Хрупкая девушка

Боль была её последним якорем в реальности. Боль сломанных рёбер, разорванных связок, чакры, выгоревшей до самого дна. Она чувствовала, как Кагу побеждают где-то там, наверху, в свете, и это последнее осознание было горше любой физической муки.

А потом не стало и боли. Был только белый, беззвучный вихрь, засасывающий сознание в воронку. Техника пространства? — мелькнула запоздалая мысль. Нет. Это что-то глубже.

Она упала на мягкий, влажный мох. Воздух ударил в лёгкие — не привычной пылью и пеплом Конохи после битвы, а ошеломляющей свежестью, густой смесью хвои, влажной земли и… цветов. Такого чистого воздуха не было со времён её детства.

Сакура застонала, пытаясь подняться на локти. Перед глазами плыло. Она сфокусировалась. Лес. Дремучий, первозданный, какой уже не существовал в её время. И силуэт.

Он стоял, прислонившись к сосне, всего в десяти шагах. Высокий, в пластинчатых доспехах с веером Учиха, с неправдоподобно пышными чёрными волосами, ниспадающими на плечи. Он смотрел не на неё, а куда-то вдаль, будто прислушиваясь, профиль его был резок и прекрасен, как лезвие клинка.

И сердце Сакуры остановилось. Она знала этот профиль. Видела его в архивах, на барельефах, в кошмарах, рассказанных Хаширамой. Моложе. Без рингана. Но он.

Мадара.

Волна ярости, горячая и слепая, смыла все осторожность, всю боль, весь шок. Это он. Корень всего зла. Причина смерти Джирайи, Нежи, причину бесконечной боли Наруто, причина войны, в которой погибли тысячи. Он был здесь. Живой. Дышащий.

Она не помнила, как вскочила. Чакра, казалось бы, истощённая, ответила на призыв чистым адреналином ненависти. Её кулаки засветились розовым свирепым светом. Крик вырвался из её горла — хриплый, нечеловеческий, полный всей накопленной за годы войны боли.

«УЧИХАААА!»

Она рванулась вперёд. Удар, способный раскрошить скалу, был направлен прямо в его спину. В её помутнённом сознании была только одна мысль: стереть его. Стереть сейчас, здесь, до того как он совершит всё то, что совершит.

Он повернулся.

Не отпрыгнул. Не защитился. Просто повернулся, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Его движение было обманчиво плавным. Он шагнул навстречу её бешеному заряду.

Его рука — быстрая, как взмах крыла ястреба, — метнулась вперёд. Не для удара. Для захвата. Пальцы с титанической силой сомкнулись на её запястье, гася чакру одним сокрушительным давлением на определённые точки. Второй рукой он поймал её другое запястье. Искусный, молниеносный бросок — и её собственная инерция обратилась против неё. Спиной она врезалась в ствол сосны, воздух вырвался из лёгких со стоном. Его тело прижало её, обездвижив полностью. Его лицо было так близко, что она видела каждый ресок на его холодных, чёрных глазах, в которых плескалось не гнев, а… ледяное, безразличное любопытство.

«Интересно, — произнёс он, и его голос был низким, бархатным, без единой ноты напряжения. — Откуда щенок знает моё имя? И откуда такая… личная ненависть?»

Его дыхание касалось её губ. От него пахло дымом, железом и дикой хвоей. Унижение жгло её сильнее любого огненного джютсу. Она была лучшим медиком мира, героем войны, и он скрутил её, как ребёнка, даже не применив техник.

«Убью… — прошипела она, пытаясь вырваться. Её мышцы напряглись до предела, но его хватка была абсолютной. — Я убью тебя…»

«Очевидно, что нет, — он наклонил голову, изучая её лицо, её розовые волосы, её яростные изумрудные глаза. — Твоя техника… грубая, но мощная. Чакра… странная. Пахнешь пеплом и лекарствами. Кто ты?»

Она плюнула ему в лицо.

Слюна с кровью попала на его скулу. Он не моргнул. Медленно, почти с интересом, он провёл большим пальцем по щеке, стирая её.

«Гордость, — констатировал он, и в его глазах вспыхнул первый за всё время разговор искорка настоящего интереса, холодного и остроконечного, как шило. — В твоём положении — это либо глупость, либо невероятная сила духа. Посмотрим, что это на самом деле».

