Хроники Вереса. Том 1

Темнота треснула, и в щель хлынула помойка.

Вкус во рту — будто кто-то запихал горсть земли с кладбищенской канавы и заставил прожевать. Медь, грязь и что-то тухлое, от чего желудок немедленно попытался вывернуться наизнанку.

Какого хрена.

Веки разлепились. Серое небо. Серые облака. Серое всё.

И запах.

Ударил следом — мокрое железо, дерьмо, конская моча и что-то сладкое, гнилое, от чего к горлу подкатила волна. Что за помойка? Где я? Почему лежу в грязи?

Попытка сесть. Тело не слушается. Мышцы будто набиты мокрым песком.

Руки.

Взгляд упал на руки — и мозг дал сбой.

Это чьи лапы? Грубые, в мозолях, в заусенцах. Ногти чёрные, обломанные. Костяшки в мелких шрамах. Бухал неделю? Две? Подрался с трактором?

Нет. Это не руки Максима Дорохова. У инженера-проектировщика руки другие. Были другие. С обручальным кольцом на безымянном, которого тут нет.

Стоп. Спокойно. Разберёмся.

Осмотр. Что вокруг?

Поле. Трупы. Вороны.

Трупы — везде. Десятки. В грязи, в лужах чёрной жижи, друг на друге. Одежда драная, бурая. Обломки копий торчат из земли. Ворона в трёх шагах сидит на чём-то, что раньше было человеком, и деловито ковыряется клювом в...

Не смотреть. Не смотреть, сука.

Это не сон. Сны так не воняют.

Это не больница. В больницах не лежат среди мертвецов.

Это — попадос.

Слово всплыло само. Тупое, из дурацких книжек, которые читались в метро от скуки. Попаданец. Перенос. Другой мир. Бред собачий.

Только вот не бред. Потому что холод настоящий. Грязь настоящая. И боль...

БОЛЬ.

Левое бедро взорвалось белым. Зубы клацнули, перекусывая крик. Рука дёрнулась вниз — и нащупала мокрое. Тёплое. Липкое.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Штанина разодрана от колена до паха. Под ней — рана. Края рваные, в грязи, в каких-то волокнах. Сантиметров пятнадцать. Глубина... пальцы коснулись — мир снова побелел.

Сука.

Венозное. Кровь тёмная, не бьёт фонтаном. Артерия цела. Уже неплохо. Уже не сдохнем за пять минут.

Но рана забита дрянью. Земля, трава, тряпки. Столбняк. Гангрена. Сепсис. Весь набор для медленной мучительной смерти.

Где антибиотики? Где йод? Где хотя бы чистая тряпка?

Нигде. Добро пожаловать в средневековье.

Работаем.

Труп справа. Мешочек на поясе. Три шага — но ползти на локтях, потому что нога не держит.

Земля чавкала под руками. Один раз ладонь провалилась во что-то мягкое — желудок снова взбунтовался. Не думать. Не смотреть. Ползти.

Мешочек. Внутри — монеты, огрызок свечи, кремень с железкой, мох в тряпке. Тряпка — грязная, засаленная.

Потрясающая стерильность. Прямо операционная.

Но выбора нет.

Жгут — выше раны. Затянуть до онемения. Двадцать минут, потом ткани начнут дохнуть. Надо успеть.

Свеча. План дурацкий: расплавить сало, залить рану. Запечатать грязь внутри? Паскудство. Но лучше грязь под коркой, чем открытая дыра, в которую лезет всё подряд.

Кремень, кресало. Искра.

Руки тряслись. Первый удар — мимо. Второй — искра, но мох не занялся.

Давай. Ну давай же.

Третий. Мох затлел. Огонёк. Свеча занялась, затрепетала на ветру.

Теперь самое весёлое.

Ослабить жгут. Кровь толкнулась наружу. Наклонить свечу над раной. Капля горячего сала упала на живое мясо.

Мир. Взорвался. Белым.

Рык рвался из глотки — хриплый, звериный. Зубы скрипели так, что казалось — крошатся. Пальцы сжались на свече до хруста. Не ронять. Не ронять, сука. Ещё капля. Ещё.

