Хроники Соляриса и Умбры

ПРОЛОГ

ПЯТЬСОТ ЛЕТ ОТ ЗАТВОРА. ГРАНИЦА.

Ветер на Разломе был не просто ветром. Он был пилой, медленно перепиливающей кости древних гор. Он нес с собой песок выжженных равнин Умбры и ледяное дыхание Солярного Купола — вечный сплав пыли и света, скрежещущий по базальтовым скалам. Этот ветер знал времена, когда по этим землям ходили великаны, и видел, как пришли люди с горящими глазами и стальными сердцами. Теперь он лишь завывал похоронную песню по миру, что был, и тому, что мог бы быть.

Легат Кассиан Валерий Аквила стоял на краю пропасти, впиваясь взглядом в сияющую стену, делившую мир надвое. Купол. Он не был ни стеклянным, ни каменным. Он был подобен застывшему молоку небес, мерцающему собственным холодным, безжизненным светом. Глаза слезились, если смотреть на него слишком долго, но Кассиан знал — это не защитная реакция организма. Это была душа, отвергающая такую неестественную чистоту. Сквозь его плотную, колышущуюся пелену временами проступали смутные, гигантские тени — очертания циклопических башен и шпилей Империума, которых никто из ныне живущих не видел. Легенды, передаваемые из уст в уста в легионах, гласили, что за этой стеной времени замерла сама Империя Солярис, укрывшаяся от гибели пять столетий назад. Для Кассиана и его легионеров это была святыня. Обетованная земля. Священный долг, причина, по которой они несли свою службу на этом богом забытом рубеже, отдавая жизни за призрак.

Но сегодня его мысли занимало не сияние Купола. Он повернулся к тому, что лежало у его ног, и мир сузился до этого пятна мерзости на красноватом базальте.

Тело не было похоже на тело. Оно было похоже на почву, удобренную для какой-то чудовищной, непостижимой жатвы. Доспех легионера, некогда отполированный до ослепительного блеска, был теперь покрыт бархатистой изумрудной плесенью, пульсирующей тусклым, зловещим светом, словно под ней билось второе, гнилое сердце. Лицо, или то, что от него осталось, было скрыто под паутиной липких, черных лоз, проросших из-под лат, из-под кожи, из-под самых костей. Из открытого в безмолвном, вечном крике рта тянулся бледный, чахлый росток, на конце которого зиял крошечный, лишенный радужки глаз.

— Сквернолистье, — сипло, с трудом выжал из себя центурион Децим, стоявший за его спиной. Его обветренное, видавшее десятки кампаний лицо, было серым, как пепел. В глазах, обычно спокойных и уверенных, плескался животный, первобытный ужас. — Магия Бездны, легат. Гнилая. Она не просто убивает. Она… перерождает. Делает из человека… это.

Кассиан молча присел на корточки, сжимая рукоять меча так, что стальные узоры на ней впились в ладонь даже сквозь перчатку. Он не был чародеем, его дар лежал в области боевых формул и щитов, но даже он, даже его кожа ощущала исходящую от трупа ледяную, высасывающую жизнь пустоту. Это была анти-магия, отрицание самого порядка, самой сути бытия, что лежала в основе всего Солярис. Это был хаос, обретший плоть.

— Где нашли? — его собственный голос прозвучал резко, как удар клинка о камень, непривычно громко в давящей тишине этого места.

— На выступе, в двух сотнях шагов от Купола. Словно он… вышел из него.

Это было невозможно. Невозможно. Никто не выходил из-за Купола. Никто и ничто. Века пытались — маги-теурги, воины, искатели приключений, безумцы. Все тщетно. Купол был абсолютен. Он был концом мира для одних и его началом — для других.

Кассиан, превозмогая овладевшее им оцепенение, эту ледяную глыбу в груди, медленно протянул руку в латной перчатке, чтобы прикоснуться к одному из черных, блестящих побегов. Разум кричал, что нельзя, опасно, скверна, но долг командующего, холодный рассудок стратега требовал понять. Оценить угрозу. Он должен был.

