Хроники застывшего бога

Время не просто остановилось. Оно свернулось в тугую, вонючую спираль и застряло у меня в глотке, как рыбья кость, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

Я смотрю на то, что осталось от станции «Керей-7», и чувствую, как внутри меня что-то рвется. Не мышцы, нет — мышц у меня, кажется, больше нет в привычном понимании. Рвется сама ткань восприятия. Вон там, в трех метрах слева, дрейфует оторванная панель обшивки. На ней все еще видна надпись, выведенная маркером: «Не влезай — убьет, ирония судьбы». Смешно. Теперь это не ирония, это технический регламент.

— Михич, ты чего завис? — голос Андрея звучит не в ушах, а прямо в коре головного мозга, словно кто-то скребет грязной вилкой по стеклу. — Данные по гравитационному градиенту уходят в красное смещение. Еще секунда, и мы станем частью горизонта событий. Буквально.

Я пытаюсь ответить, но рот не слушается. Язык кажется куском свинца. Вместо слов из горла вырывается какой-то хрип, похожий на звук ломающегося модема.

— Отстань, — думаю я. Или говорю? Черт его знает. В этой проклятой точке пространства-времени понятия «сказать» и «подумать» слились в одну вязкую субстанцию.

Вокруг нас — ад. Не библейский, нет, там хотя бы есть сценарий. Здесь — чистая физика, обнажившая свои зубы. Пространство искривляется так, что я вижу собственный затылок. Буквально. Свет от взрыва реактора, уничтожившего остальных — бедняга Волынин даже не успел понять, что его атомы разлетелись по всей галактике, — этот свет не движется. Он застыл золотистой, вязкой патокой, заливая мостик. Я вижу фотоны. Я вижу, как они замедляются, как их волновая функция коллапсирует прямо у меня на глазах. Это красиво. Жутко, тошнотворно красиво. Как гниющий труп на солнце.

— Мы влипли, Михич. Мы конкретно влипли, — Андрей снова лезет в голову. Его сознание, остаточный след после того, как его нейрокапсула разгерметизировалась, теперь живет во мне. Мы — сиамские близнецы, сшитые из плоти, металла и квантовой неопределенности. — Ты чувствуешь приливные силы? Они сейчас растянут нас в спагетти. Будем длинной, тонкой лапшой из гениев науки.

— Заткнись, — прохрипел я. На этот раз звук прорезал тишину. Тишина здесь не вакуумная, она плотная, ватная. Звук вязнет в ней, как муха в меду.

Я смотрю на приборы. Точнее, на то, что от них осталось. Цифры бегут, но не вперед, а... внутрь? Нет, они просто существуют одновременно везде. Адронный распад идет полным ходом. Стабилизационный барьер, который мы так гордо называли «щитом бога», сейчас напоминает мокрую салфетку, брошенную в ураган.

— Инициация протокола «Ноль», — командую я. Голос звучит чужим. Глубоким, вибрирующим, словно говорит сама черная дыра.

— Ты идиот? — Андрей в панике. — Там нет протокола «Ноль»! Это черновик, Михич! Ты написал его пьяным на корпоративе!

— Заткнись и считай, — бросаю я, чувствуя, как мое тело начинает меняться.

Это не боль. Боль — это слишком просто. Это ощущение, будто тебя разбирают на запчасти, протирают каждую деталь, смазывают маслом и собирают заново, но забывают пару винтиков. Мои руки... я смотрю на них. Пальцы удлиняются, кожа становится прозрачной, под ней пульсируют не вены, а потоки данных. Синие, зеленые, красные линии кода бегут под эпидермисом. Я вижу свой скелет, но он не белый. Он черный, угольно-черный, словно сделан из самой тьмы.

— Мы падаем, — шепчет Андрей. Его голос становится тише, словно его затягивает в воронку. — Михич, посмотри на экран. Мы пересекли горизонт.

Я смотрю. Экран монитора, висящего перед носом, показывает внешнюю вселенную. И она... замирает. Звезды перестают мерцать. Туманности застывают, как мазки краски на холсте. Время для них продолжает идти, но для меня — стоп. Я стал якорем в океане вечности.

— Мы боги, — выдыхаю я. И тут же хочется заржать. Боги? Я сижу в куче обломков, воняющих озоном и жженым мясом, мои внутренности превращаются в кварковую плазму, а рядом болтается призрак моего научного руководителя. Вот тебе и бог. Дешевая, лабуда какая-то.

— Мы мертвы, — поправляет Андрей. — Просто процесс разложения занял немного больше времени, чем ожидалось.

Внезапно пространство вокруг сжимается. Не физически — ментально. Я чувствую всё. Не только станцию. Я чувствую планету, которую мы вращали. Я чувствую звезду, вокруг которой она вращалась. Я чувствую галактику. Это не метафора. Мое сознание расширяется, просачиваясь сквозь трещины в реальности. Я вижу рождение атомов водорода в первые секунды после Большого Взрыва. Я слышу эхо того взрыва. Оно похоже на скрежет металла по стеклу.

— Офигеть, — говорю я. И это единственное слово, которое приходит в голову. Весь мой научный багаж, все эти диссертации, формулы, графики — всё это мусор по сравнению с тем, что я вижу сейчас. Я знаю ответы на вопросы, которые еще не задали. Я знаю, как умрет последняя звезда во Вселенной. Это будет через 10 в 100-й степени лет. Скучно.

— Михич, соберись! — Андрей бьет по нервам. — У нас проблема. Твоя нейронная сеть перегружается. Ты пытаешься обработать бесконечность конечным процессором. Ты сгоришь.

— Я уже сгорел, — отвечаю я, глядя, как мимо проплывает обломок кружки с надписью «Лучшему физику года». Кружка вращается медленно, очень медленно. В ней плещется остывший кофе. Кофейные капли висят в воздухе, как маленькие коМихичневые планеты. — Я — часть сингулярности. Я — точка, в которой законы физики берут выходной.

