Хроники Тридевятого

Часть первая

Бабье лето

Глава 1

Художник и поэт

Утро предвещало один из тех прозрачных, солнечных дней, что дарит нам бабье лето на прощание. Такие дни настраивают на поэтический лад и заряжают энергией, если… Если, конечно, выйдя на прогулку, не думать о работе. Однако сегодня Ян никак не мог переключиться и потому злился.

Ян Ошин-младший служил шутом при дворе Тридевятого царства. В наше время шут — профессия редкая, можно сказать, вымирающая. Тридевятое царство — одно из немногих на белом свете мест, где она сохранилась в силу традиции.

Ошина-младшего редко называли по имени. Прозвище «Шут» давно стало для него главным и привычным. При дворе многие считали, что «Шут» — его настоящее имя.

«Имя как имя, — убеждал себя Ян, — не хуже любого другого. Звучит коротко и ясно, хоть и старомодно. Да в имени ли дело? Как говориться, хоть горшком назови, только в печь не ставь. А тут… — он наморщил нос и громко чихнул в рукав, — а я… с младенчества, словно в печном жару, томлюсь в семейном скоморошестве. Сын шута должен быть шутом! Для «предков» это аксиома. «Корни», «династия», «традиции», «ремесло», «учись!» — любимые папашины словечки. Нудятина несусветная, и не смешно совсем».

У Шута был выходной. Накануне он собирался посвятить утро этюдам на пленэре, а вдобавок поразмышлять о материях абстрактных, возвышенных и бесполезных. Но он сидел, сгорбившись, на Златом крыльце Царского дворца и разглядывал вымощенную пёстрым булыжником пустую площадь и вспоминал вчерашний день.

Вчера здесь было людно. Окруженный шумной толпой Шут жонглировал крупными, красными яблоками, балансируя на бочке. Бочка с грохотом катилась по мостовой, зрители восхищенно ахали. От шума закладывало уши. Потом, помнится, Шут скакал в толпе, размахивая «гороховой» погремушкой и подбадривая дюжих молодцов, которые азартно состязались в силе и ловкости. Бегали наперегонки в холщовых мешках, перетягивали канат, стреляли из лука… Царь Иван Иваныч, раскрасневшийся, в короне набекрень, радостно хлопал в ладоши. Он болел за своих сыновей — царевичи участвовали в состязании.

Подобные «праздники», так любимые царем, доводили Шута до белого каления. Он забыл, когда последний раз искренне смеялся, а ведь был человеком молодым, подвижным и жизнерадостным.

Шут отвратительно спал ночью и со вчерашнего дня так и не сумел успокоится. Сегодня его бесило всё и все. Он ненавидел дурацкую скоморошью должность, бессмысленную жизнь, свою образцово-показательную семью и Шутовской колпак, который ловко сидел на его круглой голове.

Шут стянул с головы Колпак — швырнул под ноги. Бубенчики сердито звякнули, а головной убор, как ни в чём небывало, сделав кульбит, приземлился на нижнюю ступеньку крыльца. Семь его ярких рожков торчали в стороны победно и основательно.

«Ишь ты… как живой», — Шут посмотрел на колпак с уважением и запустил пятерню в жёсткую, рыжую шевелюру. Как ни странно — полегчало. Настроение чуть улучшилось, а спина выпрямилась. Он пригладил волосы и вопросительно взглянул на небо: «Что со мной? Ведь на самом деле — всё хорошо… У меня выходной, а наш неугомонный царь Иван Иваныч сам развлекает придворных и гостей. Затеял массовую пробежку вокруг Лысой горы. Не государь у нас в Тридевятом, а массовик-затейник. Конкурент ему не нужен. И это отлично — для меня лично. Вот только… Тошно служить при царе-скоморохе шутом, — Шут зажмурился, мысленно представил себе бегущую по кругу толпу и усмехнулся. — Кстати, желающих побегать вокруг Лысой горы — пруд пруди…»

Шут наконец встал, потянулся, а затем нагнулся и, словно фокусник, вытащил из-под крыльца видавший виды этюдник. Откинул крышку. Всё на месте: подрамник с туго натянутым холстом, краски, кисти, растворитель, палитра; не забыл и старую мягкую, тряпку — ветошь. Довольный осмотром, он достал из-за пазухи берет художника.

