, где больно, и остановилась там, где свет уже не доставал. Камни во дворе влажно поблёскивали, отражая огонь фонарей, но за этой полосой начиналась густая, вязкая темнота.

— Не суетится, — сказал кто-то сверху. — Ждёт, зар-раза!
— И правильно делает, — отозвался Олес.

Первая тварь ещё дышала. Неровно, с хрипом. Она пыталась поджать под себя лапы, но не могла — одна волочилась, другая дёргалась без толку. Бехерен стоял неподвижно, держа стрелу на тетиве, но не добивал.

— Не сейчас, — негромко сказал Ихтернун. — Пусть та видит.
Словно в ответ из темноты донёсся звук — короткий, щёлкающий, будто камень ударили о камень. Потом ещё один, дальше.
— Это не шаги, — сказал стражник. — Это… счёт?
Во дворе стало тесно от ожидания. Люди не переговаривались — только дышали, и это было слышно. Из-за стены, сопряженной с конюшней тянуло холодом, сыростью, запахом крови и лошадиного пота. Вторая тень показалась внезапно. Не вылезла — выскользнула, низко, почти прижимаясь к земле. Она была меньше первой, суше, быстрее. Свет задел её бок — и она тут же дёрнулась назад, но было поздно.
— Есть! — крикнул сверху кто-то слишком рано.
— Молчи! — рявкнул Олес.

Бехерен выстрелил сразу. Стрела ушла точно под лопатку. Тварь взвизгнула — резко, тонко — и метнулась в сторону, но Аусинн уже шагнул вперёд, перекрывая ей путь светом. Она ударилась о край фонарного пятна, как о стену, и замешкалась на одно короткое мгновение.

Этого хватило. Болт с галереи вошёл в шею. Не глубоко, но так, что тварь захлебнулась собственным криком и рухнула на камень, дёргаясь.
— Всё? — сказал кто-то хрипло.
Никто не ответил сразу. Ихтернун стоял, не опуская руки, и слушал. Прошло несколько долгих секунд.
— Всё, — сказал он наконец. — Эти были последние. Остальные ушли.
— Откуда знаешь? — спросили из темноты зала. — Я слышу в разы лучше тебя, — ответил он. — И больше о них знаю. Если не видят возможности напасть, всегда уходят.

Олес медленно выдохнул. Так, будто до этого не дышал вовсе.
— Ладно, — сказал он. — Не расслабляться. Свет не убирать. Стража — на места. Остальным сидеть.

Люди начали понемногу приходить в себя. Кто-то сел прямо на пол, привалившись к стене. Кто-то перекрестился. Один из раэрнульцев вытер лицо рукавом и засмеялся — коротко, нервно, тут же осёкся. Во дворе тварь дёрнулась в последний раз и затихла.
— До рассвета не трогаем, — сказал Олес. — Пусть лежат. Утром посмотрим, что за дрянь. Он повернулся и встретился взглядом с Едором. — Вот потому хунда и не трактир, — сказал он устало. — И потому берём серебром.

Едор кивнул. Слов не нашлось. Ладис всё ещё дрожал, но уже не от страха — от того, что он понял. Понял, зачем камни, зачем стены, зачем эти люди с оружием и хмурыми лицами. Понял, почему ночью дорога — не дорога, а ловушка.

Остаток ночи проспали беспокойно. До рассвета всё было тихо. Камни побледнели, их свет начал сливаться с солнечным, фонари погласли один за другим. Утро пришло не сразу. Сначала посветлело в узких окнах, потом в зале стало видно лица — серые, помятые, ставшие чужими друг другу после ночи.

Олес открыл двери ещё до полного рассвета. Холодный воздух втянулся внутрь, выметая запахи дыма, вчерашнего ужина и пота. Во дворе нашли две туши — тёмные, скользкие, уже начавшие дымиться под первыми лучами. Обозники подбирали стрелы и болты, складывали копья в связки; стражники проверяли стену, щупали камень ладонями, искали трещины, обследовали частокол.

Едор вышел следом. Во дворе он обнаружил следы — широкие, вдавленные, с рваными краями. Там, куда доставали фонари, пятна крови поблёскивали, как масло на воде. Из конюшни выволокли двух мёртвых лошадей, лошадей Едора среди них не было. В колодце, действительно, плавала мертвая туша.