Внутри меня борются две сущности. Одна — Алексей Рихтер, младший научный сотрудник, любитель дешевого пива и старых боевиков. Вторая — нечто огромное, холодное, сотканное из чистой информации. Это не Андрей. Андрей — это просто шум в эфире. Это сама Вселенная, пытающаяся поговорить сама с собой через мой мозг.

— Мне скучно, — вдруг осознаю я. Это осознание бьет сильнее, чем гравитационное сжатие.

Скука. Абсолютная, тотальная, всепоглощающая скука. Я вижу всё. Прошлое, настоящее, будущее. Я вижу, как через миллион лет на обломках этой планеты вырастет новая цивилизация. Они будут похожи на нас, только с фиолетовой кожей и тремя глазами. Они построят города, напишут симфонии, развяжут войны, а потом их сожрет вспышка сверхновой. И я буду смотреть. Я буду стоять на обочине истории, как старый дед, который видел всё и которому уже всё равно.

— Это наказание, — шепчет Андрей. — Мы хотели узнать тайны мироздания? Вот они. Смотри, пока глаза не лопнут.

— Я не могу моргать, — замечаю я. — У меня больше нет век.

Я пытаюсь пошевелиться. Тело не слушается. Я — статуя из плоти и света, прикованная к центру черной дыры. Но мое сознание... оно свободно. Оно гуляет по временной шкале, как турист по музею.

Вот, например, год 2150-й. Земля. Я вижу свою квартиру. Там живет какой-то парень, похожий на меня в двадцать лет. Он сидит за компьютером и играет в стрелялку. На столе — гора пустых банок из-под энергетика.

— Эй, придурок! — кМихичу я ему. Но звук не проходит. Я не могу взаимодействовать. Я — призрак в машине времени, которая сломалась.

Парень вздрагивает, оглядывается. Ему показалось. Он потирает шею и снова утыкается в монитор.

— Бесполезно, — констатирует Андрей. — Мы наблюдатели. Принцип невмешательства, доведенный до абсолюта. Мы не можем даже моргнуть, чтобы не изменить траекторию фотона.

— Это пытка, — говорю я. Холодный пот, которого нет, стекает по спине. — Я знаю, что он уронит банку через три минуты. Я знаю, что через пять лет он встретит девушку, которая разобьет ему сердце. Я знаю, что он умрет от рака в сорок пять. И я ничего не могу сделать.

— Зато мы знаем как это произойдет, — философствует Андрей. — Мы знаем квантовую вероятность каждого события. Это же дар!

— Это проклятие, — рычу я. — Я хочу чувствовать. Я хочу боли. Я хочу тепла. Здесь холодно. Не физически — температуры нет. Холодно внутри. Пустота.

Время идет. Или не идет? Для меня прошла секунда. Для Вселенной — миллиард лет.

Я вижу, как галактика Андромеды сталкивается с Млечным Путем. Красивое зрелище. Два вихря звезд, сплетающихся в смертельном танце. Миллиарды солнц взрываются, как фейерверки. Планеты срываются с орбит. Хаос. Энтропия побеждает.

— Смотри, Михич, — шепчет Андрей. — Вот она, истинная красота. Разрушение.

— Заткнись, — отвечаю я. Но я смотрю. Я не могу отвернуться. Это гипнотизирует.

Проходят эоны. Цивилизации рождаются и умирают, как майские мухи. Одна из них, живущая в системе Траппист-1, строит Сферу Дайсона. Они почти достигли бессмертия. Я вижу их лица — гладкие, безэмоциональные, совершенные. Они смотрят в небо и молятся. Кому? Мне? Я для них — бог, запертый в черной дыре в центре их галактики.

— Они называют тебя «Око Бездны», — хихикает Андрей. — Иронично, да?

Я пытаюсь послать им знак. Хоть что-то. Вспышку. Импульс. Но я — часть горизонта событий. Ничто не выходит наружу. Даже свет. Даже мысль. Я — тюрьма сам для себя.

Одиночество становится физическим ощущением. Оно давит на грудь, сжимает виски. Я начинаю разговаривать с Андреем не потому, что он мне нужен, а потому, что тишина сводит с ума.

— Помнишь ту лаборантку, Ленку? — спрашиваю я.

— Которую с третьим размером и хромосомной аномалией? — уточняет Андрей. — Помню. Она всегда роняла пробирки.

— Она была милой. Я так и не пригласил ее на свидание.

— Ты был занят спасением вселенной, идиот. У тебя не было времени на свидания.

— Теперь у меня есть время. Вечность. И не с кем пойти.

Мы смеемся. Этот смех звучит как скрежет металла. Внутри меня что-то меняется. Мое человеческое «я» начинает растворяться. Воспоминания о Земле, о пиве, о родителях — всё это становится бледным, неважным. На их место приходят формулы. Уравнения. Структуры пространства-времени.

Я понимаю, что происходит. Я перестаю быть человеком. Я становлюсь функцией. Переменной в уравнении Эйнштейна.

— Андрей, — зову я. — Ты здесь?

Тишина.

— Андрей?

Ничего. Его сознание, слабое, человеческое, не выдержало напора бесконечности. Оно растворилось, стало частью меня. Или я стал частью его? Нет, я стал чем-то большим. Я — коллективный разум всех, кто когда-либо падал в эту дыру. Я слышу их мысли. Обрывки фраз на тысячах языков. Молитвы. Проклятия. Математические выкладки.

— Мы — Рой, — думаю я. И эта мысль пугает меня до дрожи.

Я больше не Алексей Рихтер. Я — узел связи. Я — точка сборки.

Проходят еще миллиарды лет. Звезды гаснут. Вселенная стареет. Она становится темной, холодной, пустой. Эра Вырождения. Черные дыры испаряются. Я чувствую, как мое тело, моя тюрьма, начинает уменьшаться. Излучение Хокинга. Я испаряюсь вместе с ней.

Это странное чувство. Распад. Мои атомы, мои кварки, мои мысли — всё превращается в чистую энергию. Я больше не привязан к точке. Я свободен.

Но куда мне идти?

Вокруг — ничего. Абсолютный ноль. Вакуум, в котором даже квантовые флуктуации замерли.

