Хрусталь в серебре

Я не склонна опоэтизировать бандитов, и сериалы о них, которыми наводнено телевидение, смотрю редко. Нет, можно, конечно, в субботу-воскресенье, когда все дела переделаны, усесться в любимое старое кресло, со стаканом вина, приготовившись с удовольствием – к отдыху, к долгому ничегонеделанию, и развлечению экранной историей.
А нынче просто выдался такой день, что я сильно устала. На работе навалилась тысяча дел сразу, да Аська душу вытянула со своими экзаменами. У них же теперь нет обязательных дисциплин, как в наше время, можно выбирать – что сдавать, что нет.
- Мам, ну посоветуй, мне выбрать - географию или английский? Географичка так интересно рассказывает... А наша классная Грымза говорит: «Сравнили меня, бедную англичанку, с женой бандита. Она во всех странах побывала, а я вечно на огороде, попой вверх - на грядках» А если я географию выберу, ты мне билеты распечатаешь?
- Ладно..., - со вздохом говорю я, потому что знаю – это только начало.
Распечатать билеты мне нетрудно, но Аська воспринимает мать, как костыль на все случаи жизни. И английские тексты у нее самой не переводятся, и термины по биологии не выговариваются, и... Словом, к вечеру, не знаю, как у нее, а у меня уже – мозги заплетаются в косичку.
Я иду в кухню, и достаю из шкафчика припрятанную коробку с красным вином. Оно льется в бокал, застывая на несколько мгновений розовой, прозрачно-карамельной струйкой. Хоть немного бы посидеть в тишине... По телевизору начинается сериал про Мишку-Япончика. Какое-то время я почти не приглядываюсь к тому, что делается на экране. Но вдруг, будто волна ударила под колени, и не удержаться уже в осознании себя - здесь.
-Крутится, вертится, шар голубой,
Крутится, вертится над головой....
А-а-а... А-а-а.... А-а-а-а-а-а.....
Напевы голоса – и впрямь накатываются как волны, и я бегу вдоль берега легкими ногами десятилетней девочки, которая еще ничего не несет на плечах своих, кроме крылышек белого платья. Было у меня такое платье – белое, шелковое. Нежный шелк, как кожа, и розы на нем, и оборки. Плещутся на бегу. И легкие следы мои затопляют и смывают волны.

Я помню Одессу. Немного совсем, но помню. Меня возили туда маленькой, надеясь, что море подарит мне здоровье. А поскольку болела я часто и сильно, то не здоровье даже, а самою жизнь.
Прямо на вокзале нас с мамой подхватила тетка:
- Квартира у моря нужна?
И увезла на трамвае куда-то в тьму-таракань, где кончался город, и были только деревенские домики. Как я узнала позже, место это называлось. «Шестнадцатая станция Большого Фонтана».
Не только о квартире, о комнате не шла речь – нам показали проходной закуток, где стояли - старинная, с металлическими шишечками кровать и этажерка темного дерева, набитая истрепанными книгами. Третьим действующим лицом был ковер, на котором в шатре, среди цветов, возлежала в неге красавица. И турок смотрел на неё хищными – даже на ковровой шерсти видно было это – глазами. Картина на ковре, и книги, и море. Что еще нужно для счастья?
К морю нужно было идти переулком, который назывался «Хрустальный». Ничего не было в переулке этом, кроме пыли под ногами и зелени ветвей над головой – ни родника, ни ручейка, но он поил одним своим названием.
К морю вела крутая лестница - ступенек в полтораста. Нас провожала рыжая хозяйская собака, Тобик. Короткими своими ножками он преодолевал лестницу – вниз, потом – вверх. И, не любя плавать, но, тревожась за нас, идущих в воду, он, перепрыгивал с камня на камень, заходил все дальше в море, и на последнем каменном островке, тихо повизгивая, ждал нас.
...Это чувство свободы и легкости, память полета - на всю жизнь. Лежишь ли на упругости сине-зеленых волн, когда качает тебя – все море! Ты - на его руках, а над головою – во всю ширь – еще один океан – воздушный. И холодно мокрым волосам, и вновь плавно подымает тебя море. Ничего, кроме моря, неба и тебя – нет.
И еще, когда бежишь по берегу, по краю воды... Пустой утренний пляж, и мама: «Ирочка, еще купаться нельзя, еще холодно». Море, отдохнувшее за ночь от тысяч тел людских, погружавшихся в него вчера – отдохнувшее это море, как слеза прозрачно.
Мне не разрешают - плыть, но разрешают - бежать. И пока мама сидит на скамейке, уткнувшись в журнал - я бегу... Этой жажды бега, какая была в детском теле, именно жажды, когда бег необходим не меньше, чем пересохшему рту – вода, я с тех пор не помню. Сорваться с места в бег, и - пока не кончатся силы... А ноги так легки, что, кажется, и следов на песке не оставляют....

Нам не пришлось увидеть, как «фонтан черемухой покрылся». Стоял жаркий август.
Помню Привоз. Мама покупала здесь бычков – квартирная хозяйка научила её удивительно вкусно жарить их, обмакивая в разболтанное яйцо. Получалась рыба: то ли в омлете, то ли в лепешке. Хрустящая корочка... Бледные, сахаристые на разломе помидоры... Крупная соль...
- Дочка, ты тут оживаешь, - говорила мама, - А дома и двух ложек супа не могла проглотить...
Она пододвигала мне тарелку, и лишь годы спустя я узнала, что денег в ту пору в семье было в обрез, и мама, стремясь накормить меня, почти голодала – сама.
Но ярче всего остались в памяти – раковины, которыми на Привозе торговали у входа. Привезенные, из жарких стран – огромные, невиданной формы и изгибов, с шипами. Розовые, голубые, перламутровые... Даже не верилось, что кто-то может ими обладать, держать их, осторожно проводить по шипам пальцем. На них довольно было смотреть, потому что это была - живая сказка, сокровища из «Русалочки» Андерсена.
Моя подруга говорила о своем псе: «Я завидую ему до ненависти – только гулять, есть и спать. Такая жизнь....». А я тогда до ненависти завидовала тем, кто навсегда поселился в Одессе. В краю, где жарят каштаны и бычков. Где оживвают сказки, и дышишь свободой.

Море... какое было счастье плыть по солнечной дорожке, пока берег не начнет таять за спиной, и под тобою – только упругость волн, и ветер насквозь продувает волосы – мокрые и соленые. Это ощущение свободы осталось со мною на всю жизнь, жилкой, бьющейся возле сердца. Тающей скрипичной нотой, вызывающей слезы на глазах.
Лютой мечтою, которой после детства суждено сбыться – только в раю?
Но сейчас, когда уже давно кончился фильм, и экран темен и мертв – звучит не умолкая во мне распев нежных женских голосов – о голубом шаре, и ноги чувствуют прохладу песка, и легкую пену заплескивающих их волн.

Валька

Конец декабря. Вечер опускается в ночь.
Я лежу на широкой своей постели, раскинув руки, как будто кружилась, и упала навзничь. Окно не задернуто шторами, и я смотрю, как волнами, сменяющими друг друга – высотою до неба – накатывает метель, мелким, искрящимся в свете фонаря - снегом.
Я укрыта старым мягким пледом. Таким невесомым, что я не чувствую его, и кажется – обнимают меня крылья ангела.
А тогда была весна. Точно, весна... Я помню, что очередную пневмонию меня угораздило схватить в мае.
Мне было двенадцать лет. Стационар был мне домом вторым, но отнюдь не родным – я его ненавидела. Он означал разлуку надолго - с домом, близкими, со всей моей привычной жизнью. Особенно тяжело было в боксах, где полагалось отлежать первую неделю. За это время должно было выясниться – насколько болезнь тяжела, не заразна ли?... А в моем случае еще - не откинусь ли я на тот свет? Слишком слабая, а в груди – чистые джунгли, будто поселились там неведомые звери – и стонут, и свистят, и храпят, и хрипят – как этого задохлика женского рода еще ноги носят!
До сих пор удивляюсь, что никому и в голову не приходило организовать досуг детей, недели на три заключенных в больницу. Медсестра с таблетками и уколами, хождение на процедуры и в столовую – вот и все, чем был заполнен день.
Самый щемящий момент, когда приходят родные. Тогда нас вызывают в холл. Холл – в моем детском сознании - от слова «холод». Сквозняками здесь тянуло, как от парадного хода, так и от чёрного. Мама поспешно накидывала мне на плечи пуховый платок, усаживала рядом с собою на стул, и доставала из сумки очередную банку с едой.
- Чтоб все до последнего кусочка скушала – а то на операцию положат, легкое отнимут...
Кого-то в детстве пугают бабаем, кого-то милицией. Меня – операцией. У кого какая пугалка, а у меня была - эта.
Я давилась курицей, и, глотая последний кусок, с облегчением уточняла:
– Теперь не отнимут?
А картошка еще горячая, бабушка жарила... И перед глазами наша маленькая кухня, чугунная сковородка, на которой ничего не пригорает, и уют этого часа - дома, когда вот-вот будет подан чай. У каждого своя чашка: у дедушки с темно-синей полоской поверху, у бабушки и мамы – с цветами, у меня – с медвежонком... Стоит теперь сиротливо та чашка...
Я жмусь к маме, обнимаю ее, закрываю глаза... Родной запах. Только ни о чем не думать, прижаться, будто я дома. И слезным спазмом перехватывает горло, когда мама начинает собираться: «Ирочка, мне уже пора».
Но сначала надо уйти мне! Мама посмотрит, как я закрою за собой дверь – тяжелую, белую, с матовым стеклом. Хлопнула. За дверью полутемный коридор – одна лампа освещает его – тусклая, под самым потолком. И сестра за столиком, чем-то, как всегда занятая. Ей – в отличие от мамы – почти нет до меня дела. И запах больницы – чужой и враждебный. Потому что – разлука и боль.
А по правую руку - двери в боксы. Несколько стеклянных клеток и перед каждой закуток, где стоит еще одна кровать. Отлежать здесь неделю – тоска египетская. Одни крашеные желтой краской стены, три раза в день медсестра с горстью таблеток и стаканчиком воды. Даже окна нет. Только по маминым часам, которые она мне оставила, и поймешь – день на улице, или ночь. В стеклянных клетках ходят мамы, баюкают своих грудничков. Грудничкам хорошо. С мамой все можно выдержать, даже уколы. А такие, как я – уже считаются большими. Нас положено класть одних, без мам.

Но именно там, в закутке, в первый, самый тоскливый вечер, когда я уже готовилась прореветь в подушку несколько часов напролет, я и познакомилась с Валькой.
Когда медсестра открыла двери в стеклянную клетку напротив меня, я увидела, что там – не женщина с ребенком, а мальчишка, мой ровесник. Он лежал на спине, на двух подушках (а у меня была одна). В левую руку его была воткнута игла капельницы. Это была первая виденная мною в жизни капельница, наверняка она имелась в больнице в единственном числе, и ставилась совсем уже умирающим.
Другой рукою мальчишка рисовал что-то в блокноте. Я была робким ребенком. Но что делать здесь, как не разговаривать, как не поддерживать друг друга? Я постояла в дверях, некоторое время, наблюдая за мальчишкой. Потом негромко сказала:
- Привет.
Он поднял глаза:
- Привет!
Голос доброжелательный. Можно продолжать разговор. Впрочем, мальчишка сделал это сам.
- Садись, - сказал он, кивая на стул, стоящий у его постели.
Я вошла к нему – тощее дитя в пижаме. Вряд ли я могла в то время кому-то понравиться – словами подруги – «как женщина». Синяки под глазами у меня были такими, что панда позавидует. Синие перья жар-птицы на пижаме - были самыми красивыми во мне.
- Тебе удобно так рисовать? – спросила я, кивая на капельницу.
- А я попросил воткнуть мне иголку в левую руку, - ответил он, ничуть не удивляясь.
Я села рядом и посмотрела в его блокнот. Сейчас мне трудно передать то, первое ощущение. Неправдоподобно яркая картинка. Мы все тогда рисовали дешевыми карандашами. Или красками – несколько твердых, разноцветных кружочков прилеплено к картонке.
А у Вальки были фломастеры - целая большая коробка, невозможный дефицит. Но что он делал ими! Я любила бусы из чешского стекла. Обычные – они всегда одинаковы, полюбуешься, и все. А бусы из чешского стекла – они переливаются, тысячу раз меняясь под каждым бликом света. Вот так же, тысячью цветов, брызгами фейерверка, светились, искрились и переливались Валькины рисунки. Это было неважно, что он рисовал. Дождь, осень, море – что угодно....
Это было то мгновение, которое – остановись, потому что прекраснее тебя нету! Сиреневое небо, и веселые брызги дождя - до небес. Или вот... Разлетелись по черному небу осенние листья - золотые, алые, зеленые и даже синие. Дробилась и плыла золотая от фонарного света – залитая дождем дорожка, вела – в сказку? Не мог этот сияющий путь привести в будни...
Кружили и пьянили с первого взгляда Валькины картины, вбирали в себя, и трудно было вернуться обратно.
Он вырвал листок из блокнота и протянул мне:
- На
Все волшебство осенней ночи – мне. И я даже ночью, когда лился слабый свет из коридора – доставала листок и смотрела. Дерзкое веселье картинки, пьянило меня.
Эти листки с Валькиными рисунками... Я сейчас мысленно держу их в руках, перебираю и помню даже, где был надорванный край... Мне всегда хотелось уйти в тот мир. Дать Вальке руку и уйти вслед за ним. В мир, где все дробилось, искрилось, и было омыто светлыми красками его души...