Сало текло в рану. Шипело. Воняло палёным мясом — собственным мясом. Слёзы текли по щекам, мешаясь с грязью. Рычание вместо дыхания.

Сдохну от болевого шока. Нет. Не сдохну. Терпеть. Ещё капля. Ещё.

Когда свеча кончилась, рана была залита бугристой желтоватой коркой. Уродливо. Грязно. Но кровь не сочилась.

Жгут — снять.

Подождать.

Корка держит.

Два дня. Может, три. Потом — гной, лихорадка, яма в земле рядом с этими. Но три дня — это три дня. Разберёмся.

Встать.

Первая попытка — мордой в грязь. Нога подломилась, руки не удержали.

Вставай. Вставай, скотина.

Вторая попытка. Мир качнулся, но устоял.

Левая нога — боль. Терпимо. Правая — держит. Сойдёт.

Теперь — что имеем?

Взгляд вниз. Стёганка драная, в трёх местах порвана так, что видно набивку. Рубаха под ней — бывшая белая, теперь цвета половой тряпки. Штаны в дырах. Сапоги... левый пробит насквозь.

Бомжи одеваются лучше.

На поясе — пустые ножны. Меч?

Меч нашёлся в шаге, в грязи. Ржавый кусок железа с зазубринами по всему лезвию. Рукоять обмотана засаленной кожей, наполовину размотавшейся.

Это меч? Это — меч?! Кто ковал это дерьмо? Руки бы оторвать.

Но лучше такой меч, чем никакого.

Значит, имеем: дырявое тело, драную одежду, ржавую железку и полное непонимание, где мы и что происходит.

Отличное начало.

Взгляд — по сторонам. Река слева — серая лента в тумане. Обломки чего-то у берега. Трупы везде. Воронья туча.

И ни одной живой души.

Выжить. Это первое. Остальное — потом.

Шаг. Ещё один. Левая нога горит огнём, но держит.

Куда идти — непонятно. Зачем — тем более.

Но стоять среди мертвецов, ожидая, пока вороны доберутся и до свежего, — точно не вариант.

***

Туман шевельнулся.

Сначала — звук. Чавканье. Шлёпанье чего-то мокрого по грязи. Потом — голоса. Хриплые, гортанные, с каким-то карканьем, похожим на смех.

Люди.

Рука сама сжалась на рукояти меча. Ржавая железка вдруг показалась чуть надёжнее.

Из серой мути вынырнули силуэты. Трое. Сутулые, грязные, в драных тряпках поверх чего-то кожаного. У переднего — дубина, толстая, суковатая. У второго — нож, длинный, похожий на мясницкий. Третий хромал, отставая, и в руке тащил мешок, из которого торчало что-то бурое.

Не солдаты. Крестьяне. Падальщики.

Передний остановился у трупа в пяти шагах, присел на корточки. Хрюкнул что-то остальным. Нож мелькнул — и раздался мерзкий хруст. Вожак поднял руку, разглядывая что-то мелкое между пальцами.

Зуб. Золотой зуб.

Твари.

Потом они заметили Вереса.

Вожак поднялся медленно, вытирая пальцы о штаны. Оскалился — щербатый рот, гнилые пеньки. Что-то сказал. Слова были незнакомые, но интонация понятна любому. Насмешка. Предвкушение.

Трое. Один хромой — не боец. Вожак с дубиной — главный. Второй с ножом — опаснее, но держится сзади. Дилетанты. Деревенщина.

Проблема: их трое, а ноги едва держат. Левое бедро пульсирует болью при каждом движении. Меч в руке — тяжёлый, неудобный. Минута боя — и силы кончатся.

Значит, не давать им эту минуту.

Вожак шагнул вперёд, помахивая дубиной. Ухмылялся. Говорил что-то — наверное, предлагал сдаться. Или описывал, что сделает с добычей.

Верес не стал слушать.

Носок сапога поддел грязь — тяжёлый ком полетел вперёд, прямо в щербатую рожу. Вожак вскинул руку, закрываясь. На секунду ослеп.

Секунды хватило.

