Хрономонтаж. Том 2. 1990

Путешествие из Риги в Ленинград растянулось на весь день, и мы поговорили о многом.

Я рассказал, как продают машины на московском рынке в Южном порту. Все через комиссионный магазин: оценщик устанавливает стоимость, гораздо ниже официальной; покупатель вносит эту сумму в кассу, потом доплачивает продавцу остальное, на сколько договорились. Еще нужно заплатить комиссию государству, так называемую «дельту», плюс семь процентов магазину.

— Такое вот время. Очень сложно покупать и продавать машины.

— Да если бы только машины, — вздохнула Настя. — Вообще ничего не купить, какой-то ужас. Никакой гигиены, туалетной бумаги даже нет! Не говорю уж про косметику.

— Это да. Наверное, два-три года надо подождать. Скоро все появится.

— «Два-три года»… Устанешь ждать. Как вообще тут жить? Одежду нормальную не купишь, люди сами все шьют, перешивают. И зашивают, называют это «штопать». Носки штопают, блин.

Прозвучало смешно, и я хотел продолжить эту тему; например, сказать про самодельные шапки из газет, которые носят в жару вместо кепок и панамок. Но она продолжала ворчать:

— И я задолбалась уже стирать руками. Тазики эти, раковины, хозяйственное мыло. Фу.

— А у меня в квартире есть стиралка! — сообщил я. — Тарахтит смешно, вся трясется, когда сушишь. Но работает.

— Повезло тебе. Можно сказать, вырос в моих глазах. Окажусь в Москве, зайду постираться.

— Заходи, конечно. Но вообще-то, есть ведь и позитивные моменты. Сейчас, в этом времени.

— Это какие, например?

— На дорогах нет пробок. По тротуарам не носятся безумные дети на самокатах.

Она фыркнула; наверное, плохой пример. Хотя я просто хотел пошутить, вспомнить что-нибудь из нашего общего прошлого, то есть будущего.

— Никто не залипает в телефонах. И не шлет голосовые сообщения.

Подумал, что опять сказал фигню, но вдруг она согласилась:

— Это да. В транспорте никто не говорит по телефону, меня всегда раздражало. То ли дело японцы, у них такое неприлично.

— Ты была в Японии?

— Да, — коротко и неохотно ответила Настя.

Я не стал спрашивать дальше, неудобно выяснять про ее прошлую жизнь, чем она занималась и где жила. То есть, конечно, интересно, но тогда придется говорить про то время, невольно узнавать, сколько ей было лет. Почему-то не хотелось про это. Да и невежливо спрашивать женщин про возраст.

Видимо, ей тоже не хотелось вспоминать; но все равно, в один момент заговорили о детстве. То есть вообще-то обсуждали настоящее, как часто оно кажется странным и непривычным; и я сказал:

— Мало что помню про девяностый год. Только мультики, уличные игры, или первую игру на компьютере, у дяди на работе. Или разные сладости, еду. Например, постоянно ел манную кашу.

— Ха, я тоже помню, у нас часто была одинаковая еда. Пшенка и твердые ириски.

Я вспомнил, что ириски правда были твердые, еще иногда каменные пряники. Но питался я, кажется, разнообразнее. Не стал опять ничего спрашивать, ударяться в воспоминания. Захочет, расскажет что-нибудь сама.

И чуть позже она рассказала, совершенно кошмарную историю:

— Про это время ничего не помню. Но знаю, что моего отца убили в девяносто первом. Просто зарезали, за бутылку водки. И он не был пьяницей; сестра говорила, что вообще почти не пил. Купил однажды для гостей, возвращался домой с авоськой. И прямо во дворе дома на него напали.

— Соболезную. Какой ужас.

— Угу.

Теперь понятно, почему она ждет наступающие времена с таким страхом и отвращением. После этого о прошлом больше не говорили.

Конечно, обсуждали и музыку; я пытался сказать, что уже есть много чего хорошего. И вообще, классно узнавать знакомые песни на только что вышедших альбомах, кассетах.

Но она так не думала, и вообще была настроена презрительно:

— Ты же видишь, как они выглядят, как звучат? Тот же «Наутилус», самые сейчас знаменитые. Какие-то убогие фрики! Накрашенные лица, уродливые прически. Не говорю уж про музыку. Просто буээ, невозможно слушать.

— Так кажется с высоты времени, конечно. Потом изменится и звук, и внешний вид.