Валькино тумбочное хозяйство было иным, чем у меня – веселее, что ли. У меня – туалетные принадлежности, очередная книжка, печенье.... А у него, не считая фломастеров, карандашей и альбомов – всегда хранилось что-то удивительное.
Вечером он доставал свои сокровища и мы их рассматривали. Помню стерео открытку. «Бегущая по волнам». Она объемная – и можно прикоснуться к тонкой фигурке девушки, точно отлитой из золота, стоящей на краю лодки, и к веслам, и белой пене на зеленоватой воде, и к завороженному – Гарвею.
Или ручка, с прозрачным концом, где плавала золотая рыбка.
- Давай загадаем, чтобы мы быстрее вышли отсюда, - почти серьезно просила я Вальку.
Но рыбка двигалась - спокойная, медлительная, равнодушная – наши беды не беспокоили ее в крошечном аквариуме.
Был у Вальки и снежный шар. В нем среди сугробов стоял маленький домик с горящими окнами. Встряхнешь шар – и летит буран из снежинок.
- А ты замечала – каким удивительным становится ночное небо, когда идет снег? – спрашивал Валька, - В городе оно светится красным, тревожным цветом. И полет снежинок - как сама бесконечность. Закинешь голову, смотришь – и уже на ногах устоять трудно, кажется, что летишь вместе с ними.
Я размышляла: откуда у Вальки эти сказочные вещицы? Потом точно узнала, что у него самого ничего нет – что их дом нищ и гол. И только одна балерина… скульптурка... стоит на трельяже, отражается в зеркале. Это все, что было у Валькиной матери не-насущно необходимого.
Все это Вальке приносил Митя, считая, что талантливую душу надо кормить волшебством. Она отдаст сторицей.

Митя

Прильнул к стеклу мальчишка – немного постарше нас, смуглый, с лицом веселым. Интересный цвет кожи – я бы никогда не смогла почувствовать в мальчишке цыгана, или, допустим, выходца с Кавказа. Тонкими, изящными, были его черты. Но черные глаза, но волосы оттенка вороного крыла...
- Эй, шкет, кончай ежиком работать.
Валька махнул рукой – как самому близкому своему:
- Подожди немного...
И показал глазами, что в капельнице осталось лекарства чуть-чуть - и надо скрыться: сейчас придет медсестра. Мальчишка кивнул и исчез.
- Это кто? – спросила я.
- Митька.
Но вот система убрана. Освободившись от иглы, Валька повернулся и приподнялся. Движение это далось ему непросто – он уцепился за решетку кровати. И тихо свистнул. Через несколько мгновений, Митя бесшумно открыл балконную дверь, и вот он уже сидит в ногах Валькиной постели. Вынимает из-за пазухи большие красные яблоки: одно Вальке, другое на ладони протягивает мне. Еще теплое от его груди.
И тревожный вопрос - другу:
- Ну, как ты?
Валька пожал плечами и ответил спокойно.
-Я здесь надолго...
- К морю бы тебя повезти, - брови Мити сдвинуты, обдумывает вопрос, - Я поговорю с мамой.
- Перестань...оклемаюсь.
- Весна на носу, а ты умудрился сюда загреметь... Опять шлялся со своими этюдами?
- Оклемаюсь, - повторил Валька, но дышал он тяжело.
- Может, лекарство какое надо? ...
- Ничего не надо. А тебя так запалят, в конце концов. Ты или поздно вечером приходи, или совсем на рассвете.

Вечером ко мне пришел дедушка. Он навещал меня чаще всех, потому что был легким на подъем. Очередные куриные котлеты в банке и вечная присказка:
- Ешь, а то лишишься легкого...
Нельзя было себе представить – обнять дедушку, и чтобы он погладил меня по голове. Относилась я к нему всегда с душевным трепетом.
Так что накануне я недополучила свою порцию ласки. И утром я выла от тоски. Натурально, тихонько подвывыла, прижавшись в коридоре к оконному стеклу, глядя туда, где за деревьями скрывался наш дом. Пахло подгоревшей кашей – скоро завтрак. А видела я плохо из-за слез. Тут Митя и появился. Открыл дверь черного хода. Будто услышал и пришел именно на мой плач.
- Чего воешь? – спросил он.
Я ответила честно:
- Домой хочу!
- Пошли, - сказал он просто.
- Как?
- Как-как... – он пожал плечами, - По улице. Дорогу знаешь?

Был шестой час утра. Мы шли по пустынным улицам. Это оказалось так легко – раз, и ты уже не больничная собственность. А до дому-то пять минут. С одной улицы свернуть, на другую подняться. И вот уже наш дом, утонувший в весенней зелени. Розовые стены, низкий деревянный забор, и целое море ландышей. Дедушка когда-то принес из леса несколько кустиков, разрослись... На черемухе цветы будто кружево... Майская зелень – изумрудная, райская.
– Все эти запоры и режимы - фигня, - сказал Митя, - Видишь, как просто? Не реви больше. Хоть каждое утро бегай к своим - чай пить. А теперь пойдем со мной, чего покажу.
Не заходя домой к нам, мы повернули, и медленно пошли обратно. Больница стояла у подножия горы, склоны которой покрыты сосновым лесом. Ослабленным детям полезно дышать воздухом, пахнущим хвоей.
Гора невысокая, подняться на нее – дело нескольких минут. Но вид оттуда – это я знала уже – открывался дивный.
- Пошли, залезем, - сказал Митя.
И мы стали взбираться на гору. Временами кашель настигал меня, но если я медлила, Митя протягивал руку, и заволакивал меня на очередной пригорок. Тропок тут не было, но высокие травы в росе. Столько росы, что можно купаться в ней. И запах... Пахло хвоей, и медом, и черемухой....
Мы стояли наверху и смотрели - на город, лежащий под нашими ногами, тонущий в зелени. На горы, кольцом огибающие его – так широко, вольно, неторопливо... На синюю ленту Волги – уже совсем вдали...
Мир, большой мир был вокруг меня. И теперь я понимала, что врачи и сестры, которые казались мне хозяевами жизни, и могли послать в пыточную – делать уколы, или глотать зонды... – вовсе не были моими хозяевами. Все будет хорошо, и я выздоровею, и вернусь сюда, и все это ждет меня. И будут медленно наливаться алым цветом ягоды земляники, и новые цветы расцветут. Надо только скорее, скорее возвращаться....
- Репина бы нашего сюда, - сказал Митя, но доброй была его улыбка. Он сидел на корточках и переживал, что Валька всего этого не видит, - Что-то в этот раз с нашим шкетом все серьезно.
Когда мы шли назад – спуск был очень крут и скользок от хвои. Я сорвалась, ойкнула, больно шлепнулась, и несколько метров ехала – по мягкой лесной подстилке из старых листьев, хвоинок и Бог знает чего еще. Митя, попытавшийся меня удержать, не устоял сам, и упал сверху.
- Мама! – пискнула я, внезапно придавленная его тяжестью.
На несколько мгновений спина Мити закрыла от меня здание больницы, я ткнулась в зеленую клетчатую рубашку, вдохнула запах, почувствовала тепло мальчишечьего тела. И ощутилось это – лаской. Той, которой мне не хватало.
Днем врачи сочли, что мне стало лучше. Видно я здорово откашлялась там, в лесу.
А Валька был так же слаб, пожалуй, даже еще слабее. Говорили уже про областную больницу. Врачи и сестры все чаще заходили к Вальке, все ласковее звучали их голоса, и все страшнее мне было.
В ту ночь мы долго не спали. И дежурная медсестра не мешала нам, не требовала погасить свет – наверное, потому, что сама то и дело заглядывала к Вальке. Он лежал, дышал тихо-тихо, и голос у него тоже был чуть слышный. А я держала тяжеленную книгу – «Дети капитана Гранта», которую дедушка – нонсенс – разрешил взять из домашней библиотеки. Я не столько читала, мне было жаль Вальку – тащить его через многословие автора – сколько переворачивала страницы, показывая ему картинки, и рассказывая.
- Видишь? Они перешли Кордильеры, а потом долго ехали через пампасы, изнемогали от жажды. И когда, наконец, добрались до реки, то зашли в нее прямо на конях и готовы были выпить всю эту воду – такую холодную и чистую. А ночью они легли спать в загоне для скота – он называется армада. И у них было немного альфафары, это такое сено.
- Альфафара, - повторил Валька пересохшими губами.
Волшебное, легкое на языке слово.
- А потом на них напали красные волки... Бесчисленное множество красных волков... Смотри...
Мы переворачивали страницы, и дошли уже до бури в Индийском океане. «Ветер дул со скоростью четырнадцати узлов секунду, – не умея уж тут пересказать, читала я, - Он бешено свистел в снастях. Металлические тросы звенели, словно струны, по которым ударил чей-то гигантский смычок. Блоки сталкивались друг с другом. Снасти с режущим свистом двигались по своим шероховатым желобам. Паруса оглушительно хлопали, как пушечные выстрелы. Чудовищные валы уже шли на приступ яхты, которая, как бы смеясь над ними, словно морская ласточка, взлетела на их пенившиеся гребни».
Валька слушал, закрыв глаза. И казалось мне, переживал то самое, что я утром в лесу. Только мне, чтобы ожить – требовалось прикоснуться к самой жизни, а Вальке хватало воображения.
Я ушла от него, когда он заснул. И снился мне в ту ночь корабль, и кругосветное путешествие, которое только начинается. А мир, который предстоит увидеть – будет так же чист и ярок, как Валькины рисунки.

Старость и молодость
Старый наш город, тогда он был молодым.
А как я из него рвалась – было время! Всю жизнь провести в этой дыре? За час можно обойти весь городок, каждое лицо в нем знакомо! Как можно его принимать всерьез, когда есть - Москва, Ленинград, и еще более дальний мир – Париж, Лондон….
И как теперь я проросла городом своим! Из любого странствия возвращаясь, ловлю родные названия улиц – таких тихих, почти безлюдных. Будто сбросила каблуки, надела старые тапочки и пошла, вглядываясь в эти лица знакомые – я дома… И больше никакая столица мне не нужна…
Валька жил в пятиэтажке. Трехкомнатная квартира, а детей четверо, мал мала меньше. Отец Вальки к тому времени уже умер. «Спился, как собака последняя» - говорила тетя Зоя. И я прислушивалась к этим словам, стараясь вообразить пьяную псину. Но я не могла представить безобразной собаки.
Валька никогда не говорил об отце плохо. Впрочем, он ни о ком плохо не говорил. А у тети Зои, не смотря на «собаку последнюю», много лет – в «зале», на красном ковре висели две большие парадные фотографии – ее и мужа.
Валька не похож ни на отца, ни на мать. У них очень простые лица. Черты крупные, грубоватые. Сына – болезни ли истончили?
Глядя на него, я иногда вспоминала цыпленка. Одно лето мы решили выращивать кур, купили несколько десятков цыплят. Все росли, а один – нет, так и оставаясь с виду почти новорожденным. В то время, как остальные сидели запертыми в курятнике, малыш выходил гулять через небольшую щель, куда не пролез бы никто другой. Он бродил меж наших ног, искал себе пропитание в траве. Был он самым доверчивым меж своих братьев и сестер. А потом исчез. Чья-то ловкая кошка виною?
Тетя Зоя работала уборщицей на заводе. В семье Валька был и за парня, и за старшую дочку, за няньку. Братья были на нем.
Валькина пятиэтажка: справа – автобусное кольцо, конец ниточки, связывающей наш город с другими. Но ниточка не одна – здесь же железная дорога, ветка - в столицу, дважды в день гудели поезда, сбавляя ход у маленькой станции.
Таким образом, Валька жил у самого шумного в нашем тихом городе перекрестка.
Он и сам был нашим перекрестком. Летними, каникулярными утрами к нему заходили то я, то Митя, чтобы отпросить его на целый день к себе.
Зайдя за Валькой утром, нужно было узнать – какие у него дела на сегодня? Полы помыть, за молоком сходить, приготовить обед… Чем быстрее мы все переделаем в четыре руки, тем скорее Валька сможет уйти со мной.
Я вспоминала, что врач говорил тете Зое:
- У вашего мальчика слабое здоровье, не нагружайте его сильно…
- А как я иначе их всех вытяну, доктор? Валёк же не один в семье, – повторяла она, - Нет у меня выхода, и у него тоже нет.
О том, что в доме имелось только самое насущное, я уже говорила. Помню, даже штор на окнах не было, верхние квадраты стекол были заклеены газетами.
Если вечером, когда тетя Зоя приходила с работы, мы сидели у Вальки, она звала нас «угоститься». Доставала из холодильника банку с молоком, наливала по стакану. И отрезала по горбушке от круглого, черного, горячего еще хлеба, который приносила с собой. Это было настолько вкусно, что мы и вправду ждали этого угощенья, как подарка.
И еще одна роскошь была у Вальки – черная кошка Муська с котенком. Помню, Валька достал из-под кровати крошечного – я даже не поверила, что бывают такие маленькие коты. Тоже черный, как мама, с белой звездочкой на лбу. Мяукающий почти беззвучно - бледно-розовым ротиком. Валька его единственного отстоял, чтобы не утопили, хотел подарить его мне.
А я предпочла Валькиному коту – Митину собаку. Но об этом позже.
Митя жил у леса – на горе, в доме, напоминающем теремок. И в мезонине у него была своя комната. Отца его я видела считанное число раз – ученый, энергетик, он все время был «в разъездах», как говорила мама Нина.
А ею я была очарована напрочь. Невысокая смуглая женщина редкостной красоты. За всю жизнь я едва ли видела двух-трех красавиц, со столь правильными чертами лиц. А глаза у нее были неожиданно синими.
Тетя Нина большую часть времени проводила дома. Она не работала, но и по улице не гуляла, и в гости не ходила. В теплую пору обихаживала сад. Здесь было много цветов – начиная с первых желтых крокусов, появлявшихся едва ли не из-под снега – и заканчивая хризантемами, на которые уже летели снежинки, а они все цвели догорающими сиреневым костром.
Бабушка моя, тоже «цветочница», несколько раз брала у тети Нины луковицы тюльпанов и черенки роз, делясь с ней, в свою очередь, белыми и малиновыми пионами и крупными садовыми ромашками. Летом оба наши сада благоухали, вызывая неодобрение и вместе с тем некую зависть «огородниц» - каждый сантиметр земли отдававших полезным культурам – преимущественно помидорам и огурцам, вытянувшимся на опрятной черноте грядок, как солдаты по стойке «смирно» возле своих креплений.