Эры были у стены. Бехерен вытаскивал стрелы из земли и туш, по которым попали — спокойно, одну за другой, каждый раз проверяя древко и наконечник, прежде чем убрать. Аусинн сидел прямо на земле, сложив ноги, и чинил тетиву, перебирая волокна пальцами. Ихтернун стоял рядом и смотрел на дорогу — туда, где тракт растворялся в сером утре.

Ихтернун подозвал хундира и указал рукой в сторону частокола.

У одного из столбов, чуть в стороне, лежал драконий камень — целый, но с выбитым краем. Его уже подняли и поставили обратно, подперев клином.

— Упал, — сказал он. — Выбили из гнезда.
— И ладно, — отозвался Олес, выходя с ведром воды. — Хоть за это мне платить не придётся. Он плеснул воды на камень у порога, смывая кровь, и только после этого заметно расслабился: плечи опустились, движения стали медленнее.
— Давайте-ка к завтраку все, — сказал он громче, чем нужно.

В зале пошло движение. Подмастерье расставлял миски, наливал похлёбку, резал хлеб. Запах жирной каши быстро вытеснил ночную гарь. Люди ели молча, не торопясь, словно проверяя, вернулось ли утро окончательно.

Едор позвал трёх эров за общий стол. Сели тесно. Ихтернун напротив, Бехерен сбоку, Аусинн — так, чтобы видеть и дверь, и окна. Похлёбку ели молча. Лишь когда миски опустели наполовину, разговор пошёл.

— Камень могли сбить не те, что лезли к стене, — сказал Ихтернун, поддевая щепкой застрявший между зубов кусок кабачка. — Есть такая тварь. Суахея. Небольшая. С хвостами. Любит высоту, ветви. Утаскивает детей, птиц, кошек. Иногда собак. Света боится, но может подлезть сбоку и зацепить камень хвостом. Сбить — и уйти.

Он говорил ровно, без нажима, будто перечислял приметы плохой погоды.
— Других объяснений у меня нет. Они каждый год делаются ловчее. Будто учатся.

Два обозника слушали, подавшись вперёд. Один кивал, второй хмурился, словно примеряя услышанное к дороге впереди.
— Вот если они и света бояться перестанут, — проворчал кучер со второго обоза, разводя руками, — тогда хоть в дома не возвращайся. Придётся, как раньше, по подвалам сидеть.
— А то и вовсе под землю, — поддержал его калюжный. — Спрячемся — и ищи нас потом.

Ихтернун скривил губы.
— Пикли так живут тысячи лет, — сказал он. — Хилые потомки карру.
— Слыхали б они тебя, эрва, — фыркнул кто-то из-за стола. — Без зубов бы остался.
Ихтернун нахмурился. — А что не так? Они сами меньше, и силы у них меньше.

— Да один такой, — отозвался обозник, — как десяток таких, как ты. Токриния двести лет их холмогорья топтала. Конница, тяжёлая пехота, огонь, сталь — тысячи легли, а толку? Они и между собой режутся, будто в последний раз, всё помнят. Воевать не любят — зато нападают гурьбой.

— Хорошо, что мы с ними в мире. — заметил Ладис.
— Не воюют, и то хорошо — ответили ему. — Один из императоров мир подписал. И скидки выбил — на табак, виноград. Мы им — защиту, они нам — товар. Потом и вовсе разоружили. Такой резни больше не будет.

Едор выслушал всё это молча, затем поднял кружку ещё раз.
— Выпьем, чтобы так и дальше было.
Кружки сошлись. Эры коснулись своих сдержанно, почти без звона.
— Дальше пойдёте с нами, — сказал Едор негромко. — Места найдём. Много платить не смогу.
Ихтернун посмотрел сначала на него, потом на дорогу, видневшуюся в дверном проёме.
— Если по пути будет тихо, платы не возьмём, — сказал он. — Нам всё равно к столице.
Бехерен кивнул и, не отвлекаясь от еды, бросил короткую фразу на своём языке. Аусинн усмехнулся краем рта.
— La sār. Heuver, — отозвался Ихтернун.
— А это что значит? — спросил Ладис.
— В общем, что дорога сегодня будет тише, — ответил эров. — После таких ночей обычно бывает спокойно.