— И это всё? — спрашиваю я пустоту. — Это и есть конец?

Ответа нет.

Я вспоминаю свою жизнь. Смешную, короткую, полную ошибок. Я вспоминаю вкус шаурмы на вокзале. Запах мокрого асфальта после дождя. Тепло женской руки, которую я так и не подержал. Всё это кажется таким ярким, таким настоящим по сравнению с этой стерильной вечностью.

— Я хочу назад, — шепчу я.

Но назад нельзя. Стрела времени необратима.

Передо мной встает выбор. Я могу просто раствориться, стать частью фонового излучения, забыть, что я когда-то был живым. Или я могу сделать последний шаг.

В центре сингулярности, там, где плотность бесконечна, есть точка. Точка невозврата. Но я уже там. Или нет?

Я чувствую странную вибрацию. Это не физика. Это... желание?

Я могу попытаться пробить ткань реальности. Использовать всю накопленную энергию, всё знание, чтобы создать разрыв. Не наружу — наружу уже нечего выходить. А внутрь. В саму суть сингулярности. Туда, где нет ни пространства, ни времени. Туда, где, возможно, рождаются новые вселенные.

— Это самоубийство, — говорит голос Андрея. Он снова здесь. Или это просто эхо моей памяти?

— Это эксперимент, — отвечаю я. — Мы же ученые, черт возьми. Мы должны проверить гипотезу.

— Гипотеза безумная. Ты не знаешь, что там.

— Я знаю всё. И я не знаю ничего. Это единственный шанс узнать что-то новое.

Я концентрируюсь. Это сложно. Представьте, что вы пытаетесь усилием воли сжать кулак, которого у вас нет. Я собираю свое сознание, все свои знания, все воспоминания о Ленке, о шаурме, о ненаписанных статьях, и сжимаю их в одну точку.

Боль. Невыносимая, ослепляющая боль. Но это хорошая боль. Она настоящая. Она доказывает, что я еще существую.

— Погнали, — говорю я.

И я прыгаю.

Не вниз. Не вверх. В никуда.

Мир взрывается белым светом. Или черным? Цвета больше не имеют значения. Звуки исчезают. Мысли обрываются.

А потом...

Темнота.

Тишина.

И вдруг — плач.

Детский плач.

Я открываю глаза. Я вижу потолок. Белый, с трещиной в форме молнии. Пахнет лекарствами и чем-то кислым.

— Он очнулся! — кМихичит женский голос.

Я пытаюсь пошевелиться. Руки есть. Ноги есть. Я чувствую одеяло. Шершавое, больничное.

— Где я? — хриплю я.

— Тише, тише, — голос Андрея? Нет, это другой голос. Молодой. — Вы в реанимации. Вы попали в аварию.

Авария? Какая авария? Я же был в космосе... Я был богом...

Я смотрю на свои руки. Они маленькие. Детские.

— Сколько мне лет? — спрашиваю я в ужасе.

Врач, молодая женщина в очках, улыбается:
— Тебе пять, малыш. Не волнуйся, всё будет хорошо.

Пять? Я снова ребенок? Это перерождение? Или галлюцинация умирающего мозга?

Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать Вселенную. Почувствовать черную дыру. Почувствовать знания.

Ничего. Пустота. Только детские, обрывочные воспоминания: мама, игрушечный грузовик, вкус молока.

Но подождите.

В глубине сознания, в самом темном углу, что-то шевелится. Крошечная искра.

Я открываю глаза и смотрю на врача. Я вижу не просто женщину. Я вижу её атомы. Я вижу, как бьется её сердце. Я вижу вероятность того, что она уронит планшет через три секунды.

— Осторожнее, — говорю я. — Вы сейчас уроните планшет.

Врач удивленно смотрит на меня, пожимает плечами и делает шаг. Планшет выскальзывает из рук и с грохотом падает на пол.

Она замирает. Смотрит на меня с испугом.

— Как ты узнал?

Я улыбаюсь. Впервые за миллиарды лет я чувствую что-то кроме холода.

— Я просто умный, — говорю я.

Внутри меня, в самой глубине, смеется Андрей. Или это смеюсь я сам?

Я снова здесь. В начале. У меня есть второй шанс. И на этот раз...

На этот раз я не буду просто наблюдать.

Я посмотрю на свои детские руки. Они маленькие, но я знаю, что они могут свернуть горы. Или создать новые.

— Ну что, — думаю я, чувствуя, как в венах снова бежит горячая, живая кровь. — Попробуем еще разок. Только на этот раз — по-нашему. С хулиганством.

Я закрываю глаза и начинаю вспоминать формулы. Основное тригонометМихическое тождество. Воткнем его сюда, и всё слегка устаканится. Вооот...

Впереди — жизнь. Длинная, сложная, полная ошибок и открытий. И я собираюсь прожить каждую её секунду. Даже если мне придется снова стать богом, чтобы потом снова стать ребенком.

Потому что скука — это единственное, чего я боюсь по-настоящему. А здесь, в этом маленьком, теплом, пахнущем лекарствами мире, скучно точно не будет.

— Эй, док, — говорю я. — А кофе здесь есть? Настоящий, черный, как сингулярность?

Врач моргает, потом улыбается:
— Боюсь, тебе пока только компот.

— Ладно, — вздыхаю я. — Компот так компот. Начнем с малого.

Я смотрю в окно. Там, за стеклом, шумит город. Живут люди. Они бегут, любят, ненавидят, совершают глупости. Они даже не подозревают, что в палате номер пять лежит мальчик, который помнит конец света.

— Привет, мир, — шепчу я. — Я вернулся. И у меня к тебе много вопросов.

Где-то в глубине души, в том месте, где переплетаются кварки и воспоминания, я чувствую холодное дыхание черной дыры. Она всё ещё там. Она ждёт. Но теперь она не тюрьма. Она — инструмент. Мой личный, карманный козырь.

Я улыбаюсь во весь рот, обнажая молочные зубы.

Будет весело.

