Хроники тихой войны

Таку свернул за угол и остановился, чтобы отдышаться. Привалился к кирпичной стене, и спине сразу стало мокро и холодно. Дыхание со свистом вырывалось из горла, в груди болело. Он с трудом сглотнул. Топот множества ног был слышен все отчетливей и ближе. Надо двигать, пока «белые братья» не догнали, надо... Он с трудом отлепился от стены и, поежившись, сделал шаг, затем другой. Ноги слушались с трудом. Надо только дойти до поворота, только дойти, и тогда не найдут. За спиной раздался свист и вопль:

— Вон он!

И несколько глоток сразу подхватили:

— Вон он! Не уйдешь, сука!

Пронзительные голоса «братьев» подстегнули Таку, и он побежал, преодолевая противную ватность в ногах, продираясь сквозь ставший густым и вязким воздух, плохо видя дорогу впереди. За спиной нарастало чужое шумное дыхание, завывание и улюлюканье. Топот и звяканье о камни были просто оглушительными. Поворот, еще один. Таку в отчаянии остановился перед глухим забором, с трудом переводя дыхание. Откуда он взялся?! Его не было здесь, точно!

— Что, крысеныш, попался?!

Таку обернулся и попятился. Они стояли полукругом, тяжело дыша, вывалив набок влажные языки и обнажив длинные белые клыки. С вытянутых белесых морд хищно и алчно смотрели маленькие красные глазки. Таку присел, протягивая руку, пытаясь нашарить хоть что-нибудь. Вожак, цокая когтями по асфальту, вышел вперед и ухмыльнулся всей пастью:

— Сдавайся, наарская крыса!

Таку покрепче сжал кулаки, встал и выпрямился, облизывая пересохшие губы и вздрагивая:

— Да пошел ты, тварь!

Белобрысая зверюга метнулась к нему, метя разверстой пастью в лицо, но удар почему-то пришелся в живот. Таку закричал, вцепившись в жесткую шкуру, сдирая ее с черепа твари, пытаясь оторвать от себя вгрызающуюся в его внутренности пасть...

— Таку! Таку!

Он с трудом открыл глаза. Горло саднило — словно он и вправду кричал. Сидящая рядом Эй склонилась над ним, положив ладонь ему на лоб, как это когда-то делала мама.

— Таку…

— О, нет… только не онээ-сан… — просипел он, еще не понимая, где находится, и тут же замер, осознав, что сказал это вслух.

Он приподнялся. За окном серело небо. В неплотно закрытую форточку врывался сырой холодный ветер, завывая и брякая расхлябанной задвижкой. Таку сел и передернул плечами.

— Замерз? — в голосе сестры он услышал сочувствие и вину, и тут же замотал головой, одновременно натягивая на себя тонкое одеяло.

— Не... — голос сорвался. Таку прокашлялся и продолжил хрипловато: — Я нормально, онээ-сан.

Наяву они не были зверями. Просто отморозки в светлых куртках. Но в его сне всегда превращались в тварей.

Таку отогнал картинку и потер живот. Живот болел, словно белесая тварь продолжала выгрызать его изнутри. Ужасно хотелось есть. Эй заметила его жест и прикусила губу. Они оба знали, что в доме нет ни крошки, но им не хотелось об этом говорить. Таку потянулся за джинсами.

— Не будешь больше спать? — Эй по-прежнему сидела на краю кровати в одной длинной футболке, обхватив себя руками за плечи.

— Не... Выспался. — Он быстро натянул джинсы и взялся за толстовку. Дома было холодно, очень холодно. Да и заснуть на голодный желудок он все равно не смог бы. Значит, надо вставать.

— Точно? А то спал бы, рано еще. В школу же тебе не надо... — Эй вздохнула. Платить за школу давно было нечем. Как и за все остальное.

Таку взял одеяло и накинул сестре на плечи.

— Простынешь, онээ-сан, — и взглянув в ее застывшее лицо, торопливо добавил: — Да правда, онээ-сан, не хочу я больше спать, ну, честно!