В сантиметре от поверхности лозы его пальцы коснулись не твердого тела, а… напряженной, невидимой пленки энергии, холодной и отталкивающей. И в тот же миг лоза дернулась.

Она была жива.

Извиваясь, словно слепая, но голодная змея, она рванулась к его руке и обвила перчатку, впиваясь не в сталь, а в самое существо, в его ауру. Ледяной ожог, в тысячу раз хуже обморожения, прошел сквозь металл, кожу, плоть и кость, прямо в душу.

И Кассиан увидел.

Не глазами. Внутри, в самом сознании, в тех его глубинах, куда не доходил даже свет разума, вспыхнуло, родилось видение. Он стоял в бесконечном зале из белого, отполированного до ослепительного блеска мрамора, залитом золотым, безжалостным, стерильным светом, не отбрасывающим теней. Статуи идеальных воинов и мудрых магов взирали на него пустыми глазницами с безупречных постаментов. И он видел свою тень, падающую на отполированный до зеркального блеска пол. Но тень была не его. У нее были рогатые, чудовищные очертания, когтистые лапы и раздвоенный хвост. Она была воплощением всего, что презирал и отрицал Солярис. А потом ровный свет померк, затмился нарастающей сзади него чернотой, и из этой тьмы родился Голос. Холодный, как межзвездная пустота, лишенный тембра, возраста и пола, он проскрежетал в самой его душе, перекрывая все мысли:

«Пора просыпаться, Наследник. Кровь зовет кровь. Твое время пришло. Они ждут».

Кассиан с диким, сдавленным криком рванул руку назад, с силой отшатнувшись и едва не потеряв равновесие на краю обрыва. Он тяжело дышал, сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, в висках стучало. Перчатка была цела, но кожа под ней пылала ледяным огнем, и он чувствовал, как эта ледяная боль медленно ползет вверх по руке.

— Легат! — Децим обнажил меч, его глаза метались по окрестностям, выискивая невидимого врага, рука сжимая рукоять так, что кости трещали.

— Ничего… — с трудом выговорил Кассиан, поднимаясь. Его голос сорвался, предательски дрогнул, и он возненавидел эту слабость, эту трещину в своем самообладании. — Ничего. Сожгите тело. Дотла. Чтобы даже пепла не осталось. И чтобы никто… Никто не проронил ни слова об этом. Ни единого слова. Приказ легата.

Когда центурион, поборов отвращение, потащил обезображенное, шевелящееся тело прочь, Кассиан снова обернулся к Куполу. Ослепительное, всегда манившее его сияние внезапно показалось ему враждебным. Лживым. Оно было не спасением, а тюрьмой. Убежищем, ставшим склепом. А потом его взгляд, против воли, скользнул на запад, где клубились свинцовые, тяжелые тучи над землями Умбры. Там, в этих диких, неукрощенных чащобах, жила сила, которую он с детства учился ненавидеть и бояться. Сила Тьмы, Хаоса и скверны, породившей этот ужас.

Силу, что только что говорила с ним устами мертвого солдата.

Он сжал кулак. Ледяной ожог на руке был живым, пульсирующим напоминанием. Впервые за всю свою жизнь, за всю свою карьеру, Кассиан Валерий Аквила, легат Щита Соляриса, почувствовал не страх перед врагом. Он почувствовал страх перед самим собой. Перед правдой, которая, как черный, ядовитый росток, начинала прорастать в его собственном сердце, отравляя все, во что он верил.

Где-то вдали, за холмами, одинокий ворон прокаркал, и его крик был похож на насмешку, на зловещее пророчество, которое уже начало сбываться.