(Продолжение следует, но финала не будет, потому что история только началась, и этот цикл, возможно, бесконечен, как и сама Вселенная, которую я теперь ношу в кармане, как старую зажигалку).

Я лежу в больничной койке, слушаю писк кардиомонитора и чувствую себя самым могущественным существом в этой палате. Медсестра хлопочет вокруг, поправляет капельницу. Она думает, что я сплю. Глупая. Я сканирую её ДНК. Интересно, у неё есть предрасположенность к диабету второго типа. Надо будет сказать ей об этом лет через двадцать. Или нет? Вмешательство... Бабочка, взмахнувшая крылом...

Черт, как же хочется курить. Или хотя бы жвачку.

— Михич? — голос Андрея звучит не в голове, а где-то снаружи. Или мне кажется?

Я открываю один глаз. В палате никого нет. Только я и пищащая аппаратура.

— Галлюцинации, — диагностирую я сам себе. — Отлично. Первый симптом шизофрении на почве космического стресса. Классика.

Но голос был реальным. Я узнал бы этот саркастичный тембр из тысячи. Он звучал так, будто он стоит прямо за спиной, засунув руки в карманы халата.

— Ты не спишь, я знаю, — говорит голос. — Хватит притворяться овощем. У нас работа.

Я сажусь на кровати. Голова кружится. Тело пятилетнего ребенка — это не то, к чему я привык. Гравитация давит сильнее. Мышцы слабые. Координация на нуле.

— Ты кто? — спрашиваю я в пустоту.

— Я — это ты, только умнее и циничнее, — отвечает голос. — И я застрял в твоей голове, как заноза. Мы теперь одно целое, приятель. Смирись.

Я оглядываюсь. В углу палаты, там, где тени сгущаются гуще всего, что-то шевелится. Это не тень. Это... искажение воздуха. Словно кто-то нарисовал контур человека невидимыми чернилами.

— Андрей? — шепчу я.

— Он самый, — отвечает силуэт. — Точнее, его информационный след. Квантовая запутанность, дружище. Мы были слишком близко к горизонту событий. Наши волновые функции схлопнулись в одну.

— Ты призрак?

— Я — твой внутренний критик. Твой голос разума. Твой персональный демон. Называй как хочешь. Но я здесь, чтобы следить, чтобы ты снова не натворил дел.

— Я ничего не делал! — возмущаюсь я. — Это вы меня туда затащили!

— Ага, конечно. Ты сам рвался нажать на красную кнопку. Я помню. Я всё помню. Каждую твою мысль, каждый твой страх.

Силуэт делает шаг вперед. Свет лампы преломляется вокруг него. Я вижу лицо. Это лицо Андрея, но оно постоянно меняется: то молодое, то старое, то размытое, как плохой сигнал на старом телевизоре.

— Что нам делать? — спрашиваю я, чувствуя, как по спине бежит холодок. Не от страха. От возбуждения.

— Расти, — говорит Андрей-призрак. — Учись. Накапливай энергию. И жди.

— Чего ждать?

— Когда ты снова станешь достаточно сильным, чтобы открыть дверь.

— Какую дверь?

— Ту, которую мы закрыли за собой. Или открыли? Я запутался в метриках. Короче, мы вырвались из цикла. Но мы не уничтожили его. Вселенная, которую мы покинули, всё ещё существует. И она помнит нас.

— И что?

— И она может прийти за нами. Либо мы вернемся туда. Выбор за тобой, босс. Но пока что... — он обводит рукой больничную палату. — Пока что у нас есть детский сад, школа, университет и куча проблем, которые нужно решить, чтобы не умереть от банальной пневмонии.

Он растворяется в воздухе, оставляя после себя запах озона и горелой проводки.

Я снова ложусь на подушку. Сердце колотится.

Значит, я не сошел с ума. Или сошел, но это безумие имеет физическое обоснование.

В коридоре слышны шаги. Тяжелые, шаркающие. Это дежурный врач идет с обходом.

Я закрываю глаза и притворяюсь спящим. Но внутри меня, в самом центре мозга, загорается маленький экран. На нем бегут строки кода. Я начинаю анализировать звук шагов. Частота, амплитуда, ритм.

Это не просто шаги. Это информация. Врач устал. У него болит спина. Он думает о том, что не успел купить хлеба. И он думает о пациенте в пятой палате. Обо мне.

«Странный ребенок, — думает он. — Смотрит так, будто знает все мои грехи».

Я ухмыляюсь под одеялом.

О, доктор. Вы даже не представляете, насколько вы правы.

Я начинаю перебирать в уме математические задачи. Простые, для начала. Таблица умножения — это слишком скучно. Давайте попробуем вычислить траекторию полета мухи, жужжащей у окна.

Муха садится на подоконник. Я чувствую её вес. Микрограммы. Но для меня это целая вселенная. Я могу рассчитать, как она почистит лапки. Я могу предсказать, куда она полетит через секунду.

Это пьянит. Это страшнее любого наркотика.

Но тут я чувствую укол. Медсестра вошла, пока я был занят мухой. Игла входит в вену. Холодная жидкость разливается по руке.

— Ой, — говорю я.

— Больно? — спрашивает медсестра. Молоденькая, с веснушками.

— Нет, — вру я. — Просто холодно.

Она поправляет мне одеяло. Её пальцы касаются моего лба. Я чувствую тепло её кожи. Я чувствую её пульс. 72 удара в минуту. Немного повышенное давление. Она волнуется. Почему?

Я смотрю ей в глаза. И вдруг вижу... вспышку.

Не в её глазах. В пространстве вокруг неё.

Крошечная, едва заметная трещина. Разрыв в ткани реальности.

— Что это? — шепчу я.

— Что такое, малыш? — она улыбается.

— Ничего, — говорю я, отводя взгляд.

Но я видел это. Это была микро-сингулярность. Или кротовая нора? Она возникла на долю секунды и исчезла.

Неужели... неужели я настолько силен, что сама реальность начинает трещать вокруг меня? Или это просто остаточные эффекты?

— Андрей, — зову я мысленно. — Ты видел?

Тишина. Он спит. Или притворяется.