Тело рванулось само — мышцы помнили то, чего не помнил разум. Шаг вперёд, короткий, на здоровой ноге. Меч пошёл не сверху — снизу, наотмашь, в колено.

Не руби. Ломай.

Ржавое лезвие врезалось в сустав сбоку. Не разрезало — смяло, раздробило. Хруст. Вопль. Вожак рухнул, как подпиленное дерево, роняя дубину.

Второй — с ножом — дёрнулся вперёд. Быстрый, злой. Нож метнулся к горлу.

Уклон. Почти получилось. Лезвие чиркнуло по щеке — вспышка боли, горячее потекло по скуле. Но дистанция сократилась.

Локоть.

В нос. Со всей дури. Хрящ хрустнул под ударом, голова мотнулась назад. Нож выпал.

Добить.

Меч — сверху вниз. Не фехтование. Просто тяжёлый кусок железа, падающий на основание шеи. Мясницкий удар. Сопротивление мышц, потом — провал. Тело мешком осело в грязь.

Вожак на земле выл, зажимая раздробленное колено. Пытался отползти. Не успел.

Удар в висок. Короткий. Точный. Череп — хрупкая конструкция, если знать куда бить.

Тишина.

Хромой стоял в десяти шагах. Мешок выпал из руки. Рот открыт, глаза — белые от ужаса. Смотрел на два тела в грязи, на человека с окровавленным мечом.

Верес шагнул к нему.

Хромой развернулся и побежал. Ковыляя, спотыкаясь, взвизгивая что-то. Туман сожрал его за три секунды.

Пусть бежит. Догонять всё равно что сдохнуть.

Меч опустился. Руки тряслись. Мелко, противно, неконтролируемо.

Адреналин схлынул, и накатило всё сразу. Боль в бедре — раскалённым железом. Боль в щеке — саднящая, мокрая. Тошнота — густая, подступающая к горлу.

Колени подогнулись сами. Пришлось опереться на меч, чтобы не упасть.

Дышать. Просто дышать.

Взгляд — на тела.

Вожак лежал лицом в луже, неестественно вывернув ногу. Из-под головы расплывалась тёмная лужа. Второй — скрючился, уткнувшись в землю, будто пытался в неё зарыться.

Обычные мужики. Крестьяне. Может, вчера пахали землю, доили коров. Сегодня решили поживиться на мертвецах. Нарвались.

Животные. Просто животные. Почуяли слабого, вот и набросились.

Жалости не было. Была брезгливость. Как от раздавленного таракана.

Первый бой. Два трупа. Норма? Не норма?

В прошлой жизни Максим Дорохов ни разу не убил человека. Дрался конечно, было дело. В армии, пару раз в клубах по молодости. Но чтобы так — меч в шею, удар в висок — никогда.

А вот тело помнило. Руки работали сами. Рефлексы, вбитые в мышцы прежним владельцем. Верес умел убивать. Максим — нет.

Теперь походу умеет.

***

Желудок всё-таки взбунтовался. Согнуться пополам, упереться руками в колени. Спазм, ещё один. Пусто — желудок пустой. Только горькая слизь.

Отпустило.

Выпрямиться. Вытереть рот. Оглядеться.

Тела. Мешок, брошенный хромым. Дубина в грязи. Нож хороший, кстати, куда лучше этой ржавой железки.

Работаем.

Нож за пояс. Мешок проверить позже. Сначала осмотреть раненую щёку.

Пальцы ощупали порез. Неглубоко. Сантиметра четыре, от скулы к уху. Кровит, но терпимо. Заживёт. Шрам останется — и хрен с ним.

С колена вожака снять сапоги — левый целый, почти по размеру. Надеть вместо пробитого. Лучше. Ногам теплее.

Стёганка второго — дрянь, но не рваная. Стянуть. Надеть поверх своей. Ещё слой. Ещё немного тепла.

Мародёрство. Снимаю шмотки с мертвецов. Которых сам и убил.

Где-то внутри шевельнулось что-то — остаток совести, обрывок морали. И тут же заглохло.

Главное выжить. Остальное потом.

На ногах — получше. Почти не шатает. Бедро ноет, но держит.