По субботам тетя Нина ходила на базар, и часто мы сопровождали ее.
Деревянные магазинчики и бараки теснились тут во множестве, окружая торговые ряды. Тетя Нина оглядывалась растерянно – у себя на Кавказе она привыкла покупать другое. Не было любимых ею пряностей, трав.
Овощи она выбирала иначе, чем моя мама, неизменно искавшая в сезон картошку «на рубль - три», то есть три килограмма за рубль. Тетя Нина брала то, что ей нравилось. Потом, вздохнув, шла в мясной лабаз – длинное, полутемное здание, пропахшее запахом смерти.
А я, покинув Митю с Валькой быть ее сопровождающими, сбегала в другую лавку, где на подсвеченных полках переливались длинными искрами хрустальные вазы, графины, бокалы. Грубые деревянные ступени, домик – избушка на курьих ножках, а внутри – такое… Я подолгу стояла там завороженно.
Домой тяжелую корзину несли мальчишки – Валька сменялся с Митей, а если корзину первым брал Митя, то он и не уступал ее, нес до самого дома – казалось, ему и нетрудно было.
Тетя Нина сразу принималась за «большую стряпню», достав из кухонных ящичков множество незнакомых мне приправ. А еще – айву, орехи, барбарис… Мисочки с невиданными соусами, в каждом - сто оттенков вкуса. Соусы-поэмы.
Тихо позванивали длинные серьги тети Нины. Заметив, как я люблю не только украшения, но и просто – красоту камней, стекла – пока еда «доходила», она вела меня в свою комнату, доставала шкатулку – вынимала бусы, серьги, кольца…. Рассказывала.
- Венецианские, - повторяла я, и слово это удивительно шло к легким, каким-то сухим бусам, где янтарные бочонки были оправлены в резное золото.
- А это – на, - сказала она, неожиданно подавая мне кольцо, прозрачный кристалл в серебряной оправе, - Это не просто так кольцо, это жизнь… Будешь глядеть на него когда-то…. Серебро будет темное, уставшее, хранящее много тайн. А ты будешь видеть все ясно, как сквозь хрусталь…
Если дома Валька мог получить от матери полотенцем по спине, если мне старшими многое запрещалось, то у Мити дома была совсем другая атмосфера. И мать смотрела на сына с уважением – мужчина.


От чуда до чуда
Нужно встать, и пойти за таблеткой – голова очень болит. В кухне, в навесном шкафчике - пожелтевшем от времени, единственном, оставшимся от гарнитура, стоит круглая железная коробка из-под печенья, в которой я храню лекарства. Я достаю «найз». Здесь же – крымское красное вино в коробке, и стакан. Это слабое вино, его можно пить стаканами. Уголок коробки едва отрезан, и вино льется прозрачной карамельной струйкой. Возвращаюсь и ложусь навзничь, тону в мягкости подушек. Рука закинута за голову, я не шевелюсь, жду, чтобы стало легче. Стоит пошевелиться – и будто проваливаешься...
Митя... Когда он брал мое лицо в ладони, когда я подставляла ему лицо – это чувство, что летишь – в его руках...
Я знаю сопричастность к чуду. Думаю, чудеса дает Бог каждому в его жизни. Кого-то они будто поддержат под локоть в трудную минуту, и отпустят. И мои любимые строки у Ирины Ратушинской - об этом:
…Окно в морозе! Ни глазков, ни стен,
И ни решеток, и ни долгой боли —
Лишь синий свет на крохотном стекле,
Витой узор — чудесней не приснится!
Ясней взгляни — и расцветут смелей
Разбойничьи леса, костры и птицы!
И сколько раз бывали холода,
И сколько окон с той поры искрилось —
Но никогда уже не повторилось
Такое буйство радужного льда'
Да и за что бы это мне – сейчас
И чем бы этот праздник был заслужен.
Такой подарок может быть лишь раз,
А может быть - один лишь раз и нужен

А я всю жизнь жила – от чуда до чуда. Они были такими простыми – чудеса эти, но с несомненностью убедили меня, что есть тот мир… Не наш, но тот, который называют «тонким» - ради щемящей прелести которого стоит жить.
Первое чудо случилось зимой. Мне было года три. Вместе с дедушкой мы шли мимо Дворца культуры. Тогда были другие зимы – машин немного, и снег - белейший, сугробы – почти высотой в человеческий рост. А в тот день была еще и сильная метель, вихри снега завивались подобно фигурам, возникающим перед тобой - вдруг. И хотя я крепко держалась за дедушкину руку, один из таких вихрей – подхватил меня и пронес несколько шагов. Невозможно забыть ощущение, когда тебя подхватывает и несет – воздух. Кажется, еще миг - и сольешься с метелью, растворишься в ней.
Второй раз мне ладонь легла звезда. Она была величиною с мою детскую ладошку, о пяти лучах, яркого голубого цвета, сияющая, горячая. Был поздний вечер, я стояла на террасе и держала звезду. Так поздно меня выводили на улицу только, когда мне становилось плохо. Я постоянно болела, и спутниками лечения были тошнота и сердцебиение. Меня закутывали в бабушкину шаль, и сажали на террасе – дышать свежим воздухом. Тогда и опустилась ко мне звезда. С нею так хотелось поиграть! От нее было так тепло рукам, которые перед тем мерзли от сердечной слабости!
- Звездочке будет плохо тут, - сказала мама, - Ей надо жить в небе, ее нужно отпустить.
Дедушка взял звезду и отошел туда, где меньше деревьев, видно небо. Звезда поднялась с его рук легко – и медленно, плавно стала подниматься. Так взлетают воздушные шары. С дедушкой она не захотела остаться, а с моей ладони она ведь не улетала, потому что была - моя.
Я долго верила, что это – не сон.


Одна из самых дорогих вещей в доме – икона прабабушки, которой она бабушку мою когда-то благословила на брак. Икона пережила 30-ые годы, когда шла борьба с религией, дедушкин арест, бабушкины скитанья, войну, оккупацию. Она стояла на верхней полке в шкафу – скрытая от недобрых глаз, потому что среди многочисленных гостей, навещавших моих близких, хватало коммунистов и атеистов, открыто осуждавших и стыдивших бабушку - когда икона висела в красном углу - «за невежество». Все детство, засыпая, я слушала бабушкины молитвы перед открытой дверцей шкафа, перед образом Казанской.
Бабушка никого не забывала: перечисляла всех наших усопших – едва ли не за два века, и всех живущих. Иногда читала волшебный для уха ребенка Псалом девяностый, в чудодейственную силу которого свято верила. Она беззвучно почти шептала его и в день своей смерти, когда мы не знали еще, что – это конец. Бабушка закончила молитву и сказала: «Все будет хорошо». И умерла она тихо, без мучений, хотя болела раком и обезболивающих не пила.
Сказочный псалом помню чуть слышным бабушкиным бормотаньем:
«Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы,
Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен;
щит и ограждение - истина Его.
Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем,
Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.
Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится»…
И годы спустя я плакала, прочтя стихотворение той же Ратушинской:
Не смей нарушать молчаливое вето,
И ангелов лишней мольбой не тревожь.
А если под горло - беззвучно шепчи
Про крылья, и щит, и про ужас в ночи.
Он стольких сберег, этот старый псалом:
Про ужас в ночи. И про стрелы, что днем
. Так вот, икона. Приснилось мне, что упала Казанская – стекло, хранящее образ, не разбилось, но сзади – треснуло дерево, откололась длинная черная щепка. Через несколько дней, наяву – икона падает, в точности как во сне, откалывается длинная, черная щепка. И сразу за образом находим мы связку писем прабабушки, которые без этого остались бы для нас тайной.
Было мне несколько снов, когда я проживала такую любовь, такую полноту Встречи, которая невозможно была бы здесь – потому что это рай на земле… Но еще больше было дано мне в минуту полной душевной обессиленности, тихих слез, когда нет уже сил поднять голову от подушки.
В этот миг будто открылась дверь.
Я оставалась в комнате, несомненно, но лицо погрузилось в иной мир. Поле, весеннее поле. Нежность зеленых ростков. И упоительный запах пробуждающейся земли, весенних цветов. Но запах этот был настолько тонок и прекрасен, что сердце исполнилось любовью. И настолько это все было реально, что поднимая голову – я ощущала, что отрываю себя от другой, несомненно, существующей – жизни.
Где нет горя, нет бессилья, где душа оживает. Где ждет нас – Вечность.

Дик

Лето. Если вспоминаешь нашу троицу, то почти всегда перед глазами – лето. Стоило школе выпустить из своих цепких объятий, как до осени уже нельзя было разлучить нас.
У меня было такое платье, такое сумасшедшее платье. Из всех нарядов юности настойчиво помнится – оно. Белое, с двумя оборками: одна – на плечах, как у старинных дам, вторая – по подолу. Платье было атласное в мелких розовых розах с коричневыми листьями. Оно плескалось вокруг меня, как оно плескалось... Я его летом не снимала.
Если оглянуться на то время - это одна большая светлая картина. Где есть место всему, и все – как долгие летние дни, которые не кончаются.
Наш сад граничил с переулком, в конце которого был детский сад. Бидоны с молоком туда привозил возчик на телеге, запряженной серой в яблоках лошадью. При своем росте и силе – как нежнейше брала она из наших рук яблоки и хлеб…
Когда-то я была очень разочарована, увидев в зоопарке слона.
- И это слон? А я думала – огромный….
За решеткой же стоял... зверь как зверь... ну, может, немного больше ростом, чем мой отец. Ограда делала его недоступным. Да и не хотелось гладить эту жесткую морщинистую кожу, неряшливые уши лопухами.
А лошадь хотелось «обнять и плакать». И забрать к себе. И чтобы на улицах были не машины, а лошади. Но как же становилось жалко, когда возвращался возчик, и садился на телегу – ведь он такой большой, тяжело! – и встряхивал вожжами. И старая лошадь покорно вымахивала, уходя вдаль по улице…
Здесь же, в конце переулка, перед гаражами, лежала россыпь – кто бы сказал – щебня? Надо лишь присесть и упорно ворошить невзрачные, грязно-белые камушки. И тогда непременно найдешь меж ними полупрозрачные. Мы говорили: «Слюда». Или - темно-медового цвета, будто склеенные из блестящих трубочек. Я поднимала их восхищенно, хранила, мальчишки отдавали мне свои, и все росла моя «сокровищница».
А фонтаны! Их тогда было много, город словно резной - пронизан ручьями, фонтанами, синевой. Это сейчас – пересохшее горло, и грязная Волга вдалеке. А тогда мы сидим в «аттракционном» парке, на краю фонтана, мелкого, с янтарной водой, и бьют струи из бронзового орла, и маленькие совсем ребятишки шлепают по теплой воде. И Валька быстро зарисовывает в блокнот – детей, орла, веселые длинные струи, рассыпающиеся брызгами под лучами солнца…
Наш приют был под старой лодкой. Можно, конечно, сидеть и у нас в саду. Но в том же переулке стояла, поднятая на железные опоры лодка. И мы забирались под нее, и сидели на шершавых скамейках, в полутьме. И что бы ни было там, снаружи – хоть дождь, хоть ветер...
О чем мы тогда говорили? Валька был немногословен – он слушал. Митя мог рассказать больше всех. Нам казалось – он знает обо всем на свете. Он много ездил с родителями. Заграница была тогда почти недоступна, но… «На стране родной я поставил крест», - говорил Митя, имея в виду, что пересек ее с севера на юг, и с запада на восток.
- Мы долго жили на Камчатке, - говорил он, - Сугробы там – со второго этажа можно скатываться на санках. Окно открыл – и вперед. И ни одного голубя. Когда отец привез нас в Москву, у памятника Неизвестному солдату было столько голубей – я смотрел на них, как на жар-птиц!
Родной для тети Нины Кавказ – считал себе родным и Митя. Завораживали названия, которые произносил он – Чегет, Чегем, Баксан…
- У нас в Пятигорске – жарко, а приедешь к Баксану – ну лёд… Горная река. Такое течение! Водопады – из-за пены не видно воды… А какие там лошади – арабы! Хвосты у них таким изгибом – видели, может, в кино? Умнющие кони, как профессора.
- Белые? – спрашивал Валька. Он все видел в цвете.
Митя качал головой:
- Лошади не рождаются белыми. Проходит несколько лет - тогда белеют. Легенда говорят, что их высекают из Кавказского мрамора, сбрызгивают минеральной водой – и они оживают…
Наша старая лошадь стушевывалась рядом с арабами, но еще жальче было ее. Еще больше ее мы с Валькой любили - щемящей любовью, когда все можно отдать – и яблоки, и хлеб, и душу.
А чтобы мы хоть немного представили себе кавказское небо – «Темнеет там - в один миг! И какие звезды огромные!» - Митя тащил нас ночью в Березовую рощу. Вернее, на холмы возле нее – где город не мешал небу, где оно было рядом – со всеми звездами!

