Хроники Тёмного Притяжения: Лина

В детстве Лина могла часами сидеть на ковре, глядя на косую полосу света из окна. В ней танцевали пылинки. Они не падали. Они плыли вверх, вниз, замирали, меняли траекторию от легчайшего вздоха.

Лина задерживала дыхание, чтобы не спугнуть их танец. Ей казалось, что она сама — такая же пылинка, просто чуть потяжелее. «Если стать внутри очень тихой, — думала она, — то можно стать такой же легкой».

Она пробовала стать тихой. Пройти комнату, не задевая половицы и не тревожа пылинки.
Ох, она снова забыла тапки.
Отчасти и поэтому, конечно. Если пола почти не касаться, то мама, скорей всего, не заметит грязных носочков.

Но в такие моменты пол терял свою власть. Он становился не единственной опорой, а лишь условной границей, от которой в любой момент можно оттолкнуться.

Лестница была продолжением этой игры.
Для Лины она была не просто спуском, а ритуалом. Лина любила эти ступени — гладкие, нагретые солнцем, пахнущие старым лаком и сухой пылью. Она бралась за прохладный поручень и замирала.

Одна ступня — перед другой. Носок к пятке. И всё — скольжение. Тело привыкло к этому мгновенно: наклон лодыжки, натяжение спины, инерция. Она не спускалась — она текла вниз, разрезая сквозняк коридора.

Позже это перешло в сны. Иногда ей снилось, что она срывается с верхушки старого вяза в саду.
Сердце обрывалось, но земля не приближалась с ударом — воздух становился плотным, как вода, и она мягко опускалась в траву, не задев ни травинки.
А иногда было белое поле. Зима. Ноги вязли в глубоком, тяжелом снегу. Хрупкий верхний слой с хрустом проваливался.
Идти было невозможно. Но тело вдруг вспомнило лестницу. Лина во сне сделала движение, противоречащее логике: приподнялась на носках, будто вставая на невидимую ступеньку вверх. И начала плавно скользить вниз — прямо над полем.

Со временем ум перестал спорить. Он просто привык к процессу.

Прошли годы.
Лина стояла на вершине пригорка. Майский полдень был густым, дрожащим от зноя. Пахло разогретой корой старого вяза, прелой прошлогодней листвой и сладковатым, мускусным духом из птичьего гнезда в ветвях.

Перед ней лежала цветущая поляна. Ей захотелось осмотреть всё. Не издалека, а изнутри. В этом не было фантазии. Было только чистое, спокойное намерение.

Лина шагнула от дерева. Нога привычно нашла твердую точку в пустоте. Она перенесла вес тела и — отпустила себя.

В тот самый миг, когда стопа окончательно потеряла землю, по её спине — снизу вверх, прямо до шеи — пробежала стремительная волна мурашек. Сухая, звонкая, как разряд статического электричества.
Это было не как во сне. Это было наяву.

Она оторвалась от земли и плавно заскользила вниз по воздушной дуге.

Полет был медленным, тягучим. Лина повела плечом — тело послушно заложило вираж.

Дуновение. Ещё дуновение... Поток. Луч света скользнул по щеке. Этот шелест...
Любимая соломенная шляпка сорвалась с головы и кувыркнулась вниз.
Прощай, шляпка.
Внутри ничего не дрогнуло. Ни сожаления, ни попытки поймать. Только легкость.

Мимо пронеслась крупная стрекоза. Лина услышала сухой, жесткий треск её слюдяных крыльев, увидела нефтяной блеск на длинном теле. Воздух вокруг дрожал от гудения насекомых.

Вираж стал круче. Впереди, на высоком, выгнутом дугой стебле, дрожала единственная уцелевшая капля росы. Гравитация тянула её вниз, но она держалась из последних сил.
Лина вытянула указательный палец. Одно плавное движение.
Касание.
Беззвучный взрыв прохлады. Капля лопнула, перейдя на её кожу ледяной влагой. Стебель, освободившись от тяжести, резко выпрямился, спружинив ей вслед.

Она спустилась к волнам зелёных трав. Запахи стали резче, плотнее. Прямо перед лицом проплыл цветок дикого шалфея. Она заглянула в чашечку: там, утопая в пыльце, возился шмель. От него пахло воском, медом и солнцем. Он гудел низко и деловито, не обращая внимания на тень, накрывшую его мир.

Новый поворот. Низина.
Здесь воздух стал тяжелее, влажнее. Пахнуло мокрой глиной, тиной и стоячей водой. Лина проскользила над самой поверхностью пруда. Вода тихо вздохнула, колыхнулась рябью. Где-то в камышах затрещал сверчок — ритмично, настойчиво.