Туман начал редеть. Сквозь серую муть проступили очертания — холмы, деревья, что-то похожее на дорогу.

Куда идти — всё ещё непонятно.

Но теперь есть нож, сапоги и понимание: в этом мире убивают за золотой зуб.

Значит, будем соответствовать.

Мертвецы оказались небогаты.

Верес присел на корточки рядом с вожаком, стараясь не смотреть на то, что осталось от головы. Пальцы деловито обшарили пояс, нырнули под стёганку, проверили карманы. Работа знакомая, руки справлялись сами, будто делали это сотню раз.

Наверное, и делали.

Кошель нашёлся за пазухой. Кожаный, засаленный, тяжёлый. Внутри звякнуло. Верес развязал тесёмки и высыпал содержимое на ладонь.

Монеты. Три серебряных кругляша, затёртых до блеска. И россыпь мелочи, похожей на медь. А ещё — пять желтоватых комочков неправильной формы, с бурыми прожилками у основания.

Зубы. Золотые зубы, выдранные из мёртвых ртов.

Желудок дёрнулся, но Верес задавил спазм усилием воли. Пальцы ссыпали добычу обратно в кошель, затянули тесёмки, убрали за пазуху.

Деньги не пахнут. Кто это сказал? Веспасиан? Умный был мужик.

Второй мародёр принёс больше пользы. За поясом обнаружилась фляга, тяжёлая, полная. Верес вытащил пробку и понюхал. Вода. Затхлая, с привкусом железа, но вода. Глоток обжёг пересохшее горло, второй немного унял дрожь в руках.

В заплечном мешке хромого, том самом, что валялся в грязи, нашёлся кусок хлеба. Чёрствый, с плесенью по краю. Верес обломал зелёные участки и впился зубами в остаток.

Жевать оказалось тяжело. Хлеб царапал нёбо, застревал в горле, желудок протестовал после недавней рвоты. Но тело требовало топлива, и разум согласился. Кусок за куском, давясь, запивая ржавой водой.

Завтрак чемпионов.

Туман начал рассеиваться. Сквозь серую пелену проступили очертания мира: пологие холмы слева, тёмная кромка леса справа, что-то похожее на дорогу впереди. Обломки у реки оказались остатками моста, сожжённого и рухнувшего. Поле боя тянулось вдоль берега, усеянное телами.

Засада на переправе. Классика.

Стон донёсся справа, слабый, хриплый.

Верес замер, рука легла на рукоять меча. Глаза прочесали местность, выискивая источник. Там, у перевёрнутой телеги в двадцати шагах, что-то шевелилось.

Подходить не хотелось. Раненый мог оказаться кем угодно. Но стон был слабым, жалобным, совсем не похожим на угрозу.

Проверить. Если что — добить.

Телега лежала на боку, задрав к небу сломанное колесо. Под ней, привалившись спиной к борту, сидел человек. Грузный, седой, с лицом, похожим на мятую подушку. Левая рука прижата к плечу, из-под пальцев сочилась кровь.

Глаза раненого открылись, когда Верес подошёл ближе. Мутные, воспалённые, но живые. Губы дрогнули.

— Вер... Верес?

Голос был хриплым, надтреснутым. И почему-то знакомым. Память чужого тела подсказала имя.

Клаус. Кривой Клаус. Наёмник из отряда. Ветеран. Сорок лет, двадцать из них в строю.

— Живой, значит, — Верес остановился в двух шагах, не убирая руку с меча.

— Еле-еле. — Клаус скривился, пытаясь приподняться. Не вышло. — Сволочи подловили на переправе. Конница из засады. Посекли нас, как капусту.

— Вижу.

— А ты... — Взгляд ветерана скользнул по фигуре Вереса, отмечая бурые пятна на одежде, ржавый меч, свежий порез на щеке. — Ты же еле ходил, парень. Ногу тебе вспороли до кости.

— Хожу.

— И эти трое там, у камней... — Клаус прищурился. — Твоя работа?

— Моя.

Ветеран замолчал, переваривая информацию. Что-то изменилось в мятом лице. Удивление? Переоценка?

— Троих, значит. А вчера щит еле держал. — Он хрюкнул, и непонятно было, то ли хмыкнул, то ли застонал от боли. — Чудеса.