За окнами рассвет уже разошёлся. Обозники выводили лошадей, проверяли упряжь. Скрипели колёса, натягивались ремни. Когда они выехали за ворота, хунда осталась позади — с пятнами на камне, тихими людьми и пустыми стойлами. Тракт тянулся ровно, толстой змейкой уходя по холмам вдаль.

Эры держались в стороне. В дороге они никому не мешали, ели мало. Никакого мяса — овощи или ягоды, и только когда останавливались надолго. На вопросы, как и прежде, отвечал один Ихтернун. Между собой они переговаривались на своём — быстро, негромко, так, что уловить интонацию было проще, чем смысл.

Едор видел эров нечасто, но каждый раз ловил себя на одном и том же чувстве: вроде похожи на людей — но что-то было другим. Лица обычные, телосложение человеческое, движения без странностей. Что-то, что не бросалось в глаза, но чувствовалось — как будто шагаешь по знакомой лестнице, но ступени чувствуются иначе.

Они дышали тише и глубже, чем люди, будто не спешили расходовать воздух. Когда говорили, голос звучал ровно, без лишних оттенков, но в нём всегда оставалась плотность — слова не рассыпались, а ложились на место. Когда у них возникало настроение — а случалось это часто, то вместо обычной речи начинали напевать то, что хотели сказать, а то и вовсе пели песни на своём языке.

Кожа у них была светлая, почти прозрачная при ярком свете. Волосы лежали неровно, словно их не причёсывали, а просто обрезали, когда начинали мешать. В темноте они ориентировались уверенно и огней не любили — даже не из страха, а потому что свет мешал им видеть другое.

Смеялись эров редко. Шутки понимали, но не поддерживали. Зато если эров что-то говорил, к словам стоило прислушаться: они не говорили лишнего. Едор давно заметил — представители их народа не обманывали и не преувеличивали.

Когда обоз перевалил через бугор, Лигори открылся целиком.

Белые стены, башни, каменные дома с рыжеватыми крышами, и дорога — забитая телегами так, будто город втягивал их в себя без передышки. По обеим сторонам эрарума шли пешие: торговцы, подёнщики, посыльные, паломники. Поток не прерывался.

Ладис смотрел во все стороны сразу и ни на чём не мог задержать взгляд.
— Это уже она? — спросил он. — Столица?
— Через час будем у ворот. — Лицо вытри. Рубашку смени. Волосы пригладь. И руки держи при себе — не чешись и не ковыряйся. Тут на всё смотрят.
Он оглядел сына и хлопнул его по руке, уже потянувшейся к носу.
— Да зачем вообще эти ярмарки, — буркнул тот, смущённо. — Неужели нельзя жену в Хезари найти и там же жить?
Едор не ответил сразу. Дал лошадям сделать несколько шагов, прежде чем заговорил.

— В таких местах, как Хезарь, люди быстро становятся друг другу роднёй, — сказал он спокойно. — А родня к родне — путь короткий, родятся уродцы. Это раз.
Он поднял палец.

— Два — когда у тебя родня в других краях, ты и к войне иначе относишься. Не так охотно меч поднимаешь, если знаешь, что по ту сторону тоже свои. И три — так заведено. Моя мать была из Леи, твоя — из Камолы. И это не только про женитьбу. Дорога всегда приносит прибыль, если умеешь думать головой и считать деньги.

Ладис замолчал. Рядом с ними медленно тянулась телега с мраморной глыбой, запряжённая четырьмя быками. Камень был свежий, светлый, с неровным сколом. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он наконец. — Мы же маслодавы. В кехасе про такое не говорят.

— Потому что маслодав — это не только руки, но и голова. Я в кехасу не ходил. С семи лет был в Лигорийской академии. Твой дед хотел, чтобы у семьи был запасной путь. Он мечтал видеть меня в счётной палате или банке.

Едор помолчал.
— В твоём возрасте я тоже считал, что все вокруг глупее меня. А теперь знаю: дед был человеком дальновидным. Дай ему деревню — сделал бы город. Дай город — сделал бы страну.

Он забил трубку пиклейским табаком, выбил кресалом искры.
— Знания не для красоты, сын. Каждый год что-то происходит. Если понимать, почему — можно понять, что будет дальше. И не... наступить на одни грабли дважды.
Ладис усмехнулся и кивнул.
— А скажем, Раглид Гасадрийский? — спросил он. — Нам зачитывали о нем. Зачем мне его помнить?