Она проплыла над темным зеркалом воды. Внизу, на блестящем листе кувшинки, сидела лягушка. Влажная, зеленая, она выпучила глаза, провожая взглядом девушку. Лина услышала всплеск — это рыба ударила хвостом, оставив круги на воде.

Поляна заканчивалась. Инерция мягко гасла. Лина вытянула стопы, чувствуя приближение твердой почвы. Прохладные травинки задевали её, отзываясь тихим, сухим шелестом.

Спуск был идеальным. Ещё один вдох. Плавный выдох.
И в самом его конце, на замирании, она коснулась травы кончиками пальцев, спружинила и встала на носочки.
Легко. Естественно. Как во сне.

Лина выпрямилась. В голове стояла звенящая ясность. Тяжелые мысли мешают полету, но сейчас их не было — прогулка выветрила всё лишнее. Она была чистой, прозрачной, как воздух над прудом.

Дома её ждала прохладная тишина. Лина достала с полки стеклянную банку. Крышка щелкнула, выпуская наружу аромат высушенного лета: душица, мята, зверобой. Она заварила чай.
Горячий пар поднялся над чашкой, смешиваясь с запахами дома. Лина сделала глоток, но тут же отставила чашку. Усидеть на месте было невозможно.
Внутри неё, где-то в солнечном сплетении, всё ещё продолжался тот самый спуск, и инерция этого движения требовала выхода. Ей нужно было срочно выплеснуть это состояние, придать ему форму, пока оно не угасло.

Один локон волос всё ещё парил в воздухе, игнорируя гравитацию. Лина нетерпеливо, почти не глядя, заправила его за ухо и шагнула к мольберту.

Эту конструкцию она собрала сама. Сложный, живой механизм.
В основании — чёрный магнитный лист. Поверх него Лина нанесла слой особой, медленно застывающей полимерной глины. Мягкой, податливой, как живая плоть. И только сверху натянула тончайшую, эластичную ткань.

Комнату заливало яркое солнце. Главный ингредиент.
На палитре лежали краски, которых нигде не купить: вязкий люминофор и мелкая магнитная крошка.
Лина замешала массу. Плотную. Черную, как зрачок.

Она не писала мазками. Она кормила поле.
Замах. Пауза. Капля.
Щелчок.
Едва краска касалась ткани, магнитный слой в глубине жадно хватал её, рывком утягивая вниз, сквозь ткань и глину.
Поверхность прогибалась. Вокруг каждой точки мгновенно рождалась идеальная, глубокая впадина.
Эта глина была живой. Уступая давлению в одном месте, она вспучивалась в другом. Вокруг черных кратеров сами собой вырастали пологие холмы, меняя ландшафт холста.

Это была не гравитация, а взаимодействие. Диалог сил, который она направляла.
Днём этот пейзаж из серых впадин и холмов выглядел странно, почти инопланетно. Но Лина знала: сейчас они пьют свет.

Но конструкцию нужно скрепить.
Кисть здесь не годилась — слишком тонкая для такого ландшафта. Лина взяла спонж, маленький кусочек пористой губки.
В отдельной баночке ждала сухая смесь: серебряная пудра для свечения и та же тяжелая магнитная крошка для гравитации. Двойная природа.
Чтобы оживить эту смесь лаком, пришлось забрать с кухни магнитную машинку для молока: утренней пенкой можно и пожертвовать, здесь она нужнее.

Лина обмакнула спонж. Вдох.
Прижатие. Мягкий, пружинящий нажим. Ещё один.
Она не рисовала нити, она прокладывала силовые линии.
Смесь, притягиваемая магнитной базой, сама ложилась в нужное русло. Мерцающие дорожки огибали глиняные возвышенности и ныряли во впадины, сшивая разрозненные кратеры в единую сеть.
Это был её главный секрет: та самая тёмная материя обретала плоть, становясь видимой, тяжелой серебряной паутиной.

Вечер пришел незаметно.
Сад остыл. Лина выключила лампу.
И тогда холст ожил.
Накопленный свет вырвался из глубины впадин. Точки вспыхнули на дне своих колодцев.
Склоны холмов ушли в глубокую тень, подчеркивая пугающий, физически ощутимый объём. Лина замерла: чего же ещё не хватает? Локон у виска снова всплыл в воздух — словно от удивления, подсказывая ответ.

Недолго думая, она срезала эту непослушную прядь и аккуратно вклеила её в небо, расправив как лучи звезды. И свет тут же заиграл, проливаясь сквозь них.