Я купила его на рынке. Сто лет мечтала о собаке, и дома говорили – потому что достало мое нытье: «Ну ладно, если будет не слишком дорого….».
Наш Птичий рынок был обычно скуден. По субботам-воскресеньям стояло два-три человека с коробками в ногах. Там в сухой траве шевелились длинные уши кроликов. В сетчатых клетках - «на полусогнутых» - сидели куры. Из мешков доносился визг поросят – невидимых. Ни разу не увидела я в детстве поросенка, всегда – в мешках.
Иногда какая-нибудь тетка выносила котят. Медленно прохаживалась, прижимая их к груди, закутанных в платок: «Возьмите в добрые руки! За десять копеек – чтоб прижились!»
А тут сидел на складном стульчике мужик, в ногах у него стояла сумка, а в сумке спал щенок.
- Почем? – спросила я, решив, что если не очень дорого, то это судьба.
- Пять рублей.
Щенок был цвета песка, позже я услышала название – «палевый».
Я взяла его в руки – тяжелый, сонный. Совсем младенец собачий.
- Овчар, - сказал Митя, - Точно тебе говорю. Вот только цвет….
Те, чье детство пришлось на советскую пору, помнят волшебные слова – «немецкая овчарка». Эта порода была героем почти всех собачьих фильмов той поры – Мухтар, пограничный пес Алый… Добыть овчаренка было непросто – предстояло долгими месяцами стоять на очереди в клубе служебного собаководства, сдавать экзамены по техминимуму – этим определялось, можно ли тебе доверить породистого пса. А ночами детям снились острые уши, улыбающаяся морда, и умные глаза будущего друга и защитника.
- Мить, - сказала я и прижала щенка к себе, - Меня, конечно, дома убьют…
- Скажем, что это я тебе подарил на день рождения, - и он полез в карман за пятеркой.
И правда, дома едва не убили. Самовольница, навязала не шею семье живое существо…Никто, видимо, не думал, что о собаке я мечтала всерьез. А теперь вот он, зверь, стоит, широко расставив лапы, и прудит лужу.
- Кончилась моя спокойная жизнь, - повторяла бабушка, - А я мечтала, когда выйду на пенсию…
Это была вечная присказка, и бабушке не стоило лишний раз повторять, о чем она мечтала – я это знала наизусть. Вязать она мечтала – вволю, плести спицами узоры из разноцветных ниток. Растить цветы в саду – тюльпаны, ромашки, розы…
В ней сочеталась жажда заработать лишнюю копейку к крошечной пенсии в сорок шесть рублей: «Мы люди тэмни, мы любим гроши» - это была ее фраза. С удивительной бесшабашностью и легким отношениям к этим деньгам – кровь ли польских дворян говорила тогда в ней? Она дарила знакомым не только букеты, но и свитера, над которыми сидела по месяцу. А деньги, заработанные стоянием на рынке с теми же цветами – весь день, летний, жаркий – деньги эти она ссыпала мне в руку:
- Поди, купи самых лучших конфет.
Дедушка, в конце концов, проявил привычную для него разумную строгость. Хорошо, пусть будет собака – внучка отличница, заслужила. Но четвероногое существо должно жить на улице и порога дома не переступать!
Только если на улице был лютый мороз, и ветки деревьев казались отлитыми из черного стекла и хрупкими, а пар, идущий изо рта, был густ и осязаемым – это уже за минус тридцать мороз - только тогда Дику дозволялось переночевать в маленьком коридорчике.
Он заболел – тяжко. Мы водили его к ветеринару. Он еле шел. Врач определил воспаление легких, назначил уколы. Но дедушка так и не разрешил впускать Дика в дом, овчар жил в будке, куда я готова была переселиться, и укрывать его своей шубой.
С тех пор мне щемяще жаль животных, как никого из людей. И нынешний пес мой – тоже палевый, но никакой не овчар вовсе, а американский спаниель – спит у меня в ногах, а иногда, окончательно обнаглев, пробирается, и устраивается головой на подушке.
…Когда Дик пропал, мне сказали, что он убежал на собачью свадьбу. Это был такой счастливый вроде бы финал. Убежал и пропал, и может быть, даже умер - от любви.
Я тосковала – выйти на веранду, и не увидеть его, несущегося навстречу, прыгающего, чтобы взбросить на меня лапы, жарко и торопливо дышать в лицо, облизывать так же торопливо, упиваться счастьем от того, что я есть.
Каково же было мое изумление, когда несколько дней спустя, я увидела идущего по улице Митю с Диком на поводке.
Митя к тому времени – а нам уже исполнилось по четырнадцать – стал удивительно хорош собой. Я знала, сколько девчонок на него заглядывается. Высокий, смуглый, летом голову он по-пиратски повязывал платком. И вот он идет, такой весь корсар, и рядом с ним на поводке - мой пес.
- Митька! Где ты его нашел?
Но никогда я не могла ожидать того, что услышу.
- Его продали. Твои. На хоздвор. За телегу навоза. Валька его нашел. А сегодня ночью мы его оттуда свистнули.
С той минуты я поверила, что предать могут и самые близкие. Верно, бабушка боялась, что Дик сорвется, помнет ее цветы – и в очередной раз взыграла в ней практичность. И потом так легко, вдохновенно врала мне…
Мы сидели под лодкой, и я все доказывала, что надо отдать хозяевам этого двора скопленные мной деньги, а дедушку с бабушкой устыдить, что я без Дика жить не смогу. Что нельзя продавать тех, кого любишь.
- Но они то – не любят. И они его опять продадут, - возражал Митя, - Раз один раз смогли – все. Продадут еще дальше, и мы его потом не найдем. Я его лучше заберу. Мама не против. У нас с ним ничего не случится.
И он был, конечно, прав. Дик перенес разлуку легко. Он давно знал и любил Митю. Тетя Нина скоро уже души в нем не чаяла. Овчар был допущен в дом, и часами лежал на кухне, положив голову на лапы, смотрел, как тетя Нина готовит или шьет. Ловил на лету кусочки печенья и колбасы. С ним разговаривали – подолгу, то нежно, то ворчливо, ворошили пальцами рыжую шерсть на затылке. Скоро он слушался Митю уже с полуслова.
А у меня навсегда осталось чувство, что у меня был – был! – свой ангел-хранитель. И его продали. Ангелов, оказывается, тоже можно продать.

Плывем и летим

Наш пляж… Он чуть ниже ГЭС, и постоянно тут – приливы, отливы… Мы лежим на крупном, почти белом песке, пересыпаем его в ладонях. И Дик валяется тут же, чуть повыше, в тени ивы, и смотрит на нас, и улыбается во всю пасть, радуясь, что он – с нами. И то же время мы глупы в его глазах – как можно печься на солнце, если есть тень? Но любимейшая минута для него, когда кто-то идет купаться.
-Эй, у тебя водолазов в роду не было? – спрашивает Митя, вороша песью шерсть.
Дик - водоплавающая собака. Он несколько раз упоенно, стрелою, проносится по берегу – не дай Бог оказаться на его пути, снесет. Это он счастлив, что предстоит долгий заплыв. А потом, поднимая фонтан брызг, бросается в Волгу, навстречу волнам.
Я боюсь идти в воду, и Митя дает мне руку. Он хочет завести меня на глубину, знает, что плавать я умею. Немного, но умею. Но я вырываюсь – не могу преодолеть ужаса, когда перестаешь чувствовать дно под ногами - и Митя уплывает один. Он помнит здесь все течения, и если хочет доплыть до дальнего острова, то знает – в каком месте войти в воду, чтобы снесло точно туда.
Все, нет их с Диком, уплыли, уже и голов не видно.
А Вальке мало надо. Он зайдет в Волгу по колени, закинет руки за голову. Ветер овевает худенькое мальчишечье тело, Валька будто впитывает его, потягивается.
- Господи, как же здесь хорошо....
А потом он идет на мостик, ведущий к дебаркадеру, и я за ним. Шлепаем босыми ногами по длинным, теплым, пружинящим от каждого шага доскам.
Валька, оказывается, хочет посмотреть, как нарастает глубина, как меняется цвет воды. У берега она - желтая как чай, но делается все темнее, и вот уже – плывут навстречу ошметки почти черных водорослей, и стайка рыб скользит безбоязненно, они у себя дома…
Взгляд у Вальки на несколько минут становится напряженным, неподвижным – он запоминает цвета.
А потом говорит:
- Ты представляешь, что бы было, если б вся вода из Волги вдруг ушла…
Он может вдруг ярко представить себе такое. А рядом с ним - этому учусь и я.
Реки больше нет. Каньон, метров сорок глубиною. Горы вдруг стали неожиданно высокими, со скользкими черными подошвами. Обнажилось дно – и что оно скрывает? Всякий хлам – нельзя без этого. Но и – затонувшие корабли?
- Тут всяких судов много потонуло, - продолжая мою мысль, говорит Валька, - У меня есть дядька знакомый, старик уже. Он капитаном был, рассказывал, что дважды тонул. А бабка говорила, что в монастыре…там ниже по Волге есть монастырь… После революции с колокольни тяжеленный колокол сняли – ценный какой-то, переплавить хотели. На барже везли, и баржа та вместе с колоколом под воду ушла. Бабка говорила: «Так и не дался большевикам, может, когда-нибудь сыщется».
Мы смотрим вниз. Вода у ног уже совсем темная, дна не видно. Мутная - водолаз ничего не разглядит дальше вытянутой руки. Вот если бы действительно – обмелела вдруг Волга до самого дна – сколько тайн предстало бы нашим глазам?
И то, что сейчас откроется перед Митиным взглядом, если он доплывет до дальних островов, сравнится ли с теми картинами, которые открывает перед нами – воображение?


Парк с аттракционами... Они работают не всегда – то выходной, то что-то сломалось в механизмах, то тетенька, которая отрывает билеты и нажимает кнопку - на больничном.
И счастье, когда еще издали видишь круженье - в разлете сквозь листву - серых и красных кресел.
- Айда на «Ветерок»! Или сперва на «Лодочки»?
«Ветерок» - узкие кресла на длинных железных цепях. Шелковое платье мое скользит – одна надежда на цепочку-пристежку. Карусель сперва несет нас низко над землей, так что босоножки касаются скудной пыльной травы, а потом цепи - вместе с нами – будто вздувает ветром.
-Мамочкииииии.....
И ветер, и листва зеленая, весенняя, и весь мир - навстречу. И уже не кресло несет, а ты сама летишь, и это не удивительно, потому что в пятнадцать лет - ты все можешь.
А на «Лодочках» я всегда прошу Митю:
-Только не сильно раскачивай, чтобы не перевернуться... А то больше не пойду с тобой никогда...
- Когда я тебе переворачивал? – весело удивляется он, - В которую пойдем? Вон в ту, голубую?
Вот тетка двинула на себя блестящий рычаг с черной рукоятью, из-под лодочки ушла опора, и она закачалась.
И вот тут надо следить за Митькой, потому что несильно вроде и размеренно приседая, откидываясь назад, с невинной такой улыбочкой, он в минуту разгоняет лодку так, что летишь – у-ух – и ноги отрываются от железного дня, и тетка уже кричит:
-Хулиган, сломаешь все! Прекрати сейчас же!
-Митька, чтоб я еще когда-нибудь с тобой....
-А мы вот еще повыше!
-Убью!!!
-Ничего себе дама обещает! - хохочет Митька и приседает в очередной раз.
Я уже готова завизжать от страха, или вцепиться в Митьку, но нельзя, ни за что нельзя отпускать эти железки, за которые держишься. Или я вылечу... куда вылечу? Куда меня отбросит та сила, что сейчас отрывает от земли?
...Мы вылезаем из лодочки, я колочу Митьку ладонью по спине, приговаривая: «Чтобы еще раз с тобой, уродом...» А он церемонно подает мне руку, помогая перебраться через бортик, как даме помогают выйти из кареты.
-И больше не смей приходить! – визжит аттракционная тетка, - Милицию вызову...
Но Митька уже играет другую роль – джентльмена.
-А не пойти ли нам всем за мороженым? – любезно предлагает он, - Я плачу, господа!

