Хроники Сомнамбулы. Часть 1. Тень на шве.

Она умирала каждые одиннадцать дней, два часа и семнадцать минут.

Смерть приходила не с болью, не со страхом, не с пеленой в глазах. Она являлась с криком чайки.

Это был её личный, тайный хронометр забвения. Когда жизненные показатели на мониторах Фермы Сновидений «Эвридика-7» падали ниже порогового значения - не критического, нет, просто сигнализирующего о микроскопическом сбое в питании нейронных контуров, - система безопасности Онейросферы ненадолго ослабляла хватку. И в этот узкий, технический промежуток, в щель между безупречным «сейчас» и стабилизированным «завтра», в её сознание прорывался памятник.

Не сон. Не мечта. Не грёза. Памятник.

Её звали Кэтрин. В метаданных системы она числилась как Спящая Единица С-774, Когорта 7-Гамма, Приоритет Низкий. Заключена в Идиллию «Вечное Утро». Её физическое тело, возрастом восемьдесят три стандартных года, уже шестьдесят лет покоилось в анабиозной капсуле серии «Нектуар-Х», заполненной розоватой, перфторуглеродной суспензией, насыщенной питательными веществами и нейростабилизаторами. Хрупкие нанонити интерфейса «Ариадна» обеспечивали непрерывное подключение ее мозга к коллективной реальности, где царил вечный, ласковый полдень в яблоневых садах, где ветерок всегда был тёплым, а птицы пели не мелодии, а чистые ноты безмятежности.

Но памятник был другим.

Он всегда начинался с соли и резкого, колющего, кроваво болезненного привкуса на губах. Это была отнюдь не пищевая добавка и не синтезированное ощущение из каталога «Морские мотивы». Это была первозданная, агрессивная соль реального моря, въедливая, прожигающая, живая. Затем приходил ветер. Не ласковый зефир Идиллии, а хаотичный, капризный поток, который рвал дыхание, заставлял щуриться, держал в тонусе каждую мышцу лица. Он нёс в себе запахи — йода, гниющих водорослей, далёкого шторма и чего-то неописуемо чужого, простора, свободы.

И потом — звук. Пронзительный, раздирающий хрустальный купол неба крик чайки. Звук такой одинокий и властный, что он казался не акустическим явлением, а физическим объектом, царапающим саму поверхность реальности. Звук этот вонзался в сознание, а затем просыпалось всё остальное.

Кэтрин вновь стояла босиком на песке. Миллиарды частиц, отполированных временем и водой, холодных и сыпучих, утекали из-под её ступней с тихим, неумолимым шорохом, заставляя инстинктивно перебирать ногами, искать опору, которой не было. Под ногами - не стабильный пол капсулы или виртуальный луг, а изменчивая, текучая субстанция, подчиняющаяся лишь гравитации и приливу.

Перед ней простиралось море. Не голографическая проекция из пакета «Умиротворение океана», а бесконечная, дышащая масса воды цвета свинца и стального блеска. Она не была дружелюбной. Величественная, сокрушающая первозданная сила, древняя и равнодушная. Волны накатывали не для удовольствия зрителя, а повинуясь колоссальным космическим силам, и разбивались о берег с глухим, регулярным гулом, который отдавался вибрацией в костях.

Кэтрин не знала, что такое море. В её активированной биографической памяти, вшитой при консервации, не было таких данных. Она родилась уже в эпоху проектируемых ландшафтов, её детство прошло в биокуполах с регулируемым климатом. Но её тело, её клеточная память, архаичные отделы мозга, отвечающие за базовое ориентирование в пространстве, — они узнавали это, они ликовали и трепетали одновременно, пробуждая скрытые на генетическом уровне инстинкты. Это было воспоминание не ума, а плоти. Памятник, высеченный не в нейронах эпизодической памяти, а в самой протоплазме её бытия. Именно поэтому система классифицировала его как «Рецидив досонной мнимой памяти», ошибку, сбой в фильтрах. Для Онейросферы это был губительный призрак атавизма, который нужно было подавить.

Первые секунды она просто стояла, вдыхая этот дикий, неотфильтрованный мир. Это был не побег из Идиллии, напротив, - это было пробуждение внутри сна. Ощущение такой ошеломляющей, необработанной реальности было болезненным и пьянящим, горло конвульсивно сжималось, а рот безмолвно хватал воздух, казавшийся теперь таким реальным. На короткий миг исчезло навязанное программой Сновидения счастья, оставалось только присутствие. Жуткое, великолепное присутствие в мире, который не нуждался в её одобрении или корректировках.

А затем являлась Тень.

Вернее, это нельзя было назвать появлением. Наоборот, это было исчезновением всего и вся. Не тьма наступала на свет, а сам свет, сама реальность начинали стираться.

Процесс был беззвучным, безэмоциональным и неумолимо точным, как движение хирургического скальпеля.