Помимо увлечения живописью у Шута было ещё одно хобби, довольно необычное, — коллекционирование головных уборов. За несколько лет его домашнее собрание колпаков, шлемов, беретов, шляп и тому подобного стало столь внушительным, что с трудом умещалось в гардеробной. Зато среди экспонатов можно было отыскать головной убор на любой, самый придирчивый вкус.

Итак: Шут достал из-за пазухи берет художника, расправил его, надел и углубился в работу над пейзажем.

Царский дворец стоял на высоком берегу реки Серебрянки. На противоположном, низком берегу, располагался Лукоморск — белокаменная столица Тридевятого царства. Со стороны дворца на город открывался прекрасный вид, но художник смотрел не на север, где раскинулся сказочный Лукоморск, а на восток, на дельту реки, впадающей в Синее море.

В устье Серебрянка разделялась на множество рукавов и протоков. Здесь течение замедлялось. Спокойная вода чётко отражала розовеющее небо. Причудливые по форме острова, по-осеннему ярко окрашенные, тянулись в сторону моря, будто хотели оторваться от речного дна и уплыть. Далеко-далеко…

Шут, увлеченный работой, не сразу заметил, как на площадь перед дворцом вышел долговязый молодой человек. Это был придворный музыкант и поэт Гусля. Он медленно приближался, что-то бормотал себе под нос и дёргал струны гуслей, висевших на ремне, перекинутым через плечо. Поэт был занят любимым делом — сочинительством. Увидев Шута, Гусля помахал на ходу рукой.

Поэт-песенник слегка заикался, когда переходил на прозу, поэтому любил говорить стихами. Думал он тоже в рифму.

Гусля декламировал на ходу:

Лежит Тридевятое царство за морем,

Туда девять жизней пути.

Не хочешь со мной — я тебя не неволю,

Но лучше отсюда уйти.

Поэт подошёл, уселся на ступеньку Златого крыльца, пристроил гусли на коленях и стал потихоньку перебирать струны, поглядывая на Шута снизу вверх. Тот неохотно оторвался от работы:

— Привет, Гусля! Что это за песня такая? Кто и куда собирается уйти?

Тот лишь кивнул в ответ.

«Да он опять влюблён…» — подумал Шут, привыкший к тому, что друг с каждым новым увлечением принимается за поэму.

Влюбленность пробуждала творческие силы поэта, но иногда выходило наоборот — всплеск поэтической активности предвещал очередное увлечение. Обычно Шут с любопытством наблюдал за рождением новых куплетов, но сегодня старина Гусля его нервировал.

Поэт не замечал этого. Он встряхнул кудрявой головой и запел:

Здесь давит на плечи свинцовое небо,

Ни солнца, ни звёзд, ни луны.

Амбары пустеют, и чёрствого хлеба

Не хватит на всех до весны.

Глядят исподлобья угрюмые люди.

Они некрасивы и злы.

Любовь под запретом. Свободы не будет.

Тревожные сны тяжелы…

Но есть Тридевятое царство за морем,

Там счастье легко обрести.

Там чистые реки, там ясные зори.

Туда девять жизней пути.

Певец положил гусли на ступеньку Златого крыльца рядом с Колпаком, поднялся и вопросительно взглянул на своего слушателя. Теперь долговязый Гусля смотрел на невысокого Шута сверху вниз.

— Что это? Кто на этот раз твои герои? И почему вокруг Лысой горы не бегаешь? Ты же собирался, вроде, — спросил Шут.

— П-п-проспал старт, всю ночь писал.

От избытка чувств Гусля на время перестал заикаться и торжественно произнес:

— Я сочиняю поэму. Это трогательная история о любви прекрасной принцессы и шута. Они преодолеют все испытания и доберутся до волшебной страны. Здесь влюблённые смогут жить долго и счастливо.