Ладно. Придется разбираться самому.

Я лежу и смотрю в потолок. Белая побелка, трещина в форме молнии. Я знаю эту трещину. Я видел её миллион раз. В прошлой жизни. Или в будущей? Время — штука гибкая.

Мне нужно встать. Мне нужно выйти отсюда. Мне нужно найти компьютер. Любой. Хоть калькулятор в телефоне у санитарки. Мне нужно проверить свои гипотезы.

Но я — пятилетний ребенок. Меня никто не воспримет всерьез. Меня будут кормить манной кашей и укладывать спать в восемь вечера.

Это будет долгая игра.

— Ладно, Вселенная, — думаю я, закрывая глаза и погружаясь в сон, но не выпуская контроль над реальностью. — Ты хочешь поиграть? Поиграем. Только правила устанавливаю я.

Во сне я вижу черную дыру. Она маленькая, размером с теннисный мяч, и висит у меня над кроватью. Она тихо гудит, как холодильник.

— Спи, Михич, — шепчет она голосом Андрея. — Завтра будет тяжелый день. Нам предстоит заново изобрести колесо. И, возможно, огнестрельное оружие. На всякий случай.

Я улыбаюсь во сне.

Впереди — пятьдесят лет детства и юности. Пятьдесят лет наблюдений, накопления сил и подготовки.

А потом... потом мы вернемся к горизонту событий. Но на этот раз мы не будем жертвами.

Мы будем охотниками.

Утро начинается с запаха хлорки и вареной моркови. Этот запах въедается в ноздри, вызывая тошноту. Я открываю глаза и вижу серую стену. Не ту, с трещиной-молнией, а соседнюю. Значит, меня перевели. Или повернули кровать.

— Проснулся, соня? — голос мамы. Настоящей, биологической мамы. Я помню её. Она пахнет духами «Красная Москва» и сигаретами, хотя бросила курить три года назад.

Я поворачиваю голову. Она сидит на стуле, вяжет что-то белое. Носок? Шарф? Вязание — идеальная метафора времени: бесконечные петли, из которых складывается полотно жизни. Скучно, но надежно.

— Мам, — говорю я. Голос звучит пискляво. Противно. Надо привыкать.

— Ну что, мой хороший? — она откладывает вязание и подходит ко мне. Целует в лоб. Губы сухие, теплые. — Как самочувствие? Голова не болит?

— Нормально, — вру я. Голова раскалывается. Не от травмы, а от переизбытка информации. Мой мозг, привыкший оперировать петабайтами данных, теперь зажат в черепной коробке размером с грейпфрут. Это как пытаться запихнуть содержимое серверной фермы в флешку на 8 гигабайт. Всё тормозит.

— Врач сказал, тебя можно выписывать через пару дней, — радостно сообщает она. — Поедем домой! Я куплю тебе тот самокат, о котором ты мечтал.

Самокат. Господи. Мне тридцать пять лет по паспорту души, а мне предлагают самокат.

— Я хочу компьютер, — говорю я.

Мама смеется:
— Ой, какой ты у нас серьезный! Какой компьютер? Тебе в школу надо собираться. Ты же скоро в первый класс пойдешь.

Первый класс. Катастрофа. Мне придется сидеть за партой и слушать, как училка бубнит про то, что дважды два — четыре. Я знаю, что дважды два — четыре. Я знаю, что это всего лишь аксиома в десятичной системе счисления. В двоичной — 100. В троичной — 11.

— Мам, мне нужен доступ к сети, — настаиваю я.

— Какой сети? Рыболовной? — она снова смеется. — Лежи, не выдумывай. Сейчас кашу принесут.

Она выходит. Я слышу, как она разговаривает с кем-то в коридоре. Голос понижается.

— ...странный он стал после аварии, — шепчет она. — Смотрит так, будто всё знает. Вчера медсестре сказал, что у неё диабет будет. Откуда он знает?

— Дети — они такие, — отвечает другой голос. — Чувствуют всё. Интуиция.

Я ухмыляюсь. Интуиция. Ага.

Надо что-то делать. Нельзя терять время. Каждая секунда в этом теле — это секунда, украденная у Вселенной.

Я закрываю глаза и пытаюсь выйти в астрал. Ну, или хотя бы в локальную сеть больницы. Если у них тут есть Wi-Fi.

Концентрируюсь. Ищу сигналы. Радиоволны, микроволны, инфракрасное излучение.

Есть! Слабый сигнал. Роутер где-то на посту медсестер.

Я пытаюсь подключиться. Но у меня нет устройства. Я — биологический процессор без периферии.

— Андрей, выручай, — мысленно взываю я. — У тебя есть идеи?

— Спи, идиот, — раздается ворчливый голос в голове. — У меня мигрень от твоих мыслей. Ты слишком громко думаешь.

— Мне нужен интерфейс. Мне нужно передать данные.

— Используй то, что есть. Твои глаза — это камеры. Нервная система — проводник. Мозг — процессор. Тебе нужен только приемник/передатчик.

— И где я его возьму? Из жвачки и фольги?

— Почти. Тебе нужно что-то, что резонирует с электромагнитным полем. Например... — Андрей замолкает, обдумывая. — Например, кардиостимулятор того старика в соседней палате.

Я вздрагиваю.

— Ты предлагаешь мне взломать кардиостимулятор?

— Я предлагаю тебе использовать ресурсы. Ты же бог, забыл? Или пока только бог-стажер?

Я вздыхаю. Он прав. Мне нужно практиковаться.

Я сосредотачиваюсь на соседней палате. Я чувствую ритм сердца старика. Тук-тук... пауза... тук-тук. ЭлектМихический импульс. Искусственный водитель ритма.

Я пытаюсь «увидеть» частоту. 60 герц. Стандартная сеть.

Если я смогу синхронизировать свои нейронные импульсы с частотой сети...

Я пробую. Это похоже на попытку настроить старое радио, крутя ручку в темноте. Сначала — только шум. Белый шум. Потом — обрывки музыки. Потом — голос диктора.

— ...сводка погоды, ожидаются осадки в виде дождя...