Она зябко поежилась, кутаясь в одеяло:

— Таку... Ты стонал. Точно ничего не болит? — она снова прикусила губу, напряженно глядя на него. Таку яростно почесал лохматый затылок и быстро пригладил торчащие во все стороны рыжие вихры.

— Да сон просто приснился. Ничего у меня не болит, все нормально. — Живот снова скрутило болезненными спазмами, но Таку только сжал зубы. Он мужчина. Он должен быть сильным.

— Сон? — она недоверчиво нахмурилась. — Какой?

...Топот и жаркое дыхание за спиной. Злобные буравящие взгляды крохотных красных глазок. Смрадная пасть. «Белые братья», стоящие полукругом…

— Ну... я типа дрался, ну и заорал, — он пожал плечами, натягивая носки. — Сон как сон. Ты сама-то ложись, онээ-сан, не выспалась поди. Возьми мое одеяло.

— Ну, спасибо, отото! — Эй улыбнулась, и Таку тут же расплылся в ответной улыбке. С тех пор, как погибли мама и папа, Эй почти не улыбалась. Не улыбалась так. Не считать же улыбкой то, что она демонстрировала на улице. Может, кто другой и не замечал, а он, Таку, прекрасно видел разницу.

— Да пожалуйста, онээ-сан! — Он неуклюже чмокнул ее в щеку и пошел на кухню. Еды там, конечно, не было, но два стакана горячей воды могли успокоить желудок на часок, а там он чего-нибудь придумает... Он поставил чайник на плиту и полез в стенной шкафчик за кружкой. В палец воткнулось что-то острое, и он отдернул руку. На пол упал небольшой золотистый значок. Таку поднял его и положил на ладонь. Его школьный значок. Надо же, форму давно продали, а значок остался...

— Скучаешь по школе, отото? — сестра стояла в дверях, завернутая в одеяло.

Таку задумался. Не то чтобы он очень скучал по школе. Но когда он ходил туда, еще были живы папа и мама и Эй смеялась часто и искренне, и им не приходилось думать, где взять денег, чтобы прожить еще один день... Чайник засвистел, и Таку поднял голову, встречая взгляд голубых глаз сестры.

— Не, — легко сказал он, небрежно засовывая значок в карман. — Че скучать-то, занудство там одно. Будешь чай, онээ-сан?

Она кивнула, присаживаясь на табуретку, и Таку разлил кипяток по кружкам. Они называли его чаем, словно от этого он мог стать вкуснее. Таку грел руки о кружку и смотрел, как первые лучи солнца расцвечивают серую улицу.

... белесые морды, острые блестящие клыки, «наарская крыса!»

Значит, выбора нет, ешь сам или съедят тебя.

Он допил подостывший «чай» и поднялся из-за стола. Эй тревожно взглянула на него:

— Ты куда?

— Пойду прогуляюсь. Че дома-то сидеть? — он быстро вышел в коридор.

— Таку!

Он вернулся в кухню, натягивая куртку, и сдернул со спинки стула свой рюкзак.

— Да не волнуйся, онээ-сан, я уже не маленький. На Мостах встретимся, где всегда. Джа наа! — И он снова вышел из кухни. Эй вышла следом за ним и, прислонившись к стене, смотрела, как он тщательно зашнуровывает кроссовки, сидя на корточках.

— Таку...

— Что, онээ-сан? — Он замер, не поднимая головы, таким странным голосом произнесла она его имя. — Что?

— Будь осторожен.

Он поднял на нее взгляд. Она смотрела ему в глаза внимательно и тревожно. По спине у Таку пробежал холодок. Она же не может знать, что он решил. Не может. Его онээ-сан не одобрит такого решения, это точно. Но выхода нет. Он опустил глаза.

— Ладно.

Она вдруг присела рядом и взяла его за руку.

— Пообещай. Пообещай мне, что будешь осторожен.

Таку затянул последний узел и встал. Встала и Эй, вцепившись в его руку еще сильнее.

— Пообещай, Таку!

Он посмотрел ей глаза и твердо произнес:

— Я обещаю быть осторожным, онээ-сан. — Ее пальцы разжались и он несколько испуганно спросил: — Ты чего, Эйли?