ГЛАВА 1

ОХОТА ЧЕРНОГО ВОРОНА

Лес к востоку от Разлома не знал тишины. Он был полон голосов, но слышать их дано было не каждому. Для легионеров Соляриса, изредка совершавших тут вылазки, это было нагромождение скрипучих деревьев, непролазных чащ, коварных трясин и тревожных звуков, источник которых невозможно было определить. Это место было для них живым кошмаром, полным скрытых угроз и враждебной, чуждой магии. Для Морваны из клана Черного Ворона это был сложный, многослойный текст, написанный жизнью и смертью, ветром и соками земли, шепотом предков и молчаливым знанием камней. Она читала его легко, как жрец читает священные скрижали, ощущая каждую буковку-былинку, каждую запятую-тропинку.

Она ступала бесшумно, не оставляя следов на упругом ковре из изумрудного мха и рыжей прошлогодней хвои. Ее ступня, обутая в мягкий мокасин из лосиной кожи, чувствовала каждую кочку, каждый скрытый под покровом корень. Воздух, густой, влажный и сладковатый, пах влажной землей, гниющим деревом, медом диких пчел и озоном — эхом недавней грозы, которую наслали шаманы соперничающего клана Оленя, любившие подобные эффектные, но, по ее мнению, пустые демонстрации силы. Ее магия была иной. Более древней, кровной, укорененной в самой плоти мира. Она не подчиняла себе стихии, а просила их о помощи, становилась их частью.

Она приложила ладонь к шершавой, испещренной морщинами-узорами коре тысячелетнего дуба-праотца, закрыла глаза, позволив сознанию раствориться, растечься по окружающему миру. Не думать, а чувствовать. Не приказывать, а слушать. Лес вошел в нее единым, мощным потоком ощущений: бормотание подледного ручья, пересвист невидимых в кронах птиц-неведимок, тяжелое, размеренное дыхание спящего в дальней берлоге медведя, неторопливую беседу древесных духов. И там, на самой окраине этого живого, дышащего полотна, она нащупала искомое — три острых, колючих, режущих психическое восприятие пятна чужеродного, инородного присутствия. Металл, дисциплина, строгая геометрия и холодная, стерильная воля, входящая в резонанс с болезненным воспоминанием о недавней стычке.

Солярианец. Нет, трое. Сердце ее сжалось от знакомой, горькой нотки. Гнева. Горячего и мгновенного, как удар когтя.

Она открыла глаза, и в их зеленой, как лесная глушь, глубине вспыхнул желтый огонек — отблеск того самого гнева. Они снова здесь. На землях, которые ее предки считали своими задолго до того, как первые легионеры в сияющих, словно начищенные до смерти гробы, доспехах пришли с востока, неся свои прямые дороги и свои непреклонные законы. Как тараканы, ползущие на свет угасающего костра, слепые и настойчивые.

«Идут к Сердцу Дракона», — беззвучно прошептали ее губы, и ветерок, игравший в ветвях, донес этот шепот до ушей леса.

Прячась в тени гигантской пихты, чей ствол пах смолой и временем, замерли двое ее соплеменников. Старший, седовласый Бран, с лицом, испещренным шрамами, как картой былых сражений, поглаживал рукоять боевого топора с намертво вбитой в нее руной защиты. Его спутник, молодой Элрик, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, сжимая лук, тетива которого была сплетена из сухожилий оленя. Его глаза горели жаждой доказать свою удаль.

— Опять тычутся в тех руинах, — сиплым, словно перекатывающийся гравий, шепотом проскрипел Бран. — Ищут свои погребенные игрушки. Осколки своего застывшего величия.

— И находят, — мрачно, без отвода глаз от точки вдали, ответила Морвана. — В прошлый раз они вывезли оттуда светящийся шар, что пищал, как раненый заяц. Когда на их обоз напала стая голодных троллей, шар этот ослепил и спалил пол-леса, но их не спас. Лес долго зализывал те раны. Игрушки не спасают от голода и не лечат землю. Но следующую мы им не отдадим.