В конце лета Митьку обязательно увозят - август они проводят с тетей Ниной в Пятигорске, у родных. Вернутся перед самой школой.
Этот месяц мы с Валькой живем тихо. Удивительно, как много мы молчим, когда остаемся вдвоем. С Валькой можно молчать, как наедине с собой, и думать о своем, и забывать, что он рядом.
Мы проводим дни - у него или у меня. Он так же охотно помогает мне в делах повседневных, как я ему. Мы собираем яблоки в нашем саду. А потом вместе с бабушкой сидим – и в три ножика, тоненько их нарезаем. Раньше дедушка расстилал газеты на крыше сарая, забирался, раскладывал яблочные дольки – сушить на солнце. После бабушка ссыпала их – коричневые, невесомые, в наволочки – на зимние компоты.
Валька не дает дедушке лезть на сарай.
- Петр Иванович, я сам....
...Вечерами мы сидим в саду на скамье. Я читаю вслух очередную книжку, цапнутую в библиотеке. «Землю Санникова», или «Королеву Марго», или «Тайну двух океанов».
Валька рисует.
Один раз, всего лишь раз он нарисовал меня.
Я стояла на качелях, на тех самых «Лодочках». Закинув голову, и смеясь – небу... В водопаде тех ярких бликов, без которых невозможно себе представить Валькины рисунки. Все летело - и мое белое платье, и руки, и волосы, и лодочка, и небо - навстречу. Красный, зеленый, синий, золотой – ликующий водопад, фейерверк цветов... Но я была - одна на тех качелях. Без Мити. Я – и небо...
Валька положил сырой еще альбомный листок поверх страниц, рассказывающих как граф Монте-Кристо испытывал на себе яды.
- На...
И я снова, как всегда, когда видела Валькины картины, испытала короткое, щемящее чувство тоски, что живу в этом, а не в том, его мире. Я хочу на эти качели, под этот водопад ярких и чистых цветов. Валька, нельзя быть волшебником наполовину! Забери меня туда...

Первые стихи

Осень разделяла нас. Мы учились в разных школах. И если ранняя осень – это почти лето: звезды астр в саду, огромные сахарные арбузы, и кукуруза – мы натираем початки маслом и солью и упиваемся ими, еще дымящимися; то приходит время, когда город все глубже и глубже погружается, увязает в непогоде. В холодном дожде, в сетке обнажившихся ветвей. И листва под ногами – уже не золотым, невесомым, шуршащим ковром – уже ржавая, темная, начинает гнить…
А потом какой-нибудь один день – теплый, последний. И город – как одна большая комната. Кажется, что горы защищают его от идущего холода, от зимы. Она рядом, она отделена, может быть, несколькими часами пути, но пока мы бродим по улицам, как по теплой комнате – где ни ветерка нет.
Вечером мы собираемся в кафе. Кофе в стаканах – слабый, почти прозрачный – но такой горячий. Пирожные – розовые цветы, зеленые листья – и вся зима впереди.
Валька чертит пальцем на салфетке – ему тоже тосклив грядущий ноябрь, нелюбимый наш месяц – нет уже ни красоты осени, нет еще и радости первого снега.
- Ну что? – спрашивает Митя, оглядывая загрустившее свое войско (а так вышло, что мы всегда считали его полководцем) – Идем сегодня на «Зорро»?
Или - на «Вокруг света за восемьдесят дней», или на «Юного Робин Гуда»…
- Да там же мальчишки, не пробиться…
Но мы пробираемся. Хоть какой-то фильм посмотрим все равно. Все-таки в городе два кинотеатра. И в одном из них – два зала. Синий и розовый. Медленно, волшебно меркнет там свет.
Но «Зорро» идет во Дворце культуры, и действительно, мальчишек – тьма. Давятся в очереди к маленькому окошку кассы, и мест всем явно не хватит.
Но невозможно не попасть – всего один сеанс, один день! И так страстно наше желание, что высшие силы слышат его, Митя возвращается с билетами.
…Плывут перед глазами рыжие степи далекой страны. Грациозный конь несёт героя в черном плаще и маске.
Вновь издалека
Конь принес седока….
И вот он тут
И новые подвиги его шпагу ждут….
Звучит песня, мелькают фамилии артистов, а мы уже дрожим от восторга, предвкушая. На глазах у испанца Диего убивают его друга, который должен стать губернатором далекого городка. Диего – лучший фехтовальщик Старого Света – будет мстить. Но друг перед смертью молит его о мире!
Хорошо! Диего сыграет роль новоиспеченного губернатора-дурачка, но в нужную минуту превратится в неуловимого Зорро. И берегись жестокий полковник Уэрта, покончивший с его другом!
И будет прекрасная Ортензия, и будут отчаяннейшие минуты, и бои на шпагах сразу со множеством противников, и будет смех героя. Потому что по жизни и можно идти так – смеясь в трудную минуту. Не смотря ни на что.
Выходить на улицу – больно. Ведь еще живешь там, с Зорро…
Мы возвращаемся назад почти ночью – мальчишки провожают меня до дома. Мы в шесть ног ворошим листья, и первые за всю жизнь стихи приходят ко мне.
Снова осень, и поздний костер –
Так высок, ненадежен и ярок,
Тишины и души разговор,
Утоляющий сердце подарок.
Ночь завесы пути убрала,
Ветер волен – от края до края,
И сырая парижская мгла
Нам огни зажигает, играя…
Все признания пьяных кафе,
Перебранка и нежность бульваров,
Кринолинов и лат не новей
Очертанья домов и кварталов,
Дальше, дальше… Арктических гор
Ледяные отроги и шпили,
И сияния чистый топор
Поднимается в искристой пыли…
Но дороги свернула петля,
Нашей тихой стоянке навстречу –
Преют листья, наги тополя,
И готовы все выдержать плечи.



Господа офицеры
Наступала вторая половина осени – предзимье. Но еще случались дни с холодным муторным дождем, темные дни, когда с утра до вечера в домах не гасли лампы, и дождь вместе с порывами ветра время от времени бил в стекла.
Появлялся Валька, весь мокрый. Видел, что я мучаюсь со стенгазетой, и садился помогать. Получалось дело уютное, как вязание. Когда за стенами дождь, а у нас неспешно проходит вечер. Я переписываю тексты красивым почерком, на альбомные листы, чтобы потом наклеить их на ватман. Вывожу каждую букву.
Под Валькиной рукою плывут по бумаге корабли, горят костры, рассыпаются фейерверки. Что хотел, то и творил он – кисточкой. И все – молча. Он очень любил тишину, он прислушивался к ней, как к музыке и все в ней слышал – и ветер, в доме – еле слышный, но там, на улице клонящий ветви деревьев, и каждую каплю дождя, стекающую по стеклу, оставляя за собою расплывчатую дорожку.
Его музыка была - неслышной, а Митиной – восхищались все.
Бабушка Митю обожала. Он прибегал, и едва сбросив куртку, мог сесть к старенькому нашему пианино «Красный Октябрь», пробежать пальцами по клавишам...
Это началось случайно, когда бабушка попробовала напеть нам - надтреснутым, дрожащим, но верным еще голосом - один из любимых романсов Вертинского:
- Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?
Куда ушел Ваш китайченок Ли?
Вы, кажется, потом любили португальца,
А может быть с малайцем Вы ушли?
Митя тогда немедленно поднялся, подошел к инструменту, и заиграл. Я видела, что он немного утрирует, может быть – стесняясь нас: закидывает голову, томно прикрывает глаза, слишком высоко взлетают его пальцы над клавишами...
Но бабушка пела, а Митька делал роскошную аранжировку, нанизывал звуки, плел из них кружева. Получалась - роскошь.
- Последний раз я видел Вас так близко,
В пролеты улиц Вас умчал авто
Мне снилось, что в притонах Сан Франциско
Лиловый негр Вам подает манто.
Митька закончил шикарным проигрышем, уронил руки вдоль тела, а подбородок на грудь.
- Митенька! – бабушка зааплодировала, - Еще, пожалуйста, еще!
- Только если будете петь, - галантно сказал Митька, но смотрел он на меня, и я будто впервые увидела, как темны его брови и изящен их излом, и как дерзок взгляд его синих глаз... Он играл не бабушке, он играл – мне.
И мы пели. Хотя я совершенно не музыкальный человек, из тех, о ком говорят, что им «вытрезвитель выдержать легче, чем филармонию» Но разве в этом было дело?
- Все вместе, и.... – говорил Митя:
- Господа офицеры,
Голубые князья...
Я, конечно, не первый,
И последний не я....
- Митя, - растроганно говорила бабушка, - Ты сам как благородный офицер. Юнкер. Правду тебе говорю.
Бабушка моя родилась перед первой мировой войной, и белых офицеров ей видеть не пришлось. За ее родной город сражались зеленые и красные. К слову, зеленые чуть не убили бабушку и ее сестру. Всадники встретили девочек на дороге – они шли в больницу, навестить мать. Черные косы навели на мысль о еврейках..
- Жидовки? Хотите жить, читайте «Отче наш»!
Старшая сложила младшей руки на груди, и девочки начали молитву, которую читали каждое утро, и каждый вечер.
- Ни, цэ наши дивчыны, - сказал один из всадников, и отряд поехал дальше.
А дальше были все красные, красные, красные...И короткое счастье с дедушкой, и его арест, и лагеря, и безнадежное почти ожидание... И этот город, куда дедушка фактически был сослан после заключения. Но и его время от времени приказывали покинуть «двадцать четыре часа»... И только в последние десятилетия жизнь, наконец, стала мирной, без этого дамоклова меча над головой.


Зима. Я разгребаю варежкой снег на пруду. Получается темная «секретка» льда. Под нею застывшая ряска, водоросли, хрусталь воды...
- Будьте осторожнее, - предупреждала бабушка, - Я помню случай, когда пьяный шофер проломил ограду парка, съехал в воду. Сам выплыл, а женщина с ребенком, что были с ним в машине – утонули. Даже зимою тут лёд ненадежный – родники.
Позже, в пору нашей еще юности, пруд обмелеет – одни камыши да лужицы воды. И мы увидим, что дно тут было совсем неглубоким.
- Какая машина? – вспомнит Митя бабушкины слова, - Да тут и котенка нельзя утопить...
Но мне это место и по сегодняшний день будет казаться каким-то мистическим, вроде зыбучих песков, и я стану предупреждать о нем свою дочку:
- Не подходи близко. Там родники...

После школьного бала
Выпускной вечер. Пустые полки магазинов. Почти отчаяние – что надеть? Но в город завозят итальянский шелк. Светло-голубой, синий, фиолетовый, алый... У всех девчонок – платья из этого шелка в разных вариациях.
Мне шьет бабушкина подруга, тетя Рая. Она тоже не ас в шитье, как и женщины нашей семьи. «Но хоть иголку держать умеет» - говорит бабушка. Платье выходит очень простое, без рукавов, бледно-голубое, почти серебристое. Из обрезков материала Валька мастерит розу, которую я прикалываю у ворота. В первый раз в жизни такое пристальное внимание своему наряду, и от того трепет, и долгое вглядывание в зеркало, висящее неудачно: коридор, полутьма – хороша ли?
И тут мне не Митя нужен, мне Валька нужен, который вглядывается остро, и прикрывает глаза успокаивающе – хороша.
Позади муторная пора экзаменов, до сих пор тошнота у горла от этих полу-бессонных ночей, и не-разбери-пойми-каши из формул, законов, дат...
Но уже стоят вдоль школьной лестницы первоклассники, трогательные такие, серьезные, ответственные. С цветочками в руках. Живой коридор – провожают нас в большую жизнь.

Мы не будем тосковать о школе! Я ненавижу нашу учительницу литературы, Аннушку, начавшую знакомство с нами с фразы:
- Что вы на меня так смотрите – будто на кулачный бой со мной выходить собрались?
Мы еще никак не смотрели, мы тогда просто разглядывали новую учительницу.
Невысокая, темноволосая, с лицом подчеркнуто строгим. Точно она много лет работала над тем, чтобы не осталось в нем ни тени мягкого, человечного – полуулыбки, взгляда.
Нельзя говорить о литературе с таким лицом. И верным оказалось то, первое впечатление.
Вместе с Аннушкой можно было возненавидеть и все произведения школьной программы – если воспринимать их через нее.
Только гениальный дед Щукарь, случайно зачерпнувший в пруду воду вместе с лягушкой, и пытавшийся выдать ее работникам полевым – за разварившуюся в каше – курицу, только он примирил меня с «Поднятой целиной», после того как Аннушка долго, испытывая наслаждение от процесса, отчитывала меня перед всем классом - что не помню я упомянутой в романе статьи Сталина «Головокружение от успехов».
А теперь она занудно вещает об ожидающем нас прекрасном жизненном пути, хотя если будут рядом люди, подобные ей, лучше поспешить удавиться.
Танцевали мы в спортзале. Как всегда, во время медленных танцев, мальчишки выходили покурить, а девчонки подпирали стены, делая вид, что отдыхают от танцев быстрых.
У нас было условлено, что в первом часу ночи, встречаемся мы у ворот моей школы – если уж непременно принято встречать рассвет, то лучше это делать втроем. Однако у Митьки не хватило терпения ждать – и, перетерпев официальную часть в своей школе, он тут же, вместе с Валькой, сбежал в нашу.
Только начали играть «Школьный вальс», как он возник передо мной с подленькой улыбочкой:
- Мадмуазель, пошлите танцевать…
- Вальс... ты сошел с ума...я же его не умею...
- Хватит придуриваться....Мама тебя учила, все ты умеешь...
- Митька, ты точно сошел с ума...
- Только ни о чем не думай...
Я положила ему руки на плечи. Почему, почему это было так похоже на тот бег по морскому песку, когда сорвался с места и летишь – и не можешь никак напиться движением, сбросить ту силу, что несет тебя….
Он кружил меня, быстро и сильно. А у меня глаза были закрыты, и я только удивлялась – откуда берется эта пустота, этот большой зал, это пространство... что как в квартире Мастера и Маргариты. А оказывается – мы танцевали одни. Весь зал был - наш, и весь вальс был - наш.