Едор задумался. — Не скажу, что он многое сделал. Его правление пришлось на конец войны с Пиклией. Важнее не он, а то, что после него случилось. Он понизил голос.
— И с эрами лучше лишний раз не разговаривай. Те, что здесь — не чистые. Полукровки или изгнанники. Но даже они людей не очень любят.
— Они ведь... из-за них всё началось? — осторожно спросил Ладис. — Когда Сын пошёл против Отца?
— Так говорят, — кивнул Едор. — Когда Иовет предал Вексантуса, колдуны встали за ним, поэтому спустя... не помнию, спустя лет четыреста пришлось вмешаться. Север с тех пор стал другим местом. А эры за горами — нашими соседями, но не друзьями.
К воротам Лигори подошли ближе к сумеркам. Северная стена поднималась высоко и тянулась в обе стороны, теряясь в дымке, будто вырастала прямо из земли. Перед ней лежал глубокий ров с тёмной, неподвижной водой; через него был перекинут широкий мост, истёртый тысячами колёс, копыт и ног. Вдоль дороги цепочкой стояла стража, останавливая каждый воз. Скрип осей, фырканье лошадей, короткие окрики и глухой стук обитого железом дерева о камень сливались в одно усталое, непрерывное гудение старой дороги.

Обозу дорогу перегородили двое солдат. Они стояли, расслабленно опершись на копья. Их доспехи местами потемнели, а ткань за весь день успела пропитаться потом и пылью.
— Стойте, — лениво сказал один, даже не выпрямляясь. — Кто такие?
Едор назвал своё имя и цель приезда, сказав всё привычным, ровным тоном — так, как говорил это уже десятки раз прежде. Солдат кивнул, даже не посмотрев на него.
— Масло везёте? Разрешение есть?
— Есть, — Едор указал на тубус с бумагами. — Торгуем по закону.
Солдат мельком посмотрел на доказательства их правоты, зевнул и повернулся к напарнику.
— Ясно. Опять эти маслоделы. Как собак нерезаных вас развелось. Он шагнул в сторону, освобождая проход. Напарник, не меняя позы и не отрываясь от дороги, бросил вслед, почти равнодушно:
— Узнаю, что вы тут чего-нибудь поджечь задумали — быстро на столбе окажетесь.
В его голосе не было угрозы — лишь скучная уверенность в правильности сказанного.
Едор ничего не ответил. Он поморщился и дёрнул повода, проезжая мимо. Ладис задержал свой взгляд на стражнике. Он сам не знал, чего ждёт: вопроса, окрика, хотя бы взгляда. Но солдаты смотрели будто сквозь него.
— Эй, — окликнул второй солдат. Ладис обернулся. — В армию не думаешь?
— Нет.
Солдат усмехнулся, окинув его беглым, оценивающим взглядом.
— Ну и зря. Будешь всю жизнь народ обирать.
Первый пост стражи скрылся за поворотом. Отшучиваться или как-то реагировать на хамство не хотелось никому.

У самых ворот их остановили ещё раз. К телеге подошёл невысокий смуглый стражник в высоком шлеме; забрало было поднято, открывая усталое лицо с жёсткими складками у рта. Одна рука лежала на рукояти короткого палаша, другая была свободна. Поверх нагрудника — белая накидка с цветами столицы, уже не первой свежести.

— Бумаги на груз, — устало сказал он.
— Есть, — ответил Едор, протягивая деревянный цилиндр. — И из хунды тоже. Налог уплачен. Стражник бегло просмотрел записи, провёл пальцем по строкам, словно проверяя не столько цифры, сколько их место на бумаге. Вернул цилиндр и коротко махнул рукой. Люди у дороги тут же подошли к возам. Один заглянул под полог, другой простучал бочки, третья раскрыли — теплое масло пахнуло густым, не резким теплом, резко контрастируя с камнем и железом вокруг.
— Проезжайте, — разрешил стражник.

Едор встряхнул поводья, и лошадь, фыркнув, дотянула повозку до огромной городской конюшни. Здесь сходились сразу несколько трактов, и двор был забит телегами — крытыми, открытыми, купеческими и казёнными. Камень под копытами был гладкий, отполированный тысячами колёс.