Она не стала ждать их ответа. Решение созрело в ней, твердое и ясное, как вода в горном источнике. Ее тело потеплело, а потом потеплело еще сильнее, будто внутри разожгли походный костер. Кожа зачесалась, заныла, и это чувство было одновременно болезненным и пьяняще-приятным, сродни пробуждению после долгого сна. Кости стали легче и изменили форму, позвонки с мягким хрустом сдвинулись, руки вытянулись, сливаясь в широкие, мощные крылья с синеватым отливом. Одежда из кожи и меха слилась с новым телом, став оперением, вплетаясь в него, как вплетались в жизнь этого леса ее предки. Через несколько секунд с ветки сорвался крупный, почти неестественно большой ворон с угольно-черными, отливающими металлической синевой перьями и умными, пронзительно-желтыми глазами, в которых светился человеческий разум. Каркнув один раз — коротко и отрывисто, что на языке клана означало «следуйте с осторожностью и будьте готовы к моему знаку» — она взмыла в серое, низкое небо, петляя между голых, скрюченных ветвей с изяществом, данным ей самой природой.

С высоты птичьего полета линия скал, которую ее народ звал Сердцем Дракона, была похожа на гигантский, обломанный клык какого-то невообразимого зверя, вонзившийся в бок поросшего лесом холма. У его подножия, среди оползней из странного, молочно-белого камня, не свойственного этой местности, двигались три серебристые точки. Светляки на темном, живом одеяле земли. Они шли строем, неестественно ровно, их движения отдавали машиной, выхолощенной точностью, нарушая своим ритмом плавную музыку леса.

Морвана спикировала вниз, снова приняв человеческий облик на гибкой ветви старой сосны, нависавшей прямо над тропой, по которой двигались легионеры. Она присела на корточках, сливаясь с узором теней и хвои, становясь частью пейзажа, его неотъемлемым, почти незаметным элементом.

— ...никаких аномалий, легат будет недоволен, — донесся обрывок фразы. Голос был молодым, срывающимся на фальцет от напряжения и, возможно, страха. — Сканеры молчат. Только этот проклятый, постоянный фон... Он сводит с ума.

— Это Умбра, солдат, — ответил другой, старший по интонации. Его голос был плоским, лишенным эмоций, как зазубренный клинок, готовый к работе. — Здесь всё фонит гнилой магией. Дыши ею, питайся ею. И не позволяй ей проникнуть под латы. Осмотри периметр. Я проверю резонансный отклик на остатки артефакта.

Морвана наблюдала, как один из легионеров, тот самый юнец, отделился от группы и направился как раз к подножию ее дерева, нервно водя перед собой жезлом с мигающим кристаллом на конце. Идеально.

Она позволила тени вокруг себя сгуститься, стать плотнее, почти осязаемой, наделенной собственной волей. Солдат шагал осторожно, его шлем с гребнем в виде конской гривы поворачивался из стороны в стороны. Но он не смотрел наверх. Он сканировал кусты, валуны, землю под ногами, как их и учили. Ограниченные, с холодным презрением подумала Морвана. Они видели опасность только там, где ожидали ее увидеть, слепые к истинной жизни леса.

Когда он поравнялся с ее деревом, она сорвалась с ветки абсолютно бесшумно, как сова в ночи, чье оперение поглощает любой звук. Она не нападала. Она просто встала перед ним в трех шагах, выпрямившись во весь свой рост, словно возникла из самой тени, рожденая ею по первому требованию.

Легионер ахнул, резко отпрянув и споткнувшись о скрытый мхом корень. Он едва удержал равновесие, его рука в латной перчатке дрожащей, судорожной хваткой потянулась к рукояти короткого меча на поясе.

— Не делай этого, — сказала Морвана спокойно. Ее голос был низким, с легкой, природной хрипотцой, и звучал не как угроза, а как непреложный закон природы, как шелест листьев, предвещающий бурю. — Ты умрешь раньше, чем сталь коснется твоей руки. Положишь руку на эфес, и твоя кровь напоит этот мох.

