Хроники тишины

Глава 1 Мастерская Пыльных Солнц

Лев Викторович, человек, чья душа была похожа на старинный глобус, где все моря были названы иными, неведомыми никому именами, обитал на самой высокой точке города, в квартире-мастерской, более походившей на обсерваторию для наблюдения за призраками собственных мыслей.

Воздух здесь был густым и сладким, как сироп из забытых слов. Его главными обитателями были книги и пыль. Но пыль эта была особым веществом, продуктом распада времени и чернил. В лучах заходящего солнца ее частицы превращались в микроскопические кристаллы. Казалось, внутри них танцуют сюжеты ненаписанных романов, а тихий звон одиночества, похожий на звук лопнувшей струны, застыл в самом их центре.

Лев Викторович писал. Вернее, пытался высечь слово из гранита абсолютной тишины, сгущавшейся вокруг него. Его одиночество было творческим, вселенским. Он чувствовал себя последним хранителем языка погибшей цивилизации, который был забыт во всей Вселенной, и он сам лишь смутно помнил его звучание.

Он сидел за массивным дубовым столом, и перо в его руке замерло над листом бумаги. Белизна которого казалась ему полем нетронутого снега, где первый след уже будет ошибкой, профанацией идеала. Он ждал. Ждал того единственного слова-ключа.

И в этот миг абсолютной тишины, когда даже пыль замерла в своем танце, он услышал Скрип.

Это был не скрип половицы. Это был скрип самой Реальности. Будто невидимая рука провела смычком по натянутой струне мироздания, и та ответила жалобным, одиноким звуком.

Лев Викторович поднял голову. В углу мастерской, где тени были особенно густыми, что-то шевельнулось. Тень отбрасывала тень. Она медленно оторвалась от стены, приняла зыбкие очертания и сделала шаг в его сторону.

Это был его личный демон. Демон немоты. И он пришел за своим долгом.

Глава 2 Демонология малых форм

Демон был не ужасен. Он был пустотен. Его форма постоянно дробилась, расползалась и снова собиралась, будто клубы черного дыма, пытающиеся изобразить нечто, для чего у них не было внутреннего образца. У него не было лица, но была маска – маска из застывшей, немой гримасы, сотканной из всех невысказанных мыслей Льва Викторовича.

Он не приближался, он распространялся, заполняя собой пространство мастерской, вытесняя и без того разреженный воздух. Звук скрипа сменился абсолютной, вакуумной тишиной, в которой даже биение собственного сердца казалось Льву Викторовичу кощунственным шумом.

— Ты опоздал, — произнесло существо. Его голос был подобен скрежету пергамента, который тысячу лет перетирали в пыль. Он звучал не снаружи, а внутри черепа, отдаваясь тупой болью в висках.

Лев Викторович, к своему удивлению, не испугался. Страх – эмоция для непредсказуемого. А в происходящем была ужасающая предопределенность. Он с оторопью осознал, что годами кормил этого демона своей немотой, своей нерешительностью, страхом перед белым листом.

— Я всегда опаздываю, — тихо ответил писатель. — Но, кажется, ты пришел как раз вовремя. В момент наивысшей пустоты, которая, по иронии, и есть идеальная форма для наполнения.

Тень исказилась, будто эти слова причинили ей физическую боль.
— Наполнения? — проскрежетал голос. — Нет наполнения. Есть только я. Я – это и есть твое наполнение. Я – законченная фраза, за которой не следует продолжения. Я – точка, поставленная в повествовании твоей жизни.

Он поплыл ближе, и Лев Викторович почувствовал ледяной холод, исходящий от него. Холод не температуры, а значения. Бессмысленный ледяной холод.

— Ты не точка, — вдруг с силой сказал Лев Викторович, и его собственный голос прозвучал чужим и дремучим, как эхо из глубокого колодца. — Ты – запятая. Самая уродливая и затянувшаяся пауза в моем тексте. Но все же лишь пауза.

Он медленно поднял руку с пером. Чернила на его острие, казалось, вскипели от близости сущности.
— Ты бросаешь вызов? — прошипел демон, и его форма сгустилась, приняв угрожающие, рваные очертания.
— Нет, — ответил писатель. — Я просто начинаю новое предложение. И в нем для тебя нет места.

И он, не отрывая взгляда от маски немоты, опустил перо на девственную белизну листа.

Глава 3 Чернильная молния

Острие пера коснулось белизны.

И мир взорвался.

Но это был не взрыв звука, а взрыв Тишины. Та самая, давящая, вакуумная тишина, что принес с собой демон, лопнула по всем швам, как переполненный мех. Ее сменил Гул. Гул рождающегося смысла.

Из точки соприкосновения пера и бумаги хлынул не свет, а тьма. Но это была не та тьма, что нес демон – пустая и мертвенная. Это была плодородная, бархатная, густая тьма первозданной ночи, из которой еще только предстоит родиться звездам. Она пахла озоном после грозы, старыми книгами и горьким миндалем.