— Да ну, полный отстой.

— Фиг с ним, с Наутилусом. Есть ведь много других. «Ноль», «Звуки Му». Недавно видел по телеку «Аукцыон». Может, слышала? — спросил я, и напел: — Может быть, я бедолага, но деньги это бумага…

— Ясно. Ты любитель русского рока, да?

— Нет, не сказал бы. Просто делаю скидку на время. Да и взять например «Кино», их же будут слушать всегда.

— Ой, давай не будем про «Кино», — быстро сказала Настя.

— Да, пардон.

Мы немного помолчали, а потом она сказала:

— Хотя у них тоже музыка так себе. Вторичная, слизана с западных. Например, Cure, Joy Division, знаешь таких?

— Знаю. И в целом согласен. Но все равно, они не устареют и в будущем.

В общем, о чем мы только не говорили. Обсудили и культуру, и даже немножко политику, и нынешнюю моду, и людей…

Я сказал, что меня удивляет, насколько все доверчивы и внушаемы: смотрят Кашпировского, встают в очередь, чтобы сыграть в наперстки… На что Настя заметила, что в будущем ничего не изменится, просто виды мошенничества станут другие. И с ней трудно было не согласиться.

Однажды заговорили и о будущих планах — не конкретных, а вообще, пространно так, в целом. И она, возможно для того, чтобы меня утешить, сказала:

— Тебе не приходило в голову, что ты можешь познакомиться с какой-нибудь будущей звездой? Какой-нибудь актрисой, певицей, моделью. Найти, встретить ее, когда она еще молодая, юная?

— И что? Зачем?

— Ну как зачем. Вот кто тебе нравился в двухтысячных? Имею в виду красивых женщин, знаменитостей.

— В двухтысячных… — начал вспоминать я. Но чтобы долго не думать, назвал первое пришедшее в голову имя: — Например, Ирена Понарошку.

— Ну вот! — воскликнула она. — Хотя нет, подожди, она не такая старая. И сейчас, наверное, еще ребенок. Вспоминай кого-нибудь другую.

— Хм… Ну может быть, Кайли Миноуг. В смысле, сейчас ее вроде никто не знает…

— Блин, да какая Миноуг, я говорю про наших.

Я стал копаться в памяти, и вспомнил одну актрису.

— Например, мне нравилась Елена Корикова, знаешь такую?

— Вот! Отлично. И только представь, может, ей сейчас девятнадцать лет.

— И что?

— Найди ее, познакомься, постарайся охмурить! И будет тебе счастье. Разве не кайф?

Я не очень проникся идеей и не догнал, в чем тут особенный кайф, хотя мысль забавная. И непонятно, зачем ограничиваться нашими, можно и помечтать. Например, охмурить Клаудию Шиффер, вроде тоже никому сейчас неизвестна. И еще подумал, что может быть, у нее самой есть такого рода планы. Но говорить вслух ничего не стал, перевел разговор на другую тему.

Спросил, как она вообще воспринимает всю эту ситуацию — что живем вот в прошлом, и время идет своим чередом, все происходит так, как и происходило; а мы существуем тут, и знаем, как все будет дальше… То есть даже внятно сформулировать вопрос было сложно, просто хотел узнать о ее ощущениях, восприятии этой новой странной жизни.

Настя ответила неожиданно, забавно и по-философски:

— Да живем и ладно. Конечно, все это странно. Но жить лучше, чем не жить. И лучше уж так, чем вообще никак.

— Мда, и не поспоришь. Лучше так, чем никак.

— Кстати, как у тебя было? В смысле, как закончилась та твоя жизнь? Конечно, если не хочешь, не отвечай.

— Разбился на машине, — спокойно сообщил я. — Вылетел с трассы, лежал в овраге, и нарисовался тот лысый. Мощно загрузил, я согласился. Прочли мантры. Ну и вот.

— Понятно.

— А как у тебя? Если не хочешь, конечно, не отвечай.

Настя какое-то время молчала. А потом негромко произнесла:

— Суицид. Неудачная попытка.

— Неудачная… — зачем-то повторил я вслух.

— Да, в итоге ведь не получилось. Вместо этого вот, — и она чуть провела рукой, как бы указывая на интерьер машины, на дорогу, на лесной пейзаж, и вообще на мир вокруг.

— Понятно.

Мне действительно стала теперь понятна ее предыдущая фраза. И я повторил:

— Лучше уж так, чем вообще никак.