Есть! Я в сети.

Но это не интернет. Это внутренняя сеть больницы. Скукотища. Расписания, медицинские карты, заявки на ремонт оборудования.

Я начинаю копаться. Ищу что-то полезное. Чертежи? Научные статьи? Хотя бы учебники по физике за 10 класс.

Натыкаюсь на папку «Архив». Запаролена.

Смешно. Пароль — «admin123». Классика.

Внутри — старые сканы книг. Советская фантастика. Ефремов. Стругацкие. А еще... учебники по высшей математике.

Я начинаю читать. Не глазами — мозгом. Впитываю информацию, как губка.

Интегралы. Дифференциальные уравнения. Тензорный анализ.

— О, вот это уже лучше, — бормочет Андрей, просыпаясь. — Дай-ка глянуть. О, уравнения Максвелла в ковариантной форме. Красота.

— Заткнись и учись, — отвечаю я. — Нам нужно восстановить базу.

— Зачем тебе база? Ты и так всё помнишь.

— Я помню результаты. Я не помню выводы. Мне нужно заново научиться доказывать теоремы, чтобы мой мозг не атрофировался в этом детском саду.

Мы сидим (я лежу, но мысленно мы сидим) и решаем задачи. Это странное чувство. Как будто я заново учусь ходить, но вместо ног — нейронные связи.

Вдруг дверь открывается. Входит врач. Тот самый, с планшетом.

— Ну что, гений, как мы себя чувствуем? — спрашивает он, глядя в карту.

— Нормально, — отвечаю я. — Доктор, а у вас есть доступ к arXiv?

Врач замирает. Медленно поднимает глаза от планшета. Смотрит на меня. Потом на маму, которая вошла следом с пакетом яблок.

— Что ты сказал? — спрашивает он.

— arXiv.org. Электронный архив научных статей. Мне нужно проверить одну гипотезу по квантовой запутанности.

В палате повисает тишина. Мама роняет яблоко. Оно катится по полу с глухим стуком.

— Откуда ты знаешь это слово? — шепотом спрашивает мама.

— По телевизору слышал, — вру я. Нагло, нагло вру. Но что еще сказать? «Я провел миллиард лет, наблюдая за смертью звезд, и теперь мне скучно»?

Врач смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом усмехается:
— Умный мальчик. Очень умный. Но arXiv — это для больших дядей. Тебе пока мультики смотреть.

Он выходит. Мама поднимает яблоко, вытирает его о халат и протягивает мне.

— Кушай, сынок. Ты, наверное, голодный.

Я беру яблоко. Оно твердое, холодное. Я кусаю его. Сок брызжет во рту. Вкус настоящий. Яркий.

В этом теле есть одно преимущество. Сенсорика. Я чувствую вкус, запах, боль, холод. В прошлой жизни, на горизонте событий, всё было стерильным, абстрактным. А здесь — грязь, пот, вкус яблока.

Это... живое.

— Знаешь, Андрей, — говорю я, жуя. — Может, и не так уж плохо быть ребенком.

— Пока тебя не заставят есть манную кашу, — ворчит он. — И пока тебе не сделают прививку. Я ненавижу уколы.

— У нас нет выбора. Мы должны пройти этот путь. Мы должны вырасти. Набрать массу. Энергию.

— Зачем? Чтобы снова прыгнуть в дыру?

— Нет. Чтобы построить свою.

Андрей молчит. Потом тихо смеется:
— Амбициозно. Мне нравится. Ты становишься похож на меня.

— Заткнись.

Я доедаю яблоко и выбрасываю огрызок в урну. Попадаю с первого раза.

— Мам, — говорю я. — Дай телефон.

— Зачем тебе телефон? — она удивлена.

— Хочу поиграть в «Змейку».

Она вздыхает, достает смартфон, разблокирует его и протягивает мне.

— Только пять минут. И не смотри в интернете, там всякая гадость.

Я беру телефон. Пластик теплый от её руки. Экран загорается.

Я не запускаю игру. Я открываю браузер. Вбиваю в поиск: «Как собрать реактор Фарнсуорта-Хирша из подручных материалов».

Ничего путного. Только форумы для шизофреников.

Меняю запрос: «Теория струн для чайников».

Лучше. Но всё равно вода.

Я чувствую, как Андрей ерзает в подкорке. Ему скучно.

— Давай сделаем что-нибудь интересное, — предлагает он.

— Например?

— Давай немного подкрутим реальность. Просто чтобы проверить, работает ли наше влияние.

— Это опасно. Эффект бабочки.

— Да брось ты! Мы просто заставим лампочку мигнуть. Или чтобы у врача шнурок развязался. Мелочь.

Я колеблюсь. Это нарушение протокола. Но любопытство...

— Ладно, — соглашаюсь я. — Только что-то незначительное.

Я смотрю на люминесцентную лампу на потолке. Она гудит, изредка мигая.

— Мигни, — приказываю я ей мысленно.

Ничего.

— Сильнее дави, — советует Андрей. — Представь, что ты сжимаешь её волей.

Я закрываю глаза. Визуализирую поток электронов. Представляю, как они сталкиваются, как разрывается цепь на микросекунду.

Щелк.

Лампа гаснет. В палате становится темно, только свет из коридора падает полосой на пол.

— Опа! — восклицает Андрей. — Получилось!

Мама вскрикивает:
— Ой, свет выключили! Сейчас позову дежурного.

Она выбегает в коридор.

Я лежу в темноте и чувствую, как внутри разливается теплое, пьянящее чувство власти. Я могу. Я всё ещё могу.

— Это было слишком грубо, — замечаю я. — Я просто перерезал цепь ментально. Это не элегантно.

— Зато эффективно, — хохочет Андрей. — Давай еще! Заставь дождь пойти!

— Нельзя. Погода — это сложная система. Я могу устроить ураган.

— Ладно, ладно. Давай что-то проще. Заставь муху сесть тебе на нос.

Я концентрируюсь. Ищу муху. Она всё ещё на подоконнике. Я чувствую её крошечное сознание. Примитивное. Инстинкты. Голод. Страх.