Он замер, его глаза за толстым, забрызганным грязью стеклом забрала были круглыми от ужаса и непонимания. Он видел перед собой не просто дикарку. Он видел девушку в одеждах из грубой, выделанной кожи и темного меха, с блестящими вороньими перьями, вплетенными в косы черных как смоль волос. Ее лицо было разрисовано охрой и сажей в виде звериных узоров, повторяющих оскал волка, а в зеленых, как глубина лесного озера, глазах плясали золотые искры дикой, неукрощенной магии. Он видел саму Умбру, внезапно обретшую плоть, голос и холодную, безразличную ярость стихии.

— Трибун! — закричал он, наконец найдя в себе силы. Голос его сорвался в визг, полный детского страха. — Дикарь! Здесь!

Двое других легионеров обернулись как один, их движения были отработаны до автоматизма. Старший, трибун, что-то рыкнув, сдернул с пояса жезл. На его набалдашнике вспыхнул шар ослепительно-белого, почти болезненного для глаз света, режущего напрочь сумерки лесной тропы, безжалостного и стерильного.

— Отойди от него, тварь! — прогремел он, направляя сноп света на Морвану, словно пытаясь выжечь ее образ из реальности.

Она даже не прищурилась, лишь усмехнулась, оскалив белые, почти хищные зубы.

— Ты на земле моего клана, человек Света. Ты — гость, пришедший без даров и без приглашения. А гости, являющиеся с оружием в руках, должны вести себя прилично. Или быть готовыми к последствиям.

Она щелкнула пальцами. Звук был негромким, но, казалось, вобрал в себя все прочие шумы леса, на мгновение воцарилась абсолютная тишина. И тени вокруг них ожили.

Из-под бурелома, из расщелин в камне, из-под самых ног легионеров выползли длинные, черные, липкие щупальца чистой, осязаемой тени. Они обвили их ноги, словно плющ, мгновенно сковывая движение, впиваясь холодом даже сквозь сталь. Солдаты вскрикнули, не от боли, а от ужаса, пытаясь вырваться, но тени были плотными и упругими, как смола, и холодными, как сама смерть.

— Это… это скверна! — задыхаясь, прошипел трибун, отчаянно пытаясь навести на нее световой жезл. Но луч померк, поглощаемый, всасываемый сгустившейся вокруг него живой тьмой. — Отпусти нас, порождение тьмы!

— Это земля, — поправила его Морвана, ее голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. — И она не любит, когда ее тычут палками и оскорбляют ее детей.

Она неспешной, грациозной походкой подошла к нему, вырвала жезл из его парализованной руки. Свет погас окончательно, и снова стало тихо, лишь тяжелое, прерывистое дыхание легионеров нарушало величественную лесную гармонию. Морвана изучающе посмотрела на жезл — бездушную металлическую трубку с проволокой и потухшим кристаллом внутри — потом с безразличным презрением переломила ее о колено. Хлам. Игрушка, не стоящая жизни, что была за нее отдана.

И в этот самый миг, когда обломки жезла со звоном упали на камни, до нее донесся звук. Не извне. Изнутри. Глухой, настойчивый, мощный стук, словно чье-то огромное, незнакомое сердце забилось у нее в груди, наполняя ее кровью, что не принадлежала ей, перекачивая чужую тоску по ее сосудам. И с этим стуком, на гребне волны чужой боли, пришла вспышка. Яркая, как удар молнии.

Белый мрамор. Бесконечные, пустынные залы, залитые золотым, бездушным, искусственным светом, в котором не было тепла. Тяжелый, удушливый запах ладана, остывшего металла и старой пыли. И всепоглощающее, щемящее душу ощущение… тоски. Жгучей, всепоглощающей тоски по чему-то утраченному, по чему-то зеленому и живому, что было когда-то твоим и было отнято, по свободе, которую он никогда не знал.