— Ага.

— Но еще я имел в виду другое. Тебя не поражает факт, что все вокруг неизменно, идет так, как и должно идти?

— А что в этом такого?

— Ну, слышала может, про эффект бабочки?

— Да.

— В смысле, любое вмешательство, даже самое мелкое, уже меняет все будущее.

— Ну да, я видела фильм. И что?

— То, что мы прожили тут больше года. Общались с разными людьми, столько всего делали… Участвовали в разных событиях, как-то влияли на реальность… Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Но та рыжая тетка сказала ведь сразу. Сейчас вспомню точно… Что моя жизнь это песчинка в планетарном масштабе. Мимолетный миг на фоне возраста Земли…

— Но таковы жизни всех людей, — продолжил я глухим зловещим голосом.

— Точно! — засмеялась Настя. — Значит, тебе говорили то же самое.

— Мда, у них один скрипт. Но в общем, я не про свою значимость или влияние на историю. А про то, что как-то странно… Например, у меня вот есть друг Рома. Он ведь станет теперь немного другим, возможно, общаясь со мной. Ну, имею в виду, что…

— Понятно, о чем ты, — перебила Настя. — Но я голову себе не забиваю. Зачем про это думать? Ведь так и есть, наши жизни это песчинки. На общий ход истории не влияют.

— Ладно, зачем про это, действительно, — свернул я тему.

Конечно, в разговоре возникали паузы, но и ехать молча рядом с ней было приятно; тишина совсем не тягостная, какая-то спокойная и уютная.

Наверное, можно сказать, что к концу той поездки я узнал Настю гораздо лучше. И кажется, только влюбился в нее еще больше.

Короче, запомнил ту поездку на всю жизнь. Иногда она засыпала, и я отвлекался от дороги, поворачивал голову и смотрел на ее профиль, на ее фигуру. Иногда ехали молча, думая каждый о своем. Иногда обсуждали что-то грустное и серьезное, иногда весело смеялись.

А однажды она действительно запела, было классно вновь услышать ее пение. Правда, это была песенка из мультфильма, про Водяного и его жизнь-жестянку.

— Да ну ее в болото, живу я, как поганка… А мне летать, а мне летать, а мне летать охота, — пропела Настя, и сразу печально сказала: — Вот поэтому ее все и знают, поэтому она любимая и популярная.

— Почему?

— Потому что жизнь почти у всех поганая. Кругом болото и мрак, не особо взлетишь.

Такая вот была долгая, душевная, порой печальная, но в целом прекрасная поездка. До Ленинграда мы добрались только в десять вечера.

Настя снимала комнату в Автово, за пятьдесят рублей в месяц. Я довез ее до дома, помог занести сумку. Хорошая большая комната, огромное окно, высоченный потолок. Соседей не видел, но по ее словам, с ними повезло, нормальные спокойные люди.

Договорились, что позвоню ей завтра в десять, сразу займемся продажей машины. И потом я отправился в уже хорошо знакомую гостиницу «Советская».

Поехал на метро; оставил машину во дворе ее дома.

***

С утра я опять позвонил Роме.

Он был такой же грустный и потерянный, сказал, что вовсю ищет взаймы, но одолжить такую сумму невозможно. Я вновь попробовал его успокоить, хотя пока плохо представлял, как ему помочь.

Одна надежда, что быстро продадим «восьмерку» и договоримся с Настей — может, одолжит какую-то сумму. Или вообще, удастся продать подороже, и она поделится со мной, как бы заплатит комиссию за помощь…

Но когда я дождался десяти и позвонил ей, то понял, что про это тоже можно забыть.

Она начала всхлипывать в трубку еще до того, как сказала «алло».

— Привет, что случилось? — испугался я.

— Колеса… Укра-а-али… — сквозь слезы проговорила она. — Соседка сейчас сказала. Я вышла, а машина стоит на досках, на кирпичах… Без колес…

— Не плачь, пожалуйста, я сейчас приеду.

— Да зачем, нет ведь колес… Я же говорила, езжай на машине, на фиг ты ее здесь оставил…

— Все равно сейчас приеду, что-нибудь решим. Пожалуйста, не плачь.

— Да что решим-то… Как ее теперь продашь…

Когда я повесил трубку, то лишь горестно вздохнул. Сначала утешаю Рому, теперь нужно успокаивать Настю.