Он отступил на шаг, ослабив хватку, но не отпуская. Его взгляд скользнул по её странной, не похожей на кимоно или доспехи шиноби, одежде.

«Ты — моя добыча, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Диковинка. Загадка. И, судя по твоему знанию меня и твоей силе… ценная. Ты расскажешь мне всё. О том, кто ты. Откуда знаешь меня. И что означает этот пепел на твоей чакре».

Он рванул её за собой, и её ноги, подкошенные и слабые, поплелись следом. Она оглянулась на лес, на этот не принадлежащий ей мир. Время сломалось. Она была в прошлом. В плену у дьявола.

И в тот миг, глядя в его непроницаемую спину, Сакура Харуно поняла две вещи. Первое: она не умрёт сегодня. Второе: предстоящее будет хуже смерти.

Он привёл её не в деревню, даже не в укреплённый лагерь. Это была пещера, искусно расширенная и обустроенная. Пол застелен шкурами, в нишах горели масляные лампы, пахло дымом, чернилами и той же холодной, отстранённой силой, что исходила от него самого.

Мадара бросил её на грубую, но чистую шкуру в углу.

«Это твоё место. Попытка бегства будет караться. Ложь — тоже. Голод, жажда, боль — твои спутники, пока я не получу правду».

Первые дни были адом унижения. Он не бил её. Не пытал в классическом понимании. Он просто… демонстрировал абсолютную власть. Кормил только тогда, когда считал нужным. Воду давал по чашке. Он приковывал её чакру странными печатями собственного изобретения, которые не блокировали её полностью, но делали любую попытку собрать силу мучительной, как разряд тока по нервам. Он заставлял её часами неподвижно сидеть, наблюдая, как он тренируется, читает свитки или просто молча смотрит на огонь. Он ломал её не телом, а ожиданием, неопределённостью, абсолютным контролем над её базовыми потребностями.

Он задавал вопросы. Лаконичные, точные.

«Кто твой клан?»

«Почему в твоей технике нет печатей?»

«Что такое «Коноха»?»

Она молчала. Сжимала зубы до хруста, глотая воду и крошки еды, которые он бросал ей, как собаке. Её гордость была её последним бастионом.

Перелом наступил на пятый день. Он вернулся с охоты, с тушкой оленя. Без слов бросил к её ногам окровавленный охотничий нож и тушку.

«Разделывай. Готовь. Если не умеешь — останешься голодной. Я не слуга, чтобы кормить тебя».

Сакура смотрела на нож. Оружие. В его руках — смерть. В её — инструмент выживания. Её медицинский ум автоматически оценил тушку, нашёл суставы, места разрезов. Голод скрутил желудок спазмом. Она посмотрела на него. Он сидел у огня, чистя свой сюрикен, полностью игнорируя её.

Ненависть кипела в ней. Но под ней был холодный, ясный расчёт. Чтобы убить демона, нужно выжить. Чтобы выжить, нужно есть. Чтобы есть… нужно смириться.

Она взяла нож. Рука дрожала от слабости и ярости. Она сделала первый разрез — неловкий, рваный. Потом второй. Третий. Работая, она представляла, что режет не оленя, а его. Слёзы злости катились по щекам, но она не издала ни звука. Она разделала тушу с той же клинической точностью, с какой проводила операции. Неидеально, но эффективно.

Когда запах жареного мяса наполнил пещеру, он подошёл, взял лучший кусок, и, прежде чем съесть, кивнул — едва заметно.

«Умение приспосабливаться. Уже лучше, чем просто гордость».

Это было хуже любого оскорбления. Он видел её унижение и называл это прогрессом.

Он начал менять тактику. Теперь он приносил ей свитки — элементарные, по его мнению, трактаты по чакре, истории кланов, карты местности. Иногда с ошибками. Иногда с явными провокациями.

«Прочти. Если есть вопросы — можешь задать. Если заметишь ложь — получишь двойную порцию еды».

Это была ловушка. И она в неё попала. Её аналитический ум, её голод к знаниям не могли устоять. Сначала она просто искала ошибки, чтобы получить чуть больше пищи. Потом — не выдержала и задала вопрос об одном из принципов управления чакрой, трактуемом в свитке слишком примитивно.