Она на мгновение зажмурилась, покачиваясь. Голова закружилась, в висках застучало. Концентрация дрогнула, и сдерживающие, живые тени поплыли, стали прозрачнее, ослабли их тиски.

Этой секунды нерешительности, этого провала в ее воле хватило трибуну. Он был старшим солдатом, прошедшим огонь и медные трубы, его инстинкты были отточены годами. Он рванулся, высвобождая руку, и ударил ее. Не кулаком. Сжатым, сконцентрированным, выхолощенным светом, короткой, яркой, беззвучной молнией, вырвавшейся из его распахнутой ладони — последним резервом его воли.

Удар пришелся ей в плечо. Физически — не больно, словно ее толкнули. Но энергия, что пронзила ее, была ужасной. Холодной, стерильной, выжигающей все живое, все природное, все, что было ею. Она пронзила ее насквозь. И на долю секунды видение стало ясным и обрело плоть, как наяву. Она не просто чувствовала тоску. Она видела того, кто ее испытывал. Юношу в сияющих, слишком чистых доспехах, стоящего у стены из света и смотрящего в ее сторону, в лес, с выражением невыносимой боли и страха на красивом, строгом лице. Его. Этого легата. Его страх и его боль стали ее болью.

С криком, рожденным больше от испуга и этого чужого, насильственного вторжения в ее душу, чем от физической боли, она ответила. Не думая. Инстинктивно, как зверь защищающий свою территорию. Из ее распахнутой ладони вырвался не огненный шар и не лезвие льда, а сгусток живой, дышащей, мыслящей тьмы. Он не горел, не резал. Он обволакивал голову трибуна, проникая под шлем. Прямо в сознание. Мужчина рухнул на колени, издавая странные клокочущие звуки. Он не плакал — он давился беззвучными рыданиями, пока тьма пожирала его самые потаенные, самые уродливые страхи, вытаскивая их наружу, заставляя переживать вновь и вновь смерть сына, гибель товарищей, ужас перед этим лесом, который он так ненавидел.

Остальные двое в немом ужасе, не в силах пошевелиться, смотрели на это - на своего командира, корчащегося в немой агонии.

— Бегите, — прошипела Морвана, сама не понимая, что говорит. Ее плечо горело холодным, чужим огнем. В голове стоял звон, и эхо чужой, солдатской тоски отзывалось в ее собственном сердце, вызывая странное, непонятное сочувствие. — Бегите к своей стене из света. И передайте своему легату… — Она и сама не знала, что. Слова пришли сами, рожденные тем видением, той связью, что протянулась между ними. — Передайте, что Тень ищет своего Принца.

Она не стала их преследовать. Она смотрела, как они, спотыкаясь, путаясь в сдерживающих, но уже ослабевающих тенях, бежали прочь, таща своего обезумевшего командира, оставляя за собой лишь запах страха и разбитых иллюзий.

Морвана стояла одна среди белых, неестественных камней Сердца Дракона, сжимая обожженное плечо. Лес вокруг снова зашумел, но теперь его голоса были полны не одобрения, а вопроса, тревоги и глубочайшего удивления.

«Принц?» — пронеслось в ее голове с чувством, близким к отвращению и смятению. Что это было? Чей голос говорил моими устами? Что за сила впустила его в меня?

Она повернулась и посмотрела на восток, туда, где за вековыми соснами и поросшими мхом холмами стояла та самая, ненавистная стена из света. И впервые за всю свою жизнь Морвана почувствовала не просто яростную ненависть к ее слепящей, чужеродной мощи. Она почувствовала к ней тягу. Страшную, необъяснимую, гибельную тягу мотылька к пламени, обрекавшую его на гибель.

Что-то там, за этим светом, звало ее. И это что-то — этот «Принц» — только что коснулся ее самой, оставив в душе шрам и миллион вопросов, на которые нужно было найти ответ.