— Ничего, — она покачала головой. — Это я так. Иди. На Мостах встретимся. Иди, Таку.

— Ладно... Джа наа.

Он закинул рюкзак на плечо и выскочил за дверь. Иногда Эй пугала его. Иногда она словно насквозь его видела. Он сжал зубы и тряхнул головой. Ну и пусть. Все равно так дальше нельзя. И надо поторопиться, пока «братья» не разошлись по домам.

— Давай думай, тока быстрее. У нас тут не любят тормозов, поэл? — коротко стриженый «брат» лениво тянет слова, перебрасывая папиросу из одного угла рта в другой. Розовая кожа противно просвечивает сквозь редкие белесые волосы.

«Братья» стоят за его спиной полукругом, переговариваясь тихо, насмешливо: «Сопляк... Че, седня бить его не будем?.. Да зассыт он... Наарская крыса!.. Купа, уймись, завтра прибьешь...» Белобрысый сплевывает папиросу на асфальт. — Короче, чтоб завтра прихилял, поэл?

Таку мрачно смотрит на него. Выбор невелик. Или с ними, или против них. Но он настоит на своем.

— В понедельник, — он твердо встречает яростный взгляд маленьких красных глазок, — не раньше.

С минуту они смотрят друг на друга, и белобрысый вдруг отступает на полшага. Цедит сквозь зубы:

— Смотри, не придешь — размажу!

Таку молча разворачивается и уходит. Вслед ему летит:

— Крыса наарская…

Таку вошел в полутемную подвальную комнату, скинул рюкзак с плеча и огляделся. Одной маломощной лампочки, свисавшей с потолка в середине комнаты, едва хватало, чтобы осветить старый продавленный зеленый когда-то диван и двух «братьев» на нем. Кресло в углу занимал третий «брат», которого было почти не видно в тени жестяного «абажура». Перед диваном стоял ящик, изображающий стол. С дивана навстречу Таку поднялся давешний белобрысый. Вытащил папиросу и сунул в рот:

— Че надумал?

— Я с вами.

Белобрысый уселся назад и переглянулся с двумя «братьями». Один из них, тощий, чернявый и остроносый, сплюнул на пол рядом с диваном, облизнул губы и прогнусавил, сверкнув стальной коронкой:

— Сперва в деле тебя проверим. Да, Хин?

Сидящий в кресле «брат» провел рукой по ежику коротко стриженых волос и ухмыльнулся, уставясь на Таку черными глазами. Кивнул, закинув в рот фисташку, раскусил и сплюнул скорлупки на пол. Его смуглая кожа почти сливалась с окружающим полумраком, только блеснули белые зубы за растянутыми в усмешке тонкими губами.

... влажные красные языки, слюна, стекающая по блестящим клыкам...

— Когда?

Чернявый азартно подался вперед, снова быстро облизнув губы:

— Вот прям щас пойдем! — и видя, как расширились глаза Таку, довольно засмеялся. — Зассал, малявка?

Таку закинул рюкзак на плечо и молча пошел к двери.

— Э! Ты куда! — чернявый аж привстал. Из изумленно приоткрытого рта белобрысого вывалилась папироса и упала ему прямо на штаны, прожигая дырку. Третий «брат» замер, не донеся до рта фисташку. — Ты охренел, что ли?

Таку остановился и обернулся, пристально глядя на чернявого:

— Сам сказал: прям щас. Че сидишь-то?

Хин захохотал. Он хохотал, запрокинув голову и притопывая ногой в армейском ботинке, а фисташковая шелуха смачно хрустела под рифленой подошвой. Первым очнулся чернявый и тоже засмеялся, поглядывая то на хохочущего Хина, то на Таку, изваянием замершего у дверей. Белобрысый неуверенно загыгыкал вслед за ними, разглядывая, впрочем, больше дырку на штанах.

— Из пацана будет толк! — Хин повернулся к чернявому. — Сога! Че сидишь, а? Сказал щас, вот и валяй! — он встал и подошел к Таку. — Что, не терпится, а? Щас все будет!

Он протянул руку к голове Таку, но тот быстро увернулся.

— Какая моя доля?