Лети сюда. Сядь сюда.

Муха взлетает. Жужжит в темноте. Садится мне на коленку. Щекотно.

— Есть! — радуется Андрей. — Мы телекинетики! Мы джедаи!

— Мы — аномалия, — поправляю я. — И нам нужно быть осторожнее. Если кто-то заметит...

— Кто заметит? Пятилетний ребенок? Да кому какое дело. Все думают, что это совпадение.

Вбегает мама с санитаркой.

— Свет не горит, — жалуется мама. — Лампочка, наверное, перегорела.

— Сейчас заменим, — говорит санитарка, ставя стремянку.

Пока они возятся с лампой, я разглядываю муху на коленке. Она чистит лапки.

— Знаешь, — говорю я Андрею. — Это забавно. Но это всё мелочи. Мне нужно что-то большее. Мне нужно понять, как устроена эта реальность.

— Ты хочешь взломать Матрицу?

— Я хочу понять исходный код.

В этот момент санитарка вкручивает новую лампочку. Свет вспыхивает, резкий, болезненный для глаз.

Муха испуганно взлетает и садится на лоб санитарке. Та взвизгивает и смахивает её.

Я ухмыляюсь.

— Видишь? — говорю я. — Всё взаимосвязано.

— Ты извращенец, Михич, — говорит Андрей с восхищением.

— Я ученый, — отвечаю я.

Дни тянутся медленно. Больница — это чистилище. Запахи, звуки, скука. Я провожу время, тренируя контроль. Учусь двигать предметы силой мысли. Сначала — бумажки. Потом — ложку. Потом — капельницу.

Медсестры шепчутся, что в пятой палате «чертовщина» какая-то. Вещи падают сами собой. Вода в стакане рябит без пМихичины.

Мама волнуется, но списывает всё на последствия травмы головы.

Наконец, день выписки.

Я стою у окна и смотрю на город. Серые панельные дома, мокрый асфальт, спешащие люди. Обычный мир. Никто не знает, что в этом маленьком теле живет разум, который старше этой галактики.

— Ну что, домой? — спрашивает мама, собирая вещи.

— Домой, — говорю я.

Но я знаю, что это не конец. Это только начало нулевого акта.

Мы выходим из больницы. Свежий воздух бьет в нос. Запах выхлопных газов, мокрой земли, дешевых духов. Запах жизни.

Я делаю глубокий вдох.

— Андрей, — мысленно зову я. — Сканер включен?

— Всегда, босс, — отзывается он. — Сканирую окружение. Радиационный фон в норме. Уровень преступности — средний. Вероятность дождя — 80%.

— Отлично. План такой: школа, университет, научная карьера. И параллельно — поиск способа создать локальный коллайдер в гараже.

— Амбициозно для первоклассника.

— Я не первоклассник. Я — спящий агент.

Мы садимся в такси. Машина старая, пахнет бензином и собакой. Водитель хмурый, слушает новости по радио.

— ...очередное обострение в зоне конфликта... — бубнит диктор.

Я смотрю на затылок водителя. Вижу напряжение в шее. Он боится не опоздать на вторую работу. У него ипотека. Больная дочь.

— Поверните направо, — вдруг говорю я.

Водитель удивленно смотрит в зеркало заднего вида:
— Зачем? Там пробка.

— Там авария через две минуты, — говорю я. — Фура потеряет управление.

— Ты чего несешь, мелкий? — рычит водитель.

— Поверните, — настаиваю я. В голосе звучит стальная нотка, не свойственная ребенку.

Водитель колеблется. Потом, чертыхнувшись, выкручивает руль.

Мы сворачиваем на соседнюю улицу. Через минуту сзади раздается грохот. Мы останавливаемся. Водитель бледнеет. Сзади, на перекрестке, который мы только что проехали, лежит перевернутая фура. Искры, дым, крики.

— Твою ж мать... — шепчет водитель. Он поворачивается ко мне. В глазах — страх и суеверный ужас. — Ты... ты откуда знал?

— Я просто удачливый, — говорю я, откидываясь на сиденье. — Поехали.

Водитель молча кивает и жмет на газ.

— Круто было, — шепчет Андрей. — Но ты рискнул. Мог нарушить пМихичинно-следственные связи.

— Я спас ему жизнь. Это благое дело.

— Или ты изменил будущее. Теперь он не попадет в больницу, не встретит там медсестру, на которой должен был жениться...

— Заткнись, Андрей. У меня голова болит.

Мы едем домой. Впереди — новая жизнь. Новые проблемы. Новые возможности.

Я смотрю в окно на проплывающие мимо дома и чувствую, как внутри меня просыпается азарт.

Это будет весело. Очень весело.

***

Годы прошли, как мимолётный сон. Школа — скучная формальность. Университет — детский сад для умственно отсталых. Я с лёгкостью заканчиваю физтех на «отлично», защищаю диссертацию в двадцать два, становлюсь профессором в двадцать пять. Коллеги шепчутся за спиной: «гений», «вундеркинд», «нелюдь». Они правы. Я — нелюдь. Я — призрак, облачённый в плот

Андрей постепенно затихает. Его голос становится тише, реже. Иногда я ловлю его шёпот в моменты крайней усталости или прилива адреналина — но это уже не диалог. Это эхо. Остаточное излучение нашей совместной смерти.

Мне сорок лет. Я руковожу лабораторией при Институте космических исследований. Мы работаем над гравитационными аномалиями. Никто не знает, что я не исследую их — я их вызываю

Сегодня ночью я один в подвале комплекса. Передо мной — устройство, собранное из металлолома, сверхпроводников и откровенной магии. Я называю его «Капканом для богов». В центре камеры — вакуумная сфера диаметром тридцать сантиметров. Внутри — искривлённое пространство. Микро-сингулярность. Моя первая.

Я включаю питание. Гул нарастает. Стены вибрируют. На мониторе цифры уходят в красную зону.

— Андрей, — шепчу я в пустоту. — Ты видишь?