Эры слезли первыми. Попрощались прохладно, без лишних слов, и ушли к группе своих — те держались в стороне, в тени стены конюшни, не смешиваясь с людской толпой. Едор проводил их взглядом и слез с козел.

Обоз пришлось распрягать целиком. За стойла, корм и работу платили отдельно. Груз дальше тянули тяглачи: кто с ремнями через плечи, кто с крюками и блоками. Формально большинство из них числились рабами — клейма были у каждого второго, — но среди них хватало и свободных бедняков, нанявшихся на день или на два. Рабский труд в Токринии был узаконен и стоил дорого; таких людей покупали дома, храмы, казна. Едор на подобное и не смотрел — ему было не по карману держать даже одного.

На площадке у конюшен толпилось человек двести. Кожаные ремни, подкладки, верёвки, крюки, деревянные блоки — каждый приносил своё. Голоса стояли трубные, наперебой. Одни называли цену, другие тянули за поводы, третьи лезли под телеги, прикидывая вес. Самых наглых отгоняли палкой, но и это не останавливало: работа здесь находилась только так — ухватился первым, удержался, значит, повезло.

Лигория давила сразу. Не столько высотой, сколько количеством и разнообразием всего. Окна, башни, колонны храмов, университетские корпуса, стены за стенами. Людей было слишком много, и все разные. Запахи — хлеб, пот, благовония, навоз, дым — накатывали волнами. Ладис шёл рядом, цепляясь взглядом за всё подряд; он пытался смотреть сразу везде и потому всё время запаздывал, натыкаясь плечом то на телегу, то на чужую спину.

По дороге к рынку они прошли мемориальный парк святого Дали. У мраморной статуи, прямо на камнях, сидели дети — группами, вперемешку. Пожилые учителя читали им лекции. Слова тонули в движении, до слуха долетали только обрывки.

— …повалили в грязь… за проповедь… ров Эдус-Эгоя…
— …река Тирае… больше тысячи лет… план города…
— …в пределах стен запрещено… чистота… радовать глаз Двуединого…
Ни начала, ни конца — только голоса, накладывающиеся друг на друга. Парк кончился, и всё это слилось в обычный городской шум.

Северный рынок начинался сразу за перекрёстком. По словам Едора, он мало чем отличался от других рынков столицы — кроме ассортимента. Здесь было всё. Город и рынок делились на круги: первый — еда и готовые блюда; второй — ткани, одежда, кожи, ремесленный товар; дальше — инструменты, оружие, камень, стекло. «Чистая» зона начиналась за ними — туда стража пускала не всех, определяя достаток на глаз. Запахи всё равно пробивались: сколько ни выноси вонючее производство за стены, город остаётся городом.

В центре оставалось пространство — клетки, повозки, эстрада. Работорговцы вещали оттуда с утра до вечера. Против них торговали книгами, украшениями, цветами, гобеленами. Едору нужна была свободная лавка. Маслом в этот день не торговал никто: запасы вымели ещё до ярмарки, спрос в столице такого не знал уже много лет.

Глиняные сосуды он купил у горшечника — в обмен на банковский вензель. Дальше оставалось только работать.

Сначала у прилавка было пусто. Прохожие останавливались из любопытства, скользили взглядом по кувшинам и флаконам, читали табличку, шли дальше. Масло в столице знали, но привыкли к своему — дорогому, храмовому, с печатями. К хезарийскому относились настороженно.

Едор не торопился. Пока Ладис переливал масло по флаконам, он выстраивал их аккуратно, по размеру, протёр горлышки чистой тряпицей и только потом заговорил. Неожиданно громко, с натягом, о том, что масло свежее. Что отжато не более месяца назад. Что льняное, без примесей, не разбавленное. Он говорил спокойно, будто беседовал с одним человеком, а не с рынком.

Ладис стоял рядом и чувствовал, как под ногами будто исчезает камень. Люди проходили слишком близко. Смотрели. Останавливались. Кто-то щурился, кто-то переговаривался вполголоса, кто-то смеялся. Он ловил на себе взгляды и тут же отводил глаза, делая вид, что занят флаконами. Руки дрожали, и он злился на себя за это.