Только что прозвучала песня под названием «Пока не поздно». С этими словами юноша обращается к возлюбленной.

Шут попытался вставить слово, но Гусля жестом остановил его:

— Н-н-не спеши, дослушай до конца:

Туда девять жизней,

Туда девять жизней,

Туда девять жизней пути,

И только с тобою,

Лишь только с тобою

Туда я сумею дойти.

— Н-н-ну вот… теперь — всё. Что скажешь? Неплохо? Правда ведь?! — спросил с полу-утвердительной интонацией Гусля.

«Да он просто невыносим! Глухарь на току», — чтобы скрыть раздражение, Шут склонился над этюдником и начал перебирать тюбики с красками, а вслух сказал:

— Интересно, как они пойдут через море? Пешком что ли? И потом, — Шут вытер ветошью кисть и бросил её в этюдник, — твои истории слишком похожи одна на другую. Тебе не скучно? Вот мне, например, скоморошь жизнь надоела до чёртиков.

Гусля удивился:

— П-п-похожи? Может, мне на гражданскую лирику перейти?

— Решай сам. Ты же у нас поэт, — пробормотал Шут, не отрываясь от своего занятия, а между тем подумал:

«Что, если запустить в приятеля тюбиком с краской? При моей меткости прямое попадание в лоб обеспечено. Кадмий лимонный или краплак красный — вот в чём вопрос».

Вместо этого художник крепко зажал тюбик с кадмием в кулаке. Жирная краска испачкала пальцы, и Шут с раздражением бросил тюбик в этюдник вслед за кистью. Гусля ничего и не заметил. Он задумчиво рассматривал свои остроносые сапоги:

— Н-н-но о чем же писать!? Посоветуй, раз ты такой умный.

Шут принялся вытирать руки ветошью:

— Ну… напиши, если можешь, летопись нашего царства.

Поэт взглянул на друга с удивлением:

— Э-э-э-то летопись в стихах что ли?

Гусля прикрыл глаза и постоял с минуту, покачиваясь из стороны в сторону, будто припоминая что-то.

И тут он вдруг принялся нервно ходить туда-сюда вдоль Златого крыльца. Наконец остановился и в отчаянии воскликнул:

— В-в-вдохновение! Куда-то ушло вдохновение! Что делать?

Шут указал рукой на свой колпак:

— Смотри! Замечательная вещь. Мне отлично помогает. Надень и пойди погуляй в дворцовом парке. Под звон бубенцов хорошо думается. Не веришь — попробуй. Вещь ценная, антикварная. Бубенчики из редкого тьмутараканского серебра.

— Д-д-даже если ты по привычке шутишь, давай!

Поэт с некоторой опаской поднял Шутовской колпак, нахлобучил на голову и медленно пошёл в сторону парка.

Вскоре его неуклюжая фигура скрылась за Царским дворцом. Звон бубенцов стих.

Шут-художник попытался вернуться к работе над пейзажем. Однако освещение изменилось, очарование раннего утра пропало. Это ничего… Можно закончить этюд по памяти или прийти сюда завтра. А пока пусть «картинка» немного подсохнет и «вылежится»…

Сняв берет, он взглянул туда, где только что лежал Шутовской колпак — очень ценная вещь. Семейная реликвия. Он посмотрел на желтоватые от краски пальцы, ему стало стыдно.

«Да уж, не вовремя бедолага Гусля подвернулся мне под руку! И вообще, что за день такой дурацкий!»

Приступ раздражения не прошёл бесследно. Осталось чувство утраты. Что-то неназванное и светлое исчезло, подобно тому, как растворились нежные оттенки ясного утра в свете осеннего дня.

Шут встрепенулся: «Ну и ну! Если так пойдет дальше, к вечеру меня затянет в пучину вселенской грусти, как мог бы выразится Гусля. Хватит с нас одного поэта. А мне следует срочно сосредоточиться на чём-нибудь конкретном, чтобы поскорее успокоить расшатанные царскими праздниками нервы».

И Ян Ошин-младший по прозвищу Шут уселся на Златом крыльце Царского дворца и принялся думать о своем Колпаке.