Хронометр забытых истин

Она что-то пела на незнакомом языке, и хотя он не понимал ни единого слова, звуки казались ему до странного правильными, словно он знал их когда-то давным-давно.

Она танцевала, и изысканные одежды цвета лунного серебра послушно следовали за каждым её движением, струясь и извиваясь вдоль гибкого стана.

Её волосы, цвета морозного инея, с вплетёнными в них лучиками предрассветного солнца, водопадом ниспадали до тонких щиколоток. Она была прекрасна. Незнакомка. Он был так рад её видеть.

Во сне.

Город Аэрин стоял на берегу моря, разделенный надвое не стеной, а невидимой гранью, которую каждый чувствовал кожей. В Верхнем городе воздух был сладким от аромата цветущих люминесцентных садов, а в Нижнем — пахло рыбой, углем и реальностью. Здесь жили маги и обыватели, связанные хрупким Соглашением. Главным законом было Табу на Вмешательство в Память. За этим следил Совет Арканов, ибо понимал: единственное, что по-настоящему принадлежало человеку, — это его прошлое.

Для Совета Арканов, привыкшего видеть угрозы в переплетении эфирных энергий и тёмных снов, Лео был столь же безвреден и прозрачен, как стекло циферблата.

Его мастерская «Тик-Так» утопала в хрустальном звоне десятков циферблатов. Слава о нём тихо ходила в обоих мирах. Говорили: «Он починит всё, что тикает, даже если оно тикает на языке древних заклинаний». К нему приходили алхимики с испорченными астролябиями, богатые купцы с фамильными хронометрами и обычные горожане.

Лео не был магом; его гением была безупречная логика шестеренок и пружин, понимание времени как чистой физики. Он ничего не знал о тонких материях, но умел возвращать к жизни то, что маги считали умершим.

Они встретились на Мосту Вздохов — единственном месте, где сладкий воздух Верхнего города смешивался с угольной гарью Нижнего, где лучи солнца знакомились с сумеречной дымкой, где невозможное становилось реальностью.

Сначала ему показалось, что безумие овладевает им, что именно такие ощущения спутанности возникают при использовании магии на простых людях как он.

Лео ждал «важного заказчика», а не прекрасный мираж из своих сновидений. Те же волосы цвета морозного инея, та же безупречная грация. Но в реальности Элина не пела и не танцевала. Она была застегнута на все пуговицы, а её кожа, в полумраке отливавшая серебром, казалась холодной, как арктический лед. В фиалковых глазах не было и тени того тепла, которое согревало в видениях — лишь острая, почти болезненная собранность и настороженность.

— Вам передали, что я жду? — спросила она. Голос был стальным, чужим, лишенным той мелодичности, что преследовала его по ночам.

Лео заставил себя кивнуть, пытаясь отогнать навязчивое чувство, что он совершает преступление. А если это был не сон? Не плод его фантазии? То лишь одно её присутствие здесь нарушает Великое Соглашение.

Она протянула ему старинные карманные часы в потускневшем серебряном корпусе.

— Их не нужно чинить. Их нужно… сделать безликими. Чтобы даже самый проницательный взгляд не увидел в них ничего, кроме часов. — В её голосе звучала сталь. — Я оставляю их у вас. Навсегда.

Лео взял часы. Они были невероятно легкими.

— Почему не у ваших? У мастеров Верхнего города?

— Потому что у них уже искали, — отрезала Элина, и её взгляд на миг метнулся к силуэтам башен Арканума. — А у вас — нет. И не будут. Вы для них обычный часовщик.

Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила:

— Мой дед был иллюзионистом. Он называл их «Хроносом Возможных Миров». Говорил, они показывают не время, а то, что могло бы быть. Но это всего лишь легенда. Спрячьте их.

Лео остался на мосту, чувствуя свинцовую тяжесть чужой тайны в кармане.

Он выполнил первую часть просьбы: вскрыв корпус, встроил внутрь механизм-обманку — набор обычных шестеренок, имитирующих сложную традиционную механику. Но под этим ложным слоем, в самом сердце механизма, пульсировало нечто невозможное. Вместо маятника — крошечная капля чистой, не подчиняющейся гравитации воды. Стрелки из застывшего света не двигались по кругу, а колебались, и в их дрожании Лео видел мимолетные образы: себя, идущего по другой улице, свою мастерскую, залитую солнцем, которого не было, Элину, смотрящую на него не с холодной осторожностью, а с улыбкой.