И главное, обоим нужно как-то помогать. Еще неизвестно, что выйдет сложнее и дороже: 700-рублевый долг Ромы или комплект колес для Насти.

Потом я выписался из гостиницы и поехал в Автово.

Зайдя во двор, сразу посмотрел на машину: стоит ровно так, аккуратно. Только без колес. Впереди опирается на кирпичи, сзади — на деревянные бруски.

Какой же я тормоз, что вчера оставил ее здесь. Настина «восьмерка» была единственной машиной во дворе. Наверное, другие автовладельцы (если такие вообще есть) ставят машины в гаражах.

Ведь она предлагала мне, действительно, ехать в гостиницу на машине. Но вчера я так устал рулить, что с облегчением бросил ее здесь и поехал на метро.

Поднялся в квартиру; дверь открыла женщина средних лет, с бигуди в волосах. Узнав, что я к Насте, она махнула рукой в сторону кухни и ушла к себе.

Я дошел до конца коридора, заглянул в кухню. Настя накрывала на стол: яичница, бутерброды с сыром. Она уже не плакала, и вообще выглядела, будто ничего не случилось; в домашнем халате, очень красивая.

— Привет, — поздоровался я. — Не расстраивайся. Найдем колеса, купим. Только немного растянется по времени.

— Привет. Да ладно, иди мой руки. Позавтракаем.

— Хорошо. Прекрасно выглядишь.

— Спасибо, — мило улыбнулась она.

Пока мы ели, она рассказала, что ходила к соседям на нижних этажах, расспрашивала, но никто ничего не видел и не слышал. Звонила в милицию, но там попросили прийти в отдел и написать заявление.

Я сказал, что выясню, где вообще продаются запчасти, узнаю цены. Ну и можно сходить заявить о краже.

Так и сделали; я подождал на кухне, пока Настя переоденется, и мы вышли во двор.

— Хорошо хоть ровно стоит, — сказала она, взглянув на машину. — Поставили на кирпичи, досточки.

— Да, заботливые люди.

На секунду она улыбнулась, но сразу нахмурилась и резко выругалась:

— Ушлепки они конченые.

— Конченые ушлепки, согласен. Слушай, а где ты раньше ставила машину? Здесь же, во дворе?

— Нет, я вообще не ездила. Отдавала подруге, она живет на Петроградской, у них там гараж.

— Понятно.

Мы прошли арку и пошагали по проспекту Стачек.

— Сколько они могут стоить, колеса эти?

— Сложно сказать, — неуверенно ответил я. — Наверное, трехзначную сумму.

— Блин, да уж наверное. Слушай, а вообще, есть смысл идти в милицию? Они смогут найти? Будут искать?

— Это их работа, наверное будут. Но не знаю, смогут ли найти.

Она вдруг охнула и замедлила шаг.

— А может правда, зачем идти? Вдруг там эти сейчас, «оборотни в погонах»?

— Кажется, так станут говорить позже, — улыбнулся я. — Вообще в двухтысячных.

— Блин, да я вспомнила один жуткий фильм, «Груз-200», видел?

— Да, видел. Но вроде там события раньше.

— Нет, с чего ты взял? Как раз это время, нынешнее! Там постоянно песня «Плот», она же свежая, везде сейчас играет.

— Ладно. Я не думаю, что там одни оборотни, как ты говоришь. Но если хочешь, давай не пойдем. В этом тоже есть смысл; чтобы лишний раз не светиться. Автовладельцев сейчас мало.

— Вот именно! У меня и ленинградской прописки нет.

Она остановилась, я тоже.

— А че ты сразу не сказал? Что на фиг надо лишний раз светиться. Зачем мы вообще идем в милицию?

— Подать заявление, чтобы они нашли конченых ушлепков. И вернули тебе колеса.

— Нет, не пойдем.

Она решительно развернулась и зашагала в обратную сторону. Конечно, я пошел рядом с ней.

— Ладно, зато прогулялись. Хороший день. Тут недалеко был авторынок, может, есть уже сейчас, — сказал я. — Туда и поеду. И вообще, буду узнавать, где взять колеса, сколько стоят.

— Да, узнай, пожалуйста. Позвонишь потом.

После этого она пошла домой, а я отправился на поиски.

Никаких авторынков в Автово и на Энергетиков не нашел. Ни в каких магазинах шин и тем более дисков не было.

На станции техобслуживания ВАЗ выяснилось, что для покупки любых запчастей нужно записываться в очередь, и потом ждать, месяцами или годами.