— Вставай.

— Чего?

Верес шагнул ближе и протянул руку.

— Вставай. Идём.

— Куда? — Клаус посмотрел на протянутую ладонь с подозрением. — Мне плечо раскромсали. Я обуза, парень. Оставь.

— Ты знаешь местность. Дороги, деревни, кто тут хозяин. Мне нужен проводник.

— А если не пойду?

Взгляд Вереса стал тяжёлым.

— Тогда сдохнешь здесь. Твои проблемы.

Клаус молчал секунду, две. Потом криво ухмыльнулся, показывая гнилые зубы.

— Прямо говоришь. Раньше за тобой такого не водилось.

— Раньше много чего не водилось. Вставай.

Рука ветерана ухватилась за протянутую ладонь. Рывок, стон сквозь стиснутые зубы, и Клаус оказался на ногах. Шатался, но стоял.

— Плечо как?

— Дерьмово. Но кость цела. Протяну.

— Перевяжем в лесу. Тут торчать нельзя.

Идти пришлось медленно. Клаус висел на здоровом плече Вереса, хромая и матерясь вполголоса на каждом шаге. Левое бедро горело, восковая корка на ране грозила треснуть от каждого движения. Два раненых калеки, ковыляющих через поле мертвецов.

Жалкое зрелище.

Но ноги переставлялись. Метр за метром. Шаг за шагом.

— Куда идём? — выдохнул Клаус.

— В лес. Там отлежимся.

— Дельно. До ночи надо быть под деревьями. Графские псы любят зачищать такие места.

— Графские?

— Рыцари де Морна. Это его земли. — Клаус сплюнул. — Тварь редкостная. После каждой стычки посылает конницу добить выживших. С обеих сторон. Чтоб без свидетелей.

Отлично. Просто прекрасно.

Кромка леса приближалась. Берёзы и осины, чахлые, кривые, но всё-таки укрытие. Подлесок густой, можно затеряться. Можно отдышаться. Можно...

Звук прорезал воздух, низкий, протяжный, вибрирующий.

Боевой рог.

Верес замер, и Клаус замер рядом, вцепившись в плечо мёртвой хваткой.

Звук шёл с востока, со стороны тракта. Громкий. Близкий. Слишком близкий.

— Графские, — прохрипел Клаус. Лицо стало серым. — Зачистка началась.

Второй сигнал. Ответный, левее. Потом третий, совсем близко.

Они окружали поле. Конница. Охотники на раненых.

Бежать. Сейчас. Немедленно.

— В лес! — Верес рванул вперёд, волоча Клауса за собой. Боль в бедре взорвалась огнём, но это уже не имело значения.

Кромка леса в пятидесяти шагах. Сорока. Тридцати.

Позади раздался топот. Много копыт. Приближается.

Двадцать шагов. Десять.

Деревья сомкнулись вокруг, спрятали, укрыли. Ветки хлестнули по лицу, подлесок зашуршал под ногами.

Верес бросился в сторону, утягивая Клауса в заросли орешника. Упал, прижимая ветерана к земле. Замер.

Топот пронёсся мимо, по краю поля. Всадники не полезли в чащу. Пока не полезли.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание резало лёгкие.

Живы. Пока живы.

— Парень, — прошептал Клаус, и в голосе было что-то новое, похожее на уважение. — Не знаю, что с тобой случилось там, на поле. Но ты теперь словно другой человек.

Верес не ответил.

Лежал в прелой листве, слушая удаляющийся топот, и смотрел сквозь ветки на серое небо.

Другой человек. Да. Можно и так сказать.

Рог протрубил снова, уже дальше.

Охота продолжалась. Но не здесь. Не сейчас.

Выжили и хорошо.

Впереди ждал лес, раны, голод и чужой мир, правил которого Максим Дорохов не знал.

Но это уже проблемы завтрашнего дня.

А сегодня — просто дожить до темноты.

Шаг. Ещё один. Прочь от мёртвого поля, прочь от воронья, прочь от первой крови.

Куда-нибудь. Куда угодно.

Лишь бы подальше отсюда.