А потом мы сразу ушли, чтобы не видеть реакции моих одноклассников – и так теперь до конца жизни на встречах выпускников будут вспоминать: «А как тогда на балу, эта тихоня Ирка…»
Ушли на наши холмы, что у Березовой рощи. Сейчас бы сказали, сумасшедшие. В лесу ночью – маньяки, убийцы, алкаши... А мы сидели на склоне холма, мы с Валькой - привалившись спина к спине, и Митька чуть поодаль, обхватив руками колени.
Внизу лежал город. Была глубокая ночь, и город темен, почти без огней.. Зато как здесь было много неба! Нигде нет столько неба, как на краю Березовой рощи. Если ляжешь - даже страшно. Кажется, что ты лежишь – не просто на земле, а на Земле, что с нее можно сорваться, и унестись в это бесконечное небо, и не удержит тогда тебя сухая трава, за которую ты схватишься.
- Мить, что можно увидеть в хороший телескоп? – спросил Валька.
- Кратеры Луны – подробно, пояса Юпитера, спутники Сатурна, полярные шапки Марса, самые яркие туманности и галактики.
- Целый мир, - вздохнул Валька, - И мы - это такая мелочь... Читали Азимова про звезды? Как люди на одной планете – они всю жизнь видели только несколько ближних звезд, а потом происходило какое-то явление, вроде затмения – и тогда становились видимыми миллионы звезд. И все сходили с ума, понимая вдруг, как огромен мир. И горели от рук безумных города, и гибла цивилизация, и все начиналось снова.
- Мы – это не мелочь, - возразил Митя.
Он хотел сам взять быка за рога. Вести корабли, изучать океан, погружаться в глубины. Он хотел стать океанологом. Вместо того, чтобы подчинять воду как его отец, он хотел слить себя с могуществом мирового океана. Он был бессмертен и все мог, это не странно в семнадцать лет.
- Когда уезжаешь? – спросил Валька, - Ничего ведь не изменилось – в Ленинград?
Митя ответил не сразу, и тихо:
- Через две недели.
У него не было выхода. Если он рвался в огромный этот мир, ему надо было выходить из гавани, это неизбежно. Все мы разлетимся скоро, но он улетит дальше всех.
-Мы теперь совсем будем жить в Ленинграде. Отца перевели туда, - говорил Митя, - Но дом не продадим. Тут будет жить тетя Шура, мама станет приезжать. Мама говорит – нельзя продавать родные стены. Она говорит, очень больно в старости, если нельзя вернуться в родные места. А я-то вырос тут.
Мне было трудно. С одной стороны, я почти страстно хотела вырваться из маленького городка – душно тут было, знакомо все до лица, до дерева… С другой стороны - не хватало еще внутренней смелости, замаху – рубануть с плеча, начать все заново – в другом городе, или даже – в другой стране…
Но что бы там ни было, пока родные не дадут мне уехать далеко. А Митя будет жить почти в столице, и я все больше буду становиться для него провинциалкой. Теперь начнется проверка временем, и время скажет свое слово – быть ли нам вместе когда-нибудь.
- Валька, а ты так и не пойдешь в художники? – спросил Митя
- Не трави душу, - коротко сказал Валька, - Куда мне ехать? Матери сейчас малых поднимать...
- Ну, на заочный куда-нибудь...
Валька безнадежно махнул рукой, и мне показалось, что он сейчас заплачет. Особые у нас с ним были отношения, еще с тех пор, с больницы. При мне он мог заплакать, а при Митьке – нет.
- Неужели все-таки ПТУ? – спросил Митя, и в этом вопросе его уже было отношение к выбранному Валькой пути.

Меня там не любят
Голова болит, и никак не устроить ее на подушке.
Никому не пожелаю тех, первых месяцев, какие были у меня в Куйбышеве. Холодно, голодно и тоскливо. Надо было радоваться, что я поступила на филфак, но ей же Богу, мне тогда было все равно – на кого учиться. На инженера, циркача, алхимика. У Вальки был долг перед семьей, с его ПТУ. А у меня в голове жил один вопрос – зачем меня сюда занесло, в чужой город? Но теперь родные не позволили бы бросить - им было ясно, что я определенно не технарь, а ближайшие гуманитарные институты были только в Куйбышеве. Поступить в вуз трудно, бросать нельзя...
Помню свою абсолютно скулежную фразу – дедушке, когда я просила забрать меня, говоря, что готова хоть общественные туалеты мыть – лишь бы не уезжать далеко от дома.
- А там... там меня никто не любит.
Я попала, как кур в ощип ( «в ощип» или «во щи»?). Очень домашняя девочка, книжная, которая любит тишину и одиночество. А тут - общежитие, да еще из скверных. Лифт не работает, воды то и дело нет, окна в коридорах разбиты, конфорки в единственной на кухне плите еле греют.
Было голодно – мы старались жить на стипендию, не брать денег у родителей. Пили по утрам чай с хлебом, днем на контрабандной плитке варили в комнате суп – абы из чего, хлёбово – лишь бы погорячей и погуще. Вечером – снова чай, с дешевой ливерной колбасой, которую иногда удавалось раздобыть.
Было холодно. Наши уехали в колхоз – убирать картошку. Меня по здоровью не взяли. На ночь я стаскивала одеяла со всех пяти коек. Одеяла были тонкие, байковые, зеленые в красную полоску. Я мерзла под всеми пятью. Говорили, что батареи затопят только в ноябре. Холод мешал спать.
А потом вернулись девочки, и полу-бессонница стало привычной – раньше двух-трех ночи никто не ложился. Приходили ребята из других комнат: разговаривали, пели, курили, готовились к семинарам.
Литературы приходилось просматривать огромное количество. Большинство книг можно было достать только в читальном зале областной библиотеки. Тогда она располагалась в Театре оперы и балета. Когда-то на этом месте был собор. После революции его взорвали, и воздвигли театр - огромное, темно-серое здание. Библиотека размещалась в его левом крыле. Все монументальное, величественное: лестницы, залы...
Читальный зал был на третьем этаже. В числе других, книги выдавала девушка поразительной красоты. Такою можно представить себе Терезу Батисту из романа Жоржи Амаду. Высокая, напоминающая мулатку, с гладкой смуглой кожей, пышными темными кудрявыми волосами. У нее были огромные глаза и пухлые, очень красивого изгиба – губы. Радостно было просто смотреть на нее. Бескорыстное любование. Звали ее Ирина. На втором этаже располагалось книгохранение. Здесь люди работали за огромными массивными столами - по десять-двенадцать человек. Какое наслаждение было– расположиться за таким столом, вольготно разложить тяжелые тома.
Пару раз приходилось ходить в ОРК – отдел редкой книги. Туда еще надо было добраться – какими-то переходами, лестницами....Маленькая комната, под самой крышей. Окно – аркой. На подоконнике - голуби. Книги выдает женщина в пуховом платке на плечах. Книгам этим - больше сотни лет.
Я мечтала тогда когда-нибудь вот так работать. Подниматься с утра по бесконечным лесенкам высоко-высоко, сидеть в этой маленькой комнате, среди этой древности – там даже мебель была старинная….
Ближе к восьми вечера библиотека начинала пустеть. В правом крыле в окнах горел свет – и видно было, как репетируют балерины. И когда по лестнице спускаешься – по гулкой широкой лестнице с чугунными перилами - на первый этаж – вспоминаешь мемуары Татьяны Вечесловой. И перед глазами - эти девочки-танцорки, которые тоже живут в общаге, и сбегают по лестнице своими точеными ножками – совсем неслышно, потому что и они – легкие, и тапочки мягкие. И у них тоже пуховые платки на плечах, потому что на лестнице всегда сквозняки, а им нельзя болеть – в выходные спектакль. И как они шепчутся между собой, и как они скучают по дому – совсем как я…
Но мне в крайнем случае можно уйти, бросить университет, а им – невозможно, потому что это – их судьба, искусство вообще невозможно бросить…
В десятом часу открываешь тяжелую дверь, выходишь на площадь – снег крупными хлопьями летит в лицо. Позади – серая громада театра. И надо спешить на трамвай, а в голове путаются века, имена… И гаснет свет в танцевальном зале.


Ты только жди
Митя приехал в последнюю неделю перед новым годом. Я была в комнате одна. Наступила пора зачетов, и соседки мои разъехались по домам, чтобы готовиться спокойно, а потом приехать – и сдать. А я жила слишком далеко, мне уезжать не с руки, По метельной зимней дороге в день испытания к нужному часу можно и не добраться. Уже не раз бывало, что в такую погоду как нынче, автобусы часами стояли на трассе.
Я сидела на постели, время от времени взглядывая в окно. С нашего девятого этажа вид был на частный сектор – как с башни, на бескрайнее тёмное море. Освещением этот сектор никогда не был избалован. Только белые вихри бурана. Девочки мне на словах даже завидовали, что в такую пору, они – в дорогу, а я остаюсь в каком-никаком, но уюте общаги.
Короткий стук в дверь – это было непривычно. У нас никто не стучался. Даже когда мальчишки по вечерам заходили, изображая «полицию нравов», а на самом деле узнать – не покормят ли их здесь?
Я еще не успела встать, когда дверь открылась. На пороге стоял Митя. В первый миг я онемела, и даже не могла осознать – до какой степени я рада, и только ошалело его рассматривала. Не его, незнакомая куртка, меховая, дорогая, и такая же роскошная шапка на голове, в искорках тающего снега. В руках какой-то большой сверток.
- Это Валька тебе прислал одеяло, сказал – ты тут мерзнешь, - Митя положил свёрток мне в ноги.
Впервые в жизни я бросилась ему на шею. Мы обнялись и стояли долго, долго.
- Ирочка, - повторял Митя, и гладил мои волосы, - Ирочка….
А я прикусывала губы, чтобы не плакать, потому что это была истерика какая-то: я была рада ему до того, что – слезы на глазах.
- У нас один вечер, - повторял он, - Завтра мне нужно уезжать…
- Где ты?… Как ты?... Что ты?...Рассказывай…
- Это все неважно…, - шептал он, - Иришка, что ты так похудела? Плохо тебе здесь?
Не сказаны были, не услышала я этих слов «Забрать тебя?» Это я потом уже думала. А тогда – только б не отрывали меня от его груди, от теплоты его свитера, куда я вжалась лицом, и замерла…
…Я еще играла в хозяйку: «Ты, наверное, очень замерз? У меня есть суп – я сейчас разогрею на плитке… И кофе есть, это здесь страшный дефицит, но Верочка привезла целую банку… Погоди, я наберу воды, поставлю чайник…»
Он еще рассказывал: «Ничего не вышло, как я мечтал. Отец сказал – инженером будешь, только инженером. Учусь, тягомотина…Но там красиво, Иришка, в Ленинграде, очень красиво…Ты же приедешь ко мне?»
Мы еще распаковали Валькино одеяло. Атласное, красное, пуховое, оно вздымалось под руками, и пахло нежностью – если у нежности может быть запах…
Он ляжет на Вериной постели. Но ему будет холодно – под тем тонким, байковым…. А если укрыться Валькиным одеялом – вдвоем? В комнате – темно. И в первый раз мне тут тепло. Жарко. Он склоняется надо мной, и целует …так легко… и так долго.. А я подставляю лицо его поцелуям, и это – как капли райского дождя. И его руки, и это блаженство…
…Он уезжал с первым автобусом, в шесть утра. Какой тогда был холод! По-моему, с той ночи - не было такого холода. Все было ярким, как на другой планете. Воздух можно было расколоть, как лед. Не вздохнешь – настолько обжигает мороз. У меня была теплой, только рука, которую держал Митя.
Автовокзал.
Объятие – шуба в шубу, а если бы – тело в тело... Всхлип. И его уже не видно за стеклами автобуса, заросшими толстым слоем инея.
Но он повторяет, и я понимаю – что:
- Я приеду, я приеду очень скоро... Мы поженимся......
Я плачу навзрыд.
- Я приеду, я приеду...
И я вижу, вижу, что его лицо блестит тоже – мокрое от слез – при свете фонарей.


Я стала заходить в салон для новобрачных. Присматривалась к платьям, туфлям, открывая для себя этот восхитительный мир – воздушных полупрозрачных и кружевных тканей. Звучали слова – гипюр, атлас, сетка, шифон, стразы...Я вспоминала, что в детстве оценивала красоту невесты по длине фаты. Если до полу фата – нормальная невеста, сказочная. Если короткая – то просто дура: как можно было выбрать такое убожество? Я не могла отойти: трогала, перебирала в пальцах. Белоснежное, шифоновое, с розами у плеча, сливочное – на нем столько блесток, что корсаж весь переливается, бледно-голубое на кринолине, как у старинных дам...
Теперь, когда я оглядываюсь назад – я вижу один короткий период, когда я жила всем этим девичьим – платьями, духами...
И тотчас в пальцах - ощущенье тяжести цилиндра: флакончика. На улице - ясный, прозрачный мороз, аж дыхание перехватывает, ледяной узор – сказочных, разбойничьих лесов горит на витрине магазина, а моя ладонь уже пахнет Индией, сандаловыми деревьями, белыми тропическими цветами.