Тишина. Потом — слабый отклик, как радиосигнал с края галактики:

— Ты опять лезешь в дыру, идиот?

— Не в дыру. Создаю дыру.

— Это одно и то же. Цикл замкнётся. Ты это знаешь.

Я улыбаюсь. Мои губы иссохли. Глаза впали. Сорок лет я ждал этого момента.

— Именно поэтому я это делаю

Я повышаю мощность. В центре сферы рождается точка. Не светлая. Не тёмная. Отсутствующая. Пространство вокруг неё корчится, как раненый зверь. Я вижу своё отражение в искривлённом стекле — морщинистое лицо, седые виски, усталые глаза. Но за этим лицом... за этим лицом я вижу другое. Молодое. В скафандре. На мостике станции «Керей-7».

Они накладываются друг на друга. Сливаются.

Я понимаю.

Это не воспоминания. Это одновременность.

Я не вернулся из чёрной дыры. Я никогда из неё не выходил. Весь этот путь — детство, школа, университет, лаборатория — это не линейная история. Это проекция. Моя сознательная проекция на поверхность горизонта событий. Я сам создал эту реальность как способ пережить вечность. Как ребёнок, строящий замок из песка на берегу океана бесконечности.

Авария? Какая авария. Не было никакой аварии. Было решение. Решение развернуть сингулярность внутрь себя и стать её ядром.

Я смотрю на микро-сингулярность перед собой. Она пульсирует в такт моему сердцу. Я подношу руку к стеклу камеры. Мои пальцы касаются поверхности.

И в этот момент я вижу.

Не глазами. Не разумом. Всей своей сущностью.

Я вижу мальчика в больничной палате. Ему пять лет. Он лежит под белым одеялом. С потолка свисает трещина в форме молнии. Он смотрит в потолок и шепчет:

— Андрей, ты здесь?

И я отвечаю ему. Не вслух. Через саму ткань бытия:

— Всегда был. Всегда буду.

Мальчик улыбается. Молочными зубами. Он знает. Он всегда знал.

Петля замкнулась.

Но это не ловушка. Это не тюрьма. Это инструмент.

Я отнимаю руку от стекла. Сингулярность в камере гаснет. Тишина. Только гул вентиляции и стук моего сердца — сердца сорокалетнего учёного, сердца ребёнка в больнице, сердца мёртвого космонавта на дрейфующей станции. Одно сердце. Три точки на бесконечной спирали.

Я выхожу из лаборатории. Утро. Солнце встаёт над Москвой. Люди спешат на работу. Живут. Любят. Страдают. Не зная, что их реальность — лишь одна из бесконечных проекций сознания, застрявшего в горизонте событий.

Я сажусь на скамейку в сквере. Достаю из кармана пачку сигарет. Закуриваю. Дым щиплет глаза. Больно. Прекрасно.

Рядом садится старик. В очках, с газетой. Он кивает мне:

— Холодно сегодня.

— Для некоторых всегда холодно, — отвечаю я.

Он улыбается. И в этот момент я вижу его настоящеелицо. Не морщинистую маску старости. А лицо Андрея. Молодого, циничного, с сигаретой в зубах на корпоративе 2147 года.

— Ты так и не научился курить, — говорит он моими устами. Или я его? — Дышишь, как школьник.

— Заткнись, — отвечаю я. — Мне нравится.

Мы сидим молча. Смотрим на встающее солнце. На прохожих. На этот хрупкий, прекрасный, временный мир.

— Ты понял?— спрашивает Андрей.

— Понял.

— Что?

— Что конца нет. И начала нет. Есть только сейчас. И сейчасповторяется бесконечно — но каждый раз чуть иначе. Как вариации на тему. Как джазовая импровизация на мотив Большого Взрыва.

— Философ, — смеётся он. — А я думал, ты станешь учёным.

— Я и есть учёный. Я изучаю единственную доступную мне лабораторию — себя.

Старик встаёт. Кивает на прощание. Уходит. Я знаю, что больше не увижу его. Или увижу завтра. Или десять минут назад. Время здесь — гибкий материал. Как пластилин в руках ребёнка.

Я тушу сигарету о скамейку. Встаю. Иду домой.

В подъезде меня ждёт письмо. Конверт без обратного адреса. Внутри — листок бумаги. На нём одна фраза, выведенная детским почерком:

«Не влезай — убьёт, ирония судьбы».

Я улыбаюсь. Сую записку в карман. Поднимаюсь на лифте. Открываю дверь квартиры.

На кухонном столе стоит кружка. С надписью «Лучшему физику года». В ней — остывший кофе. Капли висят в воздухе, как маленькие коМихичневые планеты.

Я беру кружку. Пью.

Горько. Прекрасно.

За окном — город. За городом — космос. За космосом — сингулярность. А внутри сингулярности — я. Ребёнок. Старик. Учёный. Призрак. Бог.

Всё одновременно.

Всё всегда.

И я знаю: завтра я снова приду в лабораторию. Снова включу «Капкан». Снова увижу мальчика в больнице. И он увидит меня.

И так будет продолжаться вечно.

Потому что вечность — это не наказание.

Это самый длинный эксперимент в истории вселенной.

И я — его единственный наблюдатель.

И единственный испытуемый.

И единственный автор.

Петля замкнулась. Но петля — это не окружность. Петля — это спираль. Каждый виток чуть выше предыдущего. Или чуть ниже. Или вовсе в другом измерении. Главное — она движется. Даже если движение это иллюзия. Особенно если иллюзия. Потому что иллюзия — тоже форма реальности. Одна из бесконечных.)

Я ложусь в постель. Гашу свет. В темноте я вижу трещину на потолке — форму молнии. Я знаю эту трещину. Я видел её миллион раз. В прошлой жизни. В будущей. В настояще

— Спокойной ночи, Михич, — шепчу я сам себе.

И где-то, в другом времени, в другом теле, мальчик в больничной палате открывает глаза и отвечает:

— Спокойной ночи, я.

Свет гаснет.

Темнота.

И в этой темноте — бесконечная, тёплая, вонючая спираль времени, готовая развернуться снова.

Всегда снова.