Первые покупатели появились к середине утра. Женщина в раэрнульском платье, с тщательно убранными волосами, взяла маленький пузырёк — понюхала, капнула на палец, задумалась. Потом кивнула и заплатила без торга. За ней — вторая. Потом третья.
— Это оно? — спросили сзади. — Из Хезари? Мне соседка сказала, что...
— Говорят, всё вымели, — добавил кто-то. — Храм забрал своё, армия — своё. Осталось одно барахло прогорклое. А это, вроде, ничё.

С течением времени люди начали подходить плотнее. Кто-то тянулся через плечи, кто-то спрашивал цену, не дожидаясь ответа. Ладис разливал масло, стараясь не смотреть в лица. Его уши горели, сердце колотилось, дыхание сбивалось, но руки делали своё.

Едор говорил уже громче. Не кричал, а умело держал голос. Масло из обычного быстро стало «редким», потом — «последним». Кто-то пустил слух, что его берёт даже императрица. Кто-то — что оно помогает от ломоты и старости. Едор не отрицал и не подтверждал. Он лишь улыбался и продолжал продавать.

Цены поползли вверх сами. Сначала осторожно. Потом резко. Когда запасы у соседей закончились окончательно, торговаться перестали. Один пузырёк уходил по цене кварты, восьмушка — как бочонок. К полудню спрос стал таким, что пришлось выставить Ладиса вперед — разливать и принимать деньги, а самому следить за порядком. И вот тут страх накрыл его по-настоящему.

Люди тянулись к нему. Смотрели прямо в лицо. Спрашивали. Торопили. Он кивал, отвечал односложно, путался в словах. Несколько раз пролил масло, один раз перепутал цену. Едор заметил это и встал ближе, заслонив сына плечом, беря разговоры на себя.

К вечеру прилавок опустел. Последние пузыри на сегодня уходили уже без слов — их брали, как берут хлеб в голодный год. Пересчитывая кошель, Едор понял, что таких денег он не держал никогда. Хватало на всё — и с запасом.

Гостевой дом нашёлся неподалёку от рынка. Не худший, но и не тот, отдыхом в котором можно хвастаться. Узкий двор, потемневшие стены, запах кислого вина и сточных канав, по которым дважды в день пускали воду. У входа толпились люди — спорили, смеялись, ругались. Кто-то громко и фальшиво пел. Внутри было тесно. Лавки стояли вплотную, проходы были очень узкими, так что двое там едва ли расходились. Воздух ощущался густым, тёплым и липким. Здесь не спрашивали, откуда ты и зачем приехал. Здесь смотрели, сколько ты готов заплатить. Едор заплатил сразу за комнату и ужин. Хозяин кивнул без благодарности и махнул рукой вглубь.

Комната оказалась маленькой, с низким потолком. Два тюфяка, стол, кувшин с водой. Окно выходило во двор, где уже начинали пить всерьёз. Ладис сел на край тюфяка и только теперь заметно выдохнул. Плечи его опустились, пальцы разжались.

— Я думал, меня стошнит, — сказал он наконец, не поднимая глаз.
— Это нормально, — ответил Едор. — Ты сегодня впервые был на виду. Столько людей во всей Хезари и в базарный день не найти, как сегодня на этом рынке.
— Они все смотрели. Как будто… ждали, что я что-то сделаю не так.
— Не придумывай. У страха глаза велики.

Он снял жилет, аккуратно повесил его на спинку стула. Потом — кошель. Проверил ещё раз, не торопясь пересчитав деньги. Снизу донёсся смех, затем — глухой удар, видимо чья-то ссора.
— Через день будет ярмарка, — сказал Едор. — Там тебе будет ещё хуже, если ты не научишься брать себя в руки.
Ладис поднял на него глаза.
— Хуже? Почему хуже?
— Людей будет ещё больше, и смотреть будут не на товар, а на тебя.
Он сказал это без нажима, как будто констатировал.
Ладис сглотнул.
— Я справлюсь, — произнёс он после паузы, неуверенно, но уже без дрожи.

Они поели молча. Еда была простой, жирной, без особого вкуса, но хотя бы тёплой. Снаружи шум не стихал до глубокой ночи. Ладис долго не мог уснуть, прислушивался к голосам, шагам, скрипу половиц. Лишь под утро город притих, и тогда он провалился в сон.