Апрель. Я еду на выходные домой. Солнце – летнее, в автобусе открывают не только форточки, но и люк, тот, что на крыше. А зелень на полях такая нежная...
Я еще не знаю, что это - страшный день. Что сегодня случилась авария на Чернобыльской АЭС. И тысячи людей умрут в ближайшие годы, хватанув смертельную дозу. Среди них будут и мои знакомые. Радиация протянет свои щупальца и в наш маленький городок. О тех, кто будет участвовать в ликвидации аварии и, вернувшись начнет болеть – безнадежно – заговорят как о диковинным зверьках, чей быстрый конец естественен:
- Ну это ж дядя Петя, он же чернобылец.
На мне брюки цвета хаки, и синий свитер. Жарко, и свитер хочется снять. А через день пойдет снег, и я попрошу у бабушки ее теплое пальто, чтобы было в чем доехать обратно. В отчем доме у меня не осталось теплых вещей.
Первым делом близкие тащат меня в сад. Это предмет гордости – сколько тюльпанов просунуло свои зелено-фиолетовые носы сквозь пожухшую листву! Уде зацветают нарциссы – низкие, но с таким тонким запахом. А крокусы уже даже отцветают. Первые сборчатые листья на смородине...
- Мы можем сегодня жечь костер, смотри, какую кучу листвы я нагребла, - упоенно говорит мама. Садовые работы – ее страсть, - А потом в золе будем печь картошку.
- Заходила тетя Нина, дала мне луковицы синих гладиолусов – представляешь? – это бабушка, - Сорт называется «Океан».
- Какая тетя Нина? Митина мама?


Значит – приехала. А может – приехали? Но нет, Митька бы уже объявился у моих. И все равно, побежать к его дому – это было как подарок. В любом случае я узнаю о нем.
У тети Нины то же тонкое лицо – не изменилось, не постарело, красно-золотой платок повязан как чалма, длинные серьги в ушах, и Митькины синие глаза. Она ведет меня в комнату, где тоже всё по-прежнему. Блеск овального стола под низкой люстрой. Так же плотно стоят за стеклом полок - книги, которых никогда не трогали – потому что перед ними ряды скульптурок – из фарфора, бронзы, хрусталя...
Те же фотографии на стенах – и Митька, совсем мальчишка, лохматый такой..
Сейчас тетя Нина сварит кофе, и посадит за стол, и будет та самая еда из детства...
Кофе густ и горек. Тонкий фарфор чашки. Миндальное печенье, которое тетя Нина печет сама...
- Тетя Нина, дорогая, когда Митя приедет?...
Она смотрит на меня так, словно у меня горе.
- Не знаю, деточка. У него очень много дел, - покачивает головой тетя Нина, -Экзамены...
- А вы надолго здесь? Когда вы поедете назад? Может быть – я с вами?
Тетя Нина подпирает голову тонкой красивой рукой, и тихо позванивают ее серьги. Они вызванивают: «Н-нет...н-нет....»
Она качает головой, она не поедет. И больше ничего о Мите. Она будто не слышит моих вопросов. И голос мой тонет в этой глухоте, как в вате...


Специалист по выживанию
Валька оканчивает первый курс училища. Будет слесарем. Мать довольна, что он получает стипендию, бесплатное питание и проездной билет на автобус.
Куда нам пойти с Валькой? Мы уже выросли, и под лодкой просто не поместимся. Мы медленно идем по дорожке Березовой Рощи. Меж деревьев видны остатки каменной танцплощадки. Когда-то здесь танцевала моя мама. На мне пальто с чужого плеча.. На зеленую траву медленно, крупными хлопьями летит снег.
- Он женился, Ир...
- Что?!
Позже, много позже, я узнаю, что Валька, узнав из Митиного письма о женитьбе – сорвался к нему. Письмо было смятенное, с просьбой не говорить мне.
И такой же смятенной была их встреча. Валька в первый и последний раз попав в этот город сумасшедшей красоты – просто его не заметил. Они стояли над Фонтанкой, неподалеку от Митиного дома, и, опершись на парапет говорили, говорили.... Тем же вечером у Вальки уходил поезд. Митя слезно просил его ничего не говорить мне.
- Я исчезну, просто исчезну, так ей будет легче.
- Адиёт, - хмуро сказал Валька. И взгляд у него был тяжелым.
И вот он идет рядом со мной. Есть люди, которые тебя просто любят, и в такие вот минуты ставят тебя под водопад своего собственного тепла. Льют на тебя свою душу, поток слов, и ты отогреваешься, отогреваешься...
Валька пытался понять, что произошло. И объяснить это мне.
- Понимаешь, Новый год, компания... Этот дурак напился. Ну, и девочки. Ну, и как дважды два..... У нее... у нее... скоро кто-то родится... А тогда – он называл ее твоим именем. Он думал, что это – ты.
Валька держал мою руку. Я не ощущала его прикосновения, а потом почувствовала. Валька всегда умел унимать боль.
- Погоди, тебе нельзя домой с такой мордой лица, - сказал Валька, - Идем ко мне, посидим.

У Вальки дома тоже ничего не изменилось. Те же ободранные полы, та же кровать, под которой когда-то стояла коробка с черным котенком. Но хорошо, что я сижу у него, потому что дома испугались бы, увидев, что я начала задыхаться. А Валька метнулся, принес бутылку дешевого вина. И вот он уже наливает его в стакан, обнимает меня, стискивает, чтобы руки были прижаты, и подносит стакан ко рту.
- Пей!
Меня трясет, и мне нечем дышать...
- Пей, быстрее....
Вино течет по подбородку, я захлебываюсь и пью, а он держит и стакан и меня. Валька – специалист по выживанию. Он с детства это умеет.
И дрожь отпускает. Я никогда не плакала так. У Вальки вся рубашка на груди уже мокрая. Он слегка покачивает меня, как мать – ребенка.
- Валька, - икаю я, - Разве так можно? Валька, как так можно...
Я трясу головой и развожу руками, объясняя без слов – что-то у меня было в руках, оно упало и - вдребезги.
Валька сидит, закусив губу и лицо у него нехорошее. Мне кажется, будь здесь сейчас Митя, и будь у Вальки ружье, он бы его просто пристрелил.



Своим путем
Третий час ночи. А метель все кружит... Аська уже спит...
Зачем я тогда так быстро вышла замуж? Когда ко мне стали возвращаться силы, я сделалась злой. И всех воспринимала, как предателей. Дедушку – за то, что именно он настаивал на учебе, не разрешал вернуться домой из города, где мне было так плохо. Митя...его я ненавидела первого. И даже Вальку – за то, что тот пытался Митю понять. Я не хотела их больше видеть. Я хотела покончить со своей прежней жизнью. Оборвать все нити.
А Боря оказался настойчивым, немолодым уже человеком, которому надо было жениться. Близкие надеялись, что жена отобьет его у бутылки. Я с алкоголиками дела никогда не имела, и западни не распознала.
Было ли что-то хорошего в этом замужестве? Крым, Евпатория. В свадебном путешествии я второй раз увидела море. Сейчас чувство, что я была там одна. Мой муж каждое утро покупал четыре бутылки марочного крымского вина, и в течение дня выпивал их. Это было для него – как общий наркоз. Почти все остальное время суток он спал.
Заручившись его равнодушием, я ездила на экскурсии. В пансионате нашем их предлагали много.
Севастополь. Там продавали кораллы. Белые, розовые, красные жесткие кустики на подставках. А в дельфинарии танцевали дельфины – стоило девушкам в форме вроде военной – взмахнуть рукой. Можно было подойти и посмотреть – дельфин стоял глубоко в воде, именно стоял, вертикально, как человек, и видел тебя оттуда, и ждал мгновения прыжка…
Бахчисарай.... Пыльные ханские ковры, Фонтан Слез. Пакетики с лавандой и розовое масло в бутылочках – у торговок.
Вырубленный в скале монастырь, и высокий настоятель, который все смотрел на нас... Подол рясы шел черными волнами от ветра, и пещеры монастыря за его спиной, и ведущие к ним ступени, которым десятки веков…Древний город Чуфут-Кале… Его узкие, заброшенные улочки. Оживает прошлое, когда видишь – камни приготовленные, чтобы бросать их в недругов, если начнется штурм.
Он на огромной высоте - этот город, и когда подходишь к краю горы, где земля обрывается – ощущение, что летишь на самолете – и облака у ног… Годы спустя я буду стоять уже в наших краях, на вершине Молодецкого кургана с одним иностранцем и он, видя этот край, этот обрыв, спросит:
- Здесь кончается Россия?


Мы развелись за две недели до рождения Аси. Бред, ад, выяснение отношений.
Рыдания Бориса и его пьяные клятвы, что этот запой – последний. Все это было банально, страшно и будущее проглядывалось отчетливо. Надо было рвать и эту нить.
И, заглядывая в будущее, сказу, что я об этом ни разу не пожалела. После развода отец ни разу не заинтересовался дочерью, вся их связь ограничивалась грошовыми алиментами.
В роддом меня провожала мама. Она плакала.
- Не она первая, не она последняя, - сказала хмурая санитарка, «принимавшая» меня - то есть сурово прошмонавшая вещи в пакете. Даже новый халат не разрешила пронести – сунула какую-то рвань.
Но со мною была Валькина картина – та девушка на качелях, что смеялась разноцветному небу, рушившемуся на нее водопадом красок. Эта девушка знала, что жизнь прекрасна, и не давала мне сомневаться в ином.
Я смотрела на нее в минуты самой острой боли, и мне становилось легче.
А потом - дивное чувство. Конец декабря, снег за окнами горит белым огнем, воздух легок и радостен, и солнечный свет – ликование, и мятущиеся ветви берез. Все позади. И живет на свете моя дочка.
А после...
Родина моя, ты сошла с ума.. На обломках рухнувшего строя наживались все, кто мог.. Безвременье... запомню я тебя... Мы жили почти на подножном корму. Картошка в огороде росла мелкая, чуть больше ореха. Щавель рос, петрушка... Подкопаешь пару кустов картошки, луковку бросишь, щавлю накрошишь, капельку масла. Минут десять все покипит – вот тебе и суп на два дня.
И еще лапшу помню эту растворимую, . Порой все карманы обшаришь, ищешь мелочь. Да еще и попривередничаешь в киоске: «Мне не с беконом, а с креветками». Как будто не одно и то же.
Не забуду курицу. Какого-то огромного зверя, старого, купленного в ларьке потому что «там подешевле». Сосед разрубил мне зверюгу на мелкие кусочки. Один такой кусочек в кастрюлю – варишь. И даже кружочка жира не всплывает.
С тех пор меня тошнило от любой политики, от любых бравурных речей чиновников. Во все времена они говорили и говорят, что народ живет все лучше. Но слишком хорошо помнила я ту курицу, и голодные глаза своего ребенка..
Мамина подруга Люся, боясь операции, но, все же решившись на нее - говорила: -Посмотрела я на оперированных... Лежат первые дни пластом. А потом потихонечку, полегонечку, смотришь – и уже ползают. А там и ходить начинают – сперва по стеночке, а потом и так.
То же самое было и со мной. Полный нокаут, жизнь впроголодь, потом какая-никакая работа. И пошла, пошла...


Люблю этот город
Я продаю свитера. Это неплохое дело. Магазин новый, нас здесь много. Тут и косметика, и сувениры, и даже мебель. Мой «свитерный» отдел – у окна. За ним дорога, ведущая к городскому рынку. Окно большое, от него тянет холодом, и я вижу как по дороге, обрамленной высокими – в человеческий рост - сугробами, бредут женщины с сумками. Ветер, покрасневшие щеки... Мне хочется зазвать их к себе, и одеть в свитера, чтоб не мерзли. Я сама – страшная мерзлячка, и с трудом выношу физический холод. Но еще хуже – душевный.


Все эти годы я не виделась с Валькой. Рассказывали, что он уехал из города, работает в близком от нас поселке - на заводе. Женился. Растёт, кажется – сын...
Я бы и рада увидеть Вальку, но ... я не смею, просто не смелю искать, тревожить его. Я знала, что не посмею это сделать и в старости.

Аське четырнадцать лет. Она гнется, ее «ведет» набок... Врачи ставят диагноз – сколиоз.
Говорят, что дальше будет только хуже. Одна надежда – в Питере делают такие волшебные корсеты, которые, может быть, позволят избежать операции.
Гарлем плацкартного вагона, его многоэтажность. Особым шагом, раскачиваясь немного, ловя под собой ускользающий пол, я иду за чаем. Свешиваются с верхних полок простыни. Уклоняюсь. Накурено. Кто-то матерится, кто-то поет. Пахнет уборной.
Дядька в тельняшке и трусах, пьяный, чуть не сшибает меня, несущую стаканы с кипятком.
В преддверии ночи разбитная проводница Лариса заглядывает в каждый отсек:
- Отцепят нас, пять часов стоять будем. Я ведро в тамбуре поставлю, а то как же терпеть.... ночь ходит по вагону пьяная проводница Лариса.
- Аська, - говорю, - Это те самые блоковские вагоны, зелёные, в которых «плакали и пели»...
Как бы всю жизнь ни гнул нас чудовищный быт нашей Родины, единственное, от чего станет легче – от этих блоковских вагонов, от этой «пылинки дальних стран», от того, чтобы найти прекрасное во всём, что тебя окружает. Или пожалеть его.