В наступившей тишине было слышно, как шлепнулась на пол папироса белобрысого. Первым очнулся чернявый Сога и визгливо захохотал, белобрысый присоединился почти сразу, успев выплюнуть:

— Ну щас тебя уроют, крысеныш!

Таку молча смотрел на Хина, а тот — на Таку, с интересом и любопытством.

— Не борзей, пацан, — наконец сказал он тихо, но внятно. — Твой номер шестнадцатый. До доли тебе, как до вершины Сайкохо. (прим. самая высокая гора в Нааре и в мире).

Таку дернул плечом, не отводя взгляда.

— Я был на вершине Сайкохо. А за бесплатно шею подставлять мне понту нет.

Хин снова захохотал.

— Сога! — рявкнул он, отсмеявшись. — Бери пацана! Да смотри, из того, что он возьмет, десятину ему оставь!

— Хренасе! А не жирно ему будет? — белобрысый насупился. — У меня из-за этого крысеныша дыра на штанах!

— Завались, Снуффи, я не с тобой разговариваю, — Хин сказал это спокойно, почти дружелюбно, но белобрысый вдруг увял, резко озаботившись количеством папирос в своей пачке, и Таку почувствовал что-то вроде уважения. Он тоже хотел бы уметь так... одним словом осадить разогнавшегося пса. Хин махнул Таку рукой. — Будешь у Соги. Сбор через десять минут у Черных ворот. Найдешь сам.

Таку кивнул и вышел. Дверь хлопнула за его спиной. Теперь он в своре. В белесой шкуре. И будет драться за кусок для себя. И для сестры.

...Солнце уже клонилось к закату, вовсю заливая набережную светом и разбрасывая ярко-золотые огоньки по воде. Эй все не было, и Таку ждал ее, облокотившись на перила старого деревянного моста. Он любил это место. Они часто ходили по этому мосту с мамой и папой, и часто играли здесь с онээ-сан, когда были маленькие.

Он сунул руку в карман и достал школьный значок. Покрутил его в пальцах. Школа. Семья. Счастливая, спокойная жизнь. Чтение вслух по вечерам с мамой, и ее поцелуи на ночь. Полушутливая борьба с папой, и серьезные мужские разговоры….

А потом позвонили в дверь. Он плохо запомнил тот день — только фрагменты: чужие сапоги в прихожей, мамин платок, который она вечно забывала, а тут вдруг аккуратно сложенный на стуле, и лицо онээ-сан, когда она вернулась с порога. Белое. Чужое. Взрослое. Она тогда ничего ему не сказала. Просто обняла и долго не отпускала, и он чувствовал, как она дрожит, но не плачет. А через несколько дней сказала: «Папа и мама больше не придут». Он не спросил почему. Он просто кивнул и понял, что они остались вдвоем.

Золотистый значок искрился на солнце, посылая во все стороны маленьких солнечных зайчиков. Таку сжал его в кулаке. Все исчезло. Остались только они с Эйли. Он вытянул руку и раскрыл ладонь. Значок, сверкая, полетел вниз и скрылся среди бликов на волнах. Вот так. Прошлое нельзя вернуть, его можно только отпустить. Так говорил папа маме, давным-давно, а Таку запомнил почему-то. А теперь понял.

— Таку!

Он обернулся, и сестра щелкнула кнопкой старой дешевенькой «мыльницы».

— Давно ждешь? — спросила она, протягивая руку, и он послушно подставил рыжую макушку под ее пальцы.

— Не, не очень... Пошли домой?

Она усмехнулась, убирая свои длинные черные волосы за уши.

— Нагулялся?

— Ага, — он сунул руки в карманы куртки и нащупал смятые банкноты. Пять бумажек. Сегодняшний улов. Он отдаст их дома, ни к чему привлекать внимание случайных прохожих.

— Ну, пошли, — она протянула ему руку, и он поспешно стал выпутываться из кармана. Эйли посмотрела на его мучения и засмеялась, беря его под руку. — Пошли уже, отото!

— Пошли, онээ-сан, — он широко улыбнулся ей. Его онээ-сан смеется. Здорово!

И они пошли домой.