Демон немоты отпрянул с оглушительным воплем, который был слышен лишь на частоте души. Капля чернил, первая капля, упавшая на бумагу, была подобна черной жемчужине, и она пульсировала с энергией нерожденных вселенных.

Лев Викторович не писал. Он позволял силе, что десятилетиями копилась в нем в виде молчания, вырваться наконец на свободу. Его рука двигалась сама, порывисто, стремительно, почти яростно. Это не было творчество. Это было изгнание.

И за первой каплей понеслись слова. Не знакомые, выверенные и обдуманные, а дикие, необъезженные, рвущие бумагу когтями своих букв. Они были похожи на стаю испуганных птиц, вырвавшихся из клетки его подсознания. Они не складывались в фразы, они сталкивались, дробились, рождая новые, причудливые словосочетания.

«Хрустальная сабля рассвета», «эпидемия соловьиного молчания», «винтовая лестница в небо из ребер».

Это был словесный хаос, Великое Рождение языка.

Демон, оправившись от первого шока, ринулся в атаку. Он обрушился на Льва Викторовича волной абсолютного безразличия, пытаясь убедить его в никчемности этого действа. Он вливал в его сознание ледяные струи критики, еще до того, как мысль обрела форму.

— Кто это будет читать? Это бред! Бессвязный, пафосный бред! — визжал он, раздирая изнутри тишину его сознания.

Но было поздно. Процесс пошел. Лев Викторович, с стиснутыми зубами, с каплями пота на висках, продолжал выводить эти безумные, прекрасные строки. Он делал нечто большее – он описывал суть демона, давал ему имя через отрицание, через рождение его антипода – Звука.

И с каждым новым словом демон немоты слабел. Его форма редела, становилась прозрачной. Его скрежет превращался в шипение, потом в писк, а затем и вовсе растворился в гуле рождающегося текста.

Глава 4 Эхо в пустоте

Когда последняя буква была выведена, перо выпало из ослабевших пальцев Льва Викторовича и закатилось под стол, оставив на полу маленькую, никому не видимую кляксу – последнюю точку в этой битве.

Он откинулся на спинку стула, чувствуя себя абсолютно опустошенным, словно весь его внутренний мир был вывернут наизнанку и выплеснут на этот лист бумаги. Дрожь проходила по его рукам. В мастерской стояла тишина, но это была уже совсем иная тишина. Не давящая пустота, а звонкая, наполненная тишина после свершившегося прорыва. Как тишина в соборе после того, как отзвучал последний аккорд величественного органа.

Демон исчез. От него не осталось и следа. Только густой, сладковатый запах озона и чернил висел в воздухе.

Лев Викторович перевел взгляд на исписанный лист. Текст, рожденный в муках, казался ему сейчас чужим, почти бессмысленным нагромождением красивых, но диких метафор. «Хрустальная сабля рассвета»... Что это вообще значит? Стыд и разочарование, знакомые каждому творцу, начали медленно подползать к его сердцу. А что, если демон был прав?..

Он закрыл глаза, готовый сдаться на милость этой новой, коварной волны немоты.

И тогда он услышал Эхо.

Сначала едва различимое. Будто где-то в другом конце огромной вселенной кто-то прошептал слово «соловей». Потом еще одно. «Лестница». Эхо возвращалось не звуком, а обретая смысл. Оно шло не извне, а из глубины только что созданного текста.

Фразы, казавшиеся ему хаотичными, начали переплетаться в его сознании, образуя причудливый, но невероятно прочный узор. «Винтовая лестница в небо из ребер» вела к «эпидемии соловьиного молчания», которую рассекала «хрустальная сабля рассвета». Он не писал бессмыслицу. Он, в состоянии измененного сознания, написал идеальный замысел своего следующего романа. Мифологию нового мира.

Стыд отступил, сменившись благоговейным трепетом. Он понял, что демон немоты был побежден не навсегда. Он был лишь отброшен, превращен в топливо для творчества. Он будет возвращаться с каждой новой чистой страницей, с каждым новым вызовом. Но теперь Лев Викторович знал его природу. Он знал, что это не враг, а лишь тень его собственного дара. И единственный способ справиться с ним – это писать. Писать, невзирая на страх, на сомнения, на критику.

Он медленно встал, подошел к окну. Город внизу зажигал огни, каждый – чья-то отдельная жизнь, чье-то одиночество. Но его одиночество больше не было бременем. Оно было его мастерской, его вселенной, его тишиной, в которой рождались эхо.

Он обернулся и взглянул на исписанный лист. Это был не просто текст. Это была карта. Карта дальних странствий, на которую он только что нанес первые, самые важные ориентиры.

Завтра он начнет новый день. И новый роман. Но сначала – чашка горячего чая и тихий диалог с только что родившимся миром. Он улыбнулся. Впервые за долгие годы.

Демон молчал.

КОНЕЦ