Он ответил. Не просто ответил, а развернул целую лекцию, показывая принцип на практике, его голос терял оттенок холодности, приобретая отстранённую, но страстную интеллектуальную жажду. Он был гением. И он, к её ужасу, был прекрасным, пусть и безжалостным, учителем.

Они стали разговаривать. Сначала только о технике. Потом — о природе силы, о войне, о мире. Он вытягивал из неё мнения, ловил на противоречиях, разбивал её идеализм о каменную логику своей реальности — реальности вечной вражды, где дети умирают раньше, чем узнают значение слова «мир».

Он называл её «Цветком» — за волосы и за упрямство, с которым она цеплялась за жизнь. Иногда — «Медиком», когда она невольно поправляла его в вопросах анатомии или ядов.

А однажды, когда она, измождённая и в лихорадке от плохой воды, всё же нашла в себе силы правильно диагностировать у него начинающееся заражение от раны, которую он проигнорировал, и указала на нужную траву, он посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом.

«Зачем? — спросил он. — Я твой тюремщик. Ты должна желать моей смерти».

«Ты мой пациент, — выдохнула она в полубреду, повторяя свою глупую, несокрушимую клятву. — И мой источник воды. Если ты умрёшь, я следую».

Он рассмеялся. Коротко, сухо, впервые. На следующий день у её ложа стоял кувшин с чистой водой и настоя трав от лихорадки.

Прошло несколько недель. Их отношения были минным полем. Он никогда не касался её с похотливой целью — его интерес казался иным, более глубоким и страшным. Он хотел обладать не её телом, а её волей, её знанием, её самой сутью. Он хотел сломать её дух и перековать по своему образцу, доказав, что её идеалы — лишь наивная детская сказка.

Но в его тирании была странная… честность. Он не лгал. Не играл в доброту. Его правила были чёткими, его наказания — суровыми, но предсказуемыми. В этом аду была своять чудовищная справедливость.

И он уважал её силу. Не физическую — ту он превосходил на порядки. А силу духа. Каждый день, когда она не сломалась, был маленькой победой, которую он, казалось, молчаливо признавал.

Однажды ночью, когда буря бушевала снаружи, а огонь в пещере трещал, он сказал, не глядя на неё:

«Ты из будущего, Цветок. Или из мира, где знают обо мне. Знают то, чего ещё не было».

У неё перехватило дыхание. Она молчала.

«Пепел на твоей чакре — это пепел большой войны. Очень большой. Ты сражалась. Ты ненавидишь меня не как абстрактного врага кланов, а лично. Значит, в том будущем я совершил что-то… грандиозное. И ты пытаешься это предотвратить».

Его логика была неумолима. Она чувствовала, как стены её последней крепости рушатся.

«Что бы ты ни задумала, — продолжал он, и его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, — у тебя ничего не выйдет. Ты здесь, со мной. И это место — единственное, что имеет для тебя значение теперь. Этот огонь. Эта пещера. Мои правила. Всё остальное — сон».

Он подошёл, встал над ней. Его тень накрыла её с головой. В его глазах горел не голод плоти, а нечто более пугающее — голод обладания чужой судьбой.

«Ты моя, Цветок. Не как рабыня. Как проект. Как доказательство. Я научу тебя видеть мир таким, какой он есть. И тогда, когда ты примешь эту истину, ты сама расскажешь мне всё о том будущем, которое пришло, чтобы остановить меня. Это будет твоей добровольной капитуляцией».

Сакура задрожала. Не от страха. От яростного, безнадёжного вызова. Она подняла голову и встретилась с его взглядом.

«Я никогда не сломаюсь, Учиха».

Он наклонился, и его пальцы, холодные и сильные, коснулись её подбородка, заставив держать голову выше.

«В этом и есть вся прелесть игры, — прошептал он. — Я знаю».

Буря выла снаружи, а внутри пещеры завязалась другая, тихая и страшная война. Война за душу. И Сакура понимала, что каждое прожитое мгновение здесь, в его плену, меняет её, стирая границы между ненавистью и болезненным пониманием, между пленником и единственным значимым существом в этом искажённом мире.

Её миссия — изменить прошлое. Его цель — сломать её будущее. Исход этой битвы был неизвестен. Но одно она знала точно: из этой пещеры выйдет не та Сакура, что в неё вошла. Выживет ли в ней что-то человеческое — теперь самый главный вопрос.