Фаза 1 (0,0 — 1,2 секунды): Утрата периферии.
Сперва пропадал вкус соли. Не постепенно, а разом, будто кто-то выключил рецептор. Оставалась лишь пустая, сухая текстура обветренных ветром губ. Затем обрывался крик чайки. Не затихал — а останавливался в мгновение ока, будто его никогда и не было, и наступала звенящая, противоестественная тишина, в которой только теперь становился слышен собственный, учащённый внутренний гул - сердце. Запахи растворялись следующими - йод, водоросли, озон, - всё превращалось в стерильную, безличную пустоту, в которой воздух становился не более чем химической формулой.

Фаза 2 (1,2 — 2,5 секунды): Стирание основы.
Затем замирал ветер. Не успокаивался, а прекращался как физическое явление. Ощущение давления на кожу, шевелящихся волос, наполняющихся лёгких - всё это исчезало. Оставалась абсолютная статика. Затем исчезала температура: холодный, солёный воздух переставал быть холодным, он становился нейтральным, лишённым какого-либо термического качества. А после пропадала тактильность. Песок под ногами переставал быть сыпучим, шершавым, живым. Он превращался в гладкую, безликую, твёрдую поверхность, и исчезало само ощущение «под ногами», оставляя после себя лишь абстрактную концепцию опоры.

Фаза 3 (2,5 — 3,7 секунды): Аннигиляция образа.
Мир начинал терять цвет и форму. Море тускнело, превращаясь из объёмной массы в плоское, серое пятно. Линия горизонта размывалась и таяла, и небо, с его свинцовыми облаками, сплющивалось в однородную пустоту, сливаясь с серым пятном бывшего моря. Исчезала перспектива, всё пространство разом схлопывалось в двухмерную, бессмысленную картинку. А затем пропадала и она. Оставался только ровный, немыслимый серый цвет. Не свет и не тьма, лишь полное (или пустое?) отсутствие и того, и другого. Фоновая пустота Онейросферы в состоянии покоя.

И завершающий аккорд — полная тишина, даже не отсутствие звука, а отсутствие возможности звука. Тишина, в которой умирало эхо её собственных мыслей.

Вся последовательность занимала ровно 3,7 секунды. Математически безупречный интервал, ни капли энергии больше, ни капли меньше. Это был не хаос, а идеально выверенный алгоритм. Алгоритм тотального стирания.

И затем, как по команде, срабатывали стабилизаторы. На её опустевшее, вычищенное до базового уровня сознание мягко, как вата, накладывался стандартный паттерн Идиллии «Вечное Утро» - чувство лёгкой теплоты на коже, отдалённый, благозвучный щебет, сладковатый запах яблоневого цвета. Её виртуальное тело «возвращалось» под тень цифрового дерева. Кошмар (а был ли это кошмар?) заканчивался, памятник исчезал, будто его и не было вовсе.

В отчётах Архивариусов, которые раз в месяц пробегались взглядом по статистике её блока, эта аномалия значилась как «С-774: Периодические микросбои фильтрации лимбической системы. Автокоррекция успешна. Угрозы стабильности Идиллии не представляет. Рекомендация: наблюдение. Приоритет: низкий.»

Никто не спрашивал, почему «микросбой» имеет такую сложную, последовательную структуру. Никто не задумывался о том, что стирается не случайный шум, а цельный, многомерный чувственный опыт отдельной Единицы. Для системы это был просто мусор, подлежащий удалению, который почему-то становился всё навязчивее.

Кэтрин, вернувшись в яблоневый сад, всегда несколько минут просто «стояла», если её цифровой аватар мог совершать такое действие. Она не чувствовала ужаса, но ощущала глубоко внутри некую потерю, глубокую, немую, экзистенциальную потерю, как если бы ей на мгновение вернули украденное сокровище, а затем снова вырвали из рук, сказав, что это всего лишь мираж или чья-то шутка. Но плоть помнила соль, её нервы помнили крик чайки, а кости помнили гул океана.

Она не знала, что где-то далеко, в Башне из чёрного кристалла, женщина по имени Элис уже в третий раз за эту неделю просматривала запись её «сбоя». Не с отвлечённым интересом, а с холодным, растущим ужасом. Элис видела не просто аномалию в данных, она видела новый особый паттерн. Идентичный паттерн стирания у других Спящих, разбросанных по разным Фермам, и все они с разными «памятниками», но с той же длительностью — 3,7 секунды. Все с той же безжалостной последовательностью.

И пока Кэтрин в своей капсуле бессознательно ждала следующего явления памятника и следующей казни воспоминания, Элис уже начинала понимать страшную правду: это был не сбой. Это был симптом. Первый, тихий кашель чудовищной болезни, которая зарождалась не в телах Спящих, а в самом сердце системы, в ядре Онейросферы. Болезни, для которой реальность, подлинная, несочинённая, солёная и шершавая реальность, была инородным телом, вирусом, подлежащим удалению.

Памятник из песка был не ошибкой памяти, который Архивариусы сочли «сбоем», он был свидетельством. Последним криком настоящего мира, который система, во имя вечного, прекрасного сна, решила окончательно, методично и совершенно бесстрастно заставить замолчать навсегда.

И часы, отмеряющие 3,7 секунды до забвения, тикали уже не только для Кэтрин. Они тикали для всех.