И вообще не понял, как здесь работает «черный» рынок, как продают и покупают машины. Короче, потратил на бесполезные поиски и выяснения целый день, ничего толком не узнал.

Время идет, а что делать — непонятно. Разве что дать объявление, или развесить по городу: продается ВАЗ-2108 без колес… Но это еще хуже, чем ходить в милицию, если всерьез придерживаться линии «не светиться».

Похоже, оставаться в Питере смысла нет. Нужно ехать в Москву, подключать Васю, другие знакомства, пытаться что-то придумать. К тому же нужно одалживать, искать деньги для Ромы.

Так что я еще раз съездил к Насте, оставил ей сто рублей на жизнь. Она не стала отказываться, поблагодарила. Сказал ей, что все решу, скоро вернусь, не переживай.

Ну и сразу отправился на вокзал. На единственный дневной поезд не успел, сел на вечерний.

И перед сном думал о сложившейся ситуации. Прошло больше года, как живу этой новой жизнью; столько всего произошло, вроде чего-то добился. Но вот все опять вернулось на прошлогодний уровень, даже хуже.

Оплачу квартиру, оставшуюся сотню одолжу Роме — и все, у меня опять полный ноль. Фотосалона больше нет, никакой другой работы нет, деньги брать неоткуда. Разве что продать фотоаппарат «Зенит».

Даже если найду колеса для «восьмерки» — на какие деньги их покупать? Даже если наскребу что-то для Ромы, одолжу у Васи — не факт, что этого хватит, что реально ему поможет.

Миссию выполнил, но потом сам хотел влезть в ход истории. И Настя говорит, что «второй попытки не допустят», еще отнимут какие-то привилегии. Да и пошли они на хрен, со своими угрозами и привилегиями, ничего от них не нужно. Буду жить как живу, выброшу все это из головы.

Но что же делать дальше, как решать текущие проблемы, и на что жить? Опять надо подниматься с нуля, точнее даже с минуса. Только вот суммы теперь нужны огромные.

***

Утром я прибыл в столицу, вернулся в свою квартиру.

Вася сказал, что сможет встретиться после обеда, поэтому я занялся уборкой, стиркой, пытался отвлечь себя от мыслей.

И когда раздался телефонный звонок, у меня не было никаких ожиданий, ни хороших, ни плохих. Может, это Вася, переназначит встречу, подумал я. Поднял трубку и сказал:

— Алло.

— Привет, Саша! — услышал я знакомый голос, и вздрогнул. — Тогда ведь обещал позвонить. И вот наконец застал.

— Митя?! Откуда ты звонишь?

— Из автомата.

— Ты в Москве?

— Да! — весело ответил он. — Уже давно здесь, две недели.

— Я думал, ты в Индии. Что останешься там навсегда.

— Ну ее на фиг. Не понравилось. Еле дотерпел до конца, вернулся со всеми. Ты-то как живешь? Как дела?

— Так, по-разному… Сейчас не очень, если честно.

— А что случилось?

— Да всякие денежные проблемы.

— Денежные? А ты приходи к нам! — неожиданно предложил Митя.

— Куда к вам? В сознание Кришны?

— Нет, — засмеялся он. — Приезжай на «Рижскую»! Помнишь, где однажды встретились?

Конечно, я помнил ту встречу, тот рынок. И то, чем там занимался Митя со своим братом.

— Помню. Ты, значит, туда вернулся?

— Ага! Приезжай прямо сейчас, рабочий день уже идет, — опять засмеялся он. — Все расскажу. Может, решишь свои денежные проблемы. И вообще, надо встретиться.

— Ладно. Жди у метро через сорок минут.

— Давай!

Я положил трубку и пошел одеваться.

Рад был слышать Митю, его веселый голос. Удивительно и смешно, думать о его стремительных метаморфозах. То он тихий и улетевший кришнаит, то поседевший и с почерневшим взглядом мститель, то жизнерадостный катала, приглашающий к себе на рынок.

И еще во мне зародилась какая-то надежда. Смутная и очень противоречивая, но надежда на некое решение, выход из тупиковой ситуации.

А всякие мысли о нарушении закона лучше просто гнать прочь. Да, я знаю, что он сделал этим летом. И понимаю, куда приглашает сейчас. Ну и что? Это не мешает мне шагать к метро, в светлом и приподнятом настроении.