Это был хронометр вероятностей. Артефакт, нарушающий все законы. И Лео, сам того не желая, стал его наблюдателем и хранителем.

А за пределами мастерской нарастал конфликт.

Совет Арканов, отчаянно ища утерянный артефакт, впервые за столетия грубо нарушил собственное Табу: маги-следопыты стали проникать в память горожан, выискивая следы часов. Эта кощунственная безнаказанность, стала той искрой, что всколыхнула недовольства.

Хрупкое Соглашение, державшееся на вере в неприкосновенность прошлого, дало глубокую трещину. И через неё в мир хлынули страх и ярость, превращая всех магов в подозреваемых, а город — в поле битвы, где магия уже не была гарантией власти.

Недовольство проявлялось не шумными бунтами, а тихим, едким холодом бытовой войны. На рынках Нижнего города торговцы вдруг «не замечали» протянутых рук магов-покупателей, а бочки с магически сохранённым зерном и исцеляющими травами с утра оказывались пустыми — «раскупленными». В ответ, из Верхнего города перестали поступать консервирующие амулеты для рыбы, а воздушные лифты, поднимавшие уголь и сталь, замирали на недели для «профилактического осмотра». Улицы Аэрина, ещё недавно живые артерии города, стали похожи на разорванные синапсы: каждая сторона молча травила другую тишиной и дефицитом.

Кульминация наступила на рыночной площади. Рыбак, чей сын угасал от лихорадки, обвинил случайного алхимика в отказе помочь. Полетели камни. В ответ алхимик, защищаясь, воздвиг щит из застывшего света.

И в этот момент, когда ярость толпы готова была перехлестнуть через край, появился Лео. Он не кричал и не призывал к порядку — в этом не было нужды. Он шёл медленно, почти торжественно, бережно держа перед собой открытый хронометр. Тишина распространялась вокруг него, словно круги по воде.

Люди невольно расступались. Каждый, чей взгляд падал на вибрирующее нутро механизма, замирал, сражённый увиденным. Это не были просто картины — это была сама жизнь, вывернутая множеством своих «если бы».

Рыбак, мгновение назад сжимавший нож, вдруг обмяк. В сиянии застывшего света он увидел не грязную площадь, а залитую утренним солнцем комнату и самого себя, играющего со здоровым сыном. Мальчик смеялся, и этот смех казался реальнее криков толпы.

Алхимик, застывший напротив, увидел иную версию того же мига: свою протянутую руку, в которой мерцал флакон с редким зельем. Он заметил благодарный кивок старика и ту невидимую нить связи, что могла бы возникнуть между ними вместо ненависти.

Остальные горожане тоже замерли, прикованные к пульсирующему сердцу артефакта. Перед каждым из них, в парящей капле воды, проносились сценарии их собственных жизней. Они видели всё: и мирный вечер в кругу семьи, и черные скелеты сгоревших домов; слышали детский смех и предсмертные хрипы на этой самой площади. Хронометр не выбирал за них — он лишь обнажал последствия их выбора. В этом не было магии. Только холодное, безжалостное «зеркало вероятностей».

Совет, наблюдая через сферу, был шокирован. Часовщик использовал артефакт, не нарушив Табу. Он не лез в память. Он показывал не прошлое, а призрачное настоящее. Буква закона осталась нетронутой.

Конфликт утих, сменившись тягостным размышлением. На следующий день Совет вызвал Лео.

— Ты обладаешь опасной вещью, не-маг, — сказал старейшина. — Силой, которая может разрушить и твой мир, и наш.

— Я не маг, — просто ответил Лео. — Я часовщик. Артефакт показывает людям время. Только не линейное, а ветвистое.

Была заключена сделка. С этого момента, часы хранились в сокровищнице на Мосту Вздохов. Раз в месяц Лео и выбранный маг проверяют их сохранность. Так родилось новое соглашение. Соглашение о том, что иногда самое мощное заклинание — это не вспышка энергии, а вовремя заданный вопрос, который заставляет остановиться и посмотреть вглубь дрожащих стрелок:

— А что, если?..