Все так, как было сто лет назад. Мы всплываем в тяжелое объятие Казанского собора. Я иду и вспоминаю, как во сне.
- Вот это – Гостиный двор. А в ту сторону если идти – будут Зимний дворец и Исаакий.
Наш хостел называется смешно – «Какадуева». Он совсем рядом от величественного Невского, стоит свернуть за угол, на Фонтанку. Узкая река, гранитные берега, вода тёмно-серого цвета. Я вспоминаю Валькино: «А если русло вдруг обмелеет?»
Парадный фасад старинного дома, огромный подъезд – с заброшенным камином и местом для швейцара... Чугунная резная решетка лестницы, и очень низкие ступеньки – удобно подниматься было и в бальных платьях.
Простуженная девушка Марина открыла нам комнату.
Я села на серебряный бархат дивана меж красных подушек.. Провалилась в его мягкость А если оглянуться - блестит, в свете фонарей - Фонтанка, дробятся разноцветные волны – бликами. Как на Валькиных картинах.
Аська тоже подходит к окну:
- Мама, я люблю этот город.


На следующий день врачи дают нам надежду. Аськину болезнь можно успешно лечить, если днями и ночами не снимать пластмассовый корсет, сюрреалистической формы. Он напоминает о компрачакосах Гюго, когда детей растили, заключая в определенные формы, будто отливая заново их тела – на будущую потеху публике.
Аська ходит осторожно, опираясь на мою руку. Осторожно дышит.
- Вот и езжайте так до своей Фонтанки, - говорит врач, только что затянувший нам липучки на корсете до предельных отметок.

И снова мы поднимаемся на бесконечном эскалаторе, всплываем из тьмы. Я не спускаю глаз с Аськи – не упала бы в обморок. А потом вдруг вижу, что впереди, чуть выше стоит Митя.
Я б его здесь не нашла. Судьба протянула его в руках, сказала: «На!»
На Мите черное пальто. Совсем взрослый дядечка, в нем не осталось ничего детского. Но это точно он. Тронуть его за рукав: «Я - Ира»? Иначе не узнает. Я - тоже старуха.
- Митька, - говорю я негромко.
Он поворачивается, и вот – этот напряженный миг прозрения, узнавания...
Он протягивает руку, и боится меня коснуться. Он боится отвести от меня взгляд. И ничего не может сказать.
И вдруг я понимаю, что нечего сказать и мне. Даже больше: острое сожаление - ну зачем, зачем я его окликнула?


До отхода поезда – час. Митя непременно хочет нас проводить. На Московском вокзале продают цветы. До этого я не видела вокзалов, где бы торговали цветами. А здесь – с ними встречают, с ними провожают...
Митя покупает огромный букет красных роз.
- Ася, подержи, - прошу я.
Мне нужно проверить паспорта, билеты...
- Я рада, что ты так хорошо выглядишь, - говорю я Митьке, чтобы что-то сказать, - И вообще, что у тебя все так хорошо...
Он уже успел рассказать, что у него своя фирма – какие-то услуги населению, что двое детей, о жене – ни слова.
- Дочку мою зовут Ирочка.
- В моей семье считают, что это не очень счастливое имя, - говорю я, - А впрочем... ведь дважды не входят в одну и ту же реку. Имена повторяются, судьбы – нет...
Осталось ступить на подножку вагона. Митя опять протягивает ладони, словно хочет взять в них мое лицо... И опускает руки.
Я отдаю билеты проводнице:
- Лучше бы ты назвал сына Валькой, - говорю я, - Он среди нас был как святой Валентин. Сама любовь.

Последняя картина

Митю я увидела постаревшим. А Валька явился – юным.
Хозяйка моя решила сделать пожертвование. Передать десяток свитеров в детский дом.
Мне всегда казалось, что это очень хороший детский дом. Маленький, уютный, окруженный садом, где там и тут стояли скульптурки сказочных персонажей. Я приходила сюда не в первый раз. В вестибюле витали вкусные запахи – домашнего супа, пирогов. Мне вручили матерчатые бахилы, оберегая царящую тут чистоту.
И тогда я его увидела. В числе детей, сбегавших по лестнице к ужину – спешил Валька. Тот самый, каким я его помнила. Только этот Валька был ровесником моей Аси.
- Что это за мальчик? – я даже не заметила, что схватила заведующую за рукав
- Который?
- Вот тот высокий...
- А это Иван. Ванечка Котов. Второй месяц у нас. Отец умер от инфаркта. А мать... мать их давно бросила...


Наше кладбище все собираются перенести. Город состарился, умирают часто, и кладбище растет. Когда я иду по его дорожкам, и смотрю на фотографии на памятниках, я иногда представлю себе, что было бы – если бы все эти люди внезапно ожили? Их здесь больше, чем живет там, в низине. Здесь был бы свой город....Но он и есть. И Валька теперь стал его жителем.
Иван указывает мне дорогу.
Вальку могли бы похоронить «на новом месте» - там, где сейчас хоронят. Сразу под скудным слоем почвы – камень. Летом пейзаж – космический. Белые поляны с крестами и обелисками. Камень раскален от солнца, дышать нечем, могилы так тесны друг к другу, что нет уже благоговейного отношения к ним. Добраться – как по клеткам кроссворда – в нужное место. Воду несешь с собой. Все несешь. Если хочешь, что-то посадить, цветы какие-то – землю тоже надо принести.
Вальку могли похоронить у дороги - неприютно, чтобы мимо него шли и шли, тревожа его сон.
Но нет – Иван свернул на одну из боковых аллей старого кладбища.
Я боялась идти. Я не хотела идти. Потому что стоит увидеть на обелиске Валькино лицо – и смерть его станет непреложным фактом. Потому что я – приняла его здесь, пришла к нему: «Здравствуй, вот я тебе цветов принесла...»
Иван протянул руку, указывая...
И раньше, чем я подошла – я увидела в нескольких шагах перед собою - клен... А под ним...Яркие кленовые листья – желтые, красные, с зелеными прожилками – засыпали плиту, скрывая ее черноту – под привычными Валькиными бликами... Это была его последняя картина, вечная картина – живая, меняющаяся... Вон летит в воздухе, кружится и ложится еще один золотистый лист.
Слезомойкой я стала в последнее время. Хочу сдержать слезы, чтобы перед мальчиком выглядеть мужественной, и не могу... А еще удивлялась – почему так легко плачут ветераны. На войне не плакавшие....
Он был рад, что мы пришли к нему – его сын и я... Он знал, что мы пришли, и его это радовало – я точно знала.
Если бы я была одна – я бы легла на эту могилу, прижалась бы к камню, чувствуя, как он нагревается под моим телом – чтобы хоть так почувствовать Вальку, прижаться к нему.
Но при мальчике я могла только гладить черный блеск гранита, сметая с него листья – все равно сейчас опустятся новые.
- Валечка, Валечка, солнце ты мое, родной ты мой, как я по тебе соскучилась....Как же я по тебе соскучилась, если бы ты знал!
Он и это знал, потому что все известно было в его мире, на все вопросы даны ответы. И он точно успокаивал меня, как он всегда успокаивал – он теперь всегда будет здесь, и я всегда смогу придти к нему – на время, поговорить, или навсегда... Тут не страшно, он уже прошел эту дорогу – и страшного ничего нет...
Я видела реку, тонкий мост, по которому в свое время перейдет каждый из нас, и Вальку, стоящего на том берегу и улыбающегося мне. Он словно спрашивал:
-Видишь?
Там, на том берегу, в его нынешнем мире, за его спиною - лежал тот город, который разными ликами своими представал во всех его работах. Город сумасшедших цветов – таких чистых, таких ярких, каким все бывает только в детстве. Город, где нет горя, а только щемящая радость, ликование души – он завороженности этими цветами – алыми, золотыми, синими, изумрудными – и даже чернота здесь – это торжественное величие ночного неба, а которое только – закинь голову...
Теперь он мог – не спрашивая никого, и не перед кем не отвечая, бродить по улицам этого города, открывая даже ту красоту этого каменного цветка, которая еще не была передана им.
- Вижу, Валечка.
Я оглянулась на Ивана, который стоял за моим плечом. У него было послушника, с которым заговорил настоятель. Он стоял, сдвинув брови, губы чуть шевелились. Валька сейчас говорил не только со мной, но и с ним.

Я никогда не умела «ходить по инстанциям», добиваться чего-то. Но сейчас я пошла на пролом. И открывала двери в кабинеты со словами: «Дайте мне усыновить моего ребенка!»


...Мы наряжаем ёлку. Достаём старые игрушки из коробки от моей куклы Насти. Мне купили ее – огромную, дорогую, сделанную из сливочно-мягкой резины, с закрывающимися глазами и розовыми волосами – в ту самую пневмонию, которая кончилась больницей и знакомством с Валькой.
Насти уже нет, а коробка сохранилась. Пожелтевшую вату мы осторожно снимаем слоями, обнажая хрупкость часов, люстр, корзин с фруктами, гномов, конькобежцев.
- Ванечка, вот этот шар повыше вешай - под самый султан. А эти две фигурки надо повесить рядом, они женаты с самого моего детства.
Тяжелое «дзинь» толстостенных бокалов. Ледяное шампанское.
Третий час ночи. Ванька сидит на полу, возле ёлки, откинувшись спиной на книжные полки, и рисует что-то в блокноте. На листок отбрасывает разноцветные блики ёлочная гирлянда. А дщерь моя лежит небрежно на животе, и водит пальцем по рыжему полу, как по песку. Ах, вот почему она так замерла – Ваня ее рисует.
Я уплываю в сон, так легко.... Может быть, снова увижу ту, весеннюю поляну. Что-то цепляется за подушку. Я поднимаю руку. Кольцо. Серебро давно потемнело, но чист и прозрачен хрусталь. И только в глубине его – темное пятнышко, похожее на остров посреди океана.

И сколько раз бывали холода

Той весной Саша нашла в саду забытую «секретку». Она даже забыла год, когда делала ее. Нынешние малыши уж точно не стали бы так играть. Ольга Сергеевна, мать Саши, говорила, что даже по улице юные ходят, не поднимая голову от планшетов:

– Зомби, прости Господи.

Саша копала огород, и лопата чиркнула о край стекла. Только чиркнула: не перевернула «секретку», не порушила. Саша присела, провела несколько раз пальцами, и «секретка» открылась. Сим-сим…

На золотом фантике от конфеты лежали несколько стеклышек и колечко. Стеклышки – настоящая редкость, драгоценность в то время – синие. Такие можно было найти, только если кто-то разбивал флакон от одеколона. Такие яркие, побеждающего синего цвета они были! И если в них заглянуть – мир тоже делался сказочным, синим. Пять таких стеклышек лежало в «секретке». И колечко с синим камушком.. Мама подарила, увидев, как Саша завороженно смотрит на него в магазине. Колечко было слишком прекрасно, чтобы носить его на руке. Руки делают грязную работу: моют посуду, отжимают половую тряпку. Кольцом можно было только любоваться. И лучше всего для этого годилась «секретка», обрамление ее чуда.

Мама тогда сердилась – думала: не успела купить кольцо, как Саша его потеряла. А дочка сидела в саду, и смотрела на окошечко в земле, за которым жила, мерцала ее тайна.

А потом Саша заболела. Мама говорила, что у нее начисто отсутствует всякая защита, иммунитет, и стоит в классе кому-то чихнуть или кашлянуть, как ее дочь на три долгих недели выбывает из строя. Мама вставала по ночам, жгла в ложечке сахар, чтобы дочь перестала «дохать». Старое, бабушкино еще безотказное средство. Насыпать в ложечку сахарного песку и подержать над газовой горелкой. Когда сахар почернеет, потечет и начнет пузыриться, ложку надо опустить в горячую воду и получившийся "чай» выпить. Кашель стихает на раз. Саша сидела в углу постели – маленькая, несчастная, изболевшаяся.

– Заморыш ты мой, станешь ты когда-нибудь нормальным ребенком? – спрашивала измученная мама.

Когда же Саша поднялась и первый раз вышла в сад подышать воздухом, была уже глубокая осень. Убранная листва лежала большой кучей – заготовка для костра. Туда же отправилась помидорная и картофельная ботва. Исчезли все опознавательные знаки. Саша побродила по опустевшему саду, поковыряла носком ботинка землю, и поняла, что тайник ее безвозвратно исчез. Что ж, тайна на то и тайна.

Все это казалось неважным по сравнению с тем, что она вышла, что такой славный денек. Листьев уже нет, и столько света, и воздух так холоден и чист.

Ольга Сергеевна стояла на крыльце, в куртке и теплом платке. Лицом к лицу с землей не надо притворяться, можно ходить в вековечной одежде русских баб. Зима где-то задержалась, совсем ненадолго, вот-вот ступит на порог, скует всё морозом. Но пока, сегодня, еще можно было дышать. Ольга Сергеевна нащупала в кармане спички. Куртка пахла дымом – сколько раз она разжигала в ней костры.

Они с Сашей стояли, протягивали ладони к огню. Он будто обещал, что будет жить и зимой – стоит раздобыть хворост и чиркнуть спичкой. Что согреет. И вместе они дотянут до весны.

А где-то под землею будут ждать своего часа синие стеклышки

И теперь Саша держала их на ладони: пять – и одно в кольце.

***

Если бы ребята из одиннадцатого класса больше читали книг про Великую Отечественную войну, им пришло бы в голову такое сравнение. Новенькая стояла, прислонившись к стене, как партизанка, которую только что допрашивали в одном кабинете гестапо, и теперь привели в другой. Отрешенный взгляд – в окно, губы сжаты, руки забраны – за спиной.

Но про комсомольцев-героев известно им было всего ничего и, разглядывая новенькую, они отмечали другое. Мальчишки – что она маленького роста, стройная, белокурые волосы распущены по плечам, красивое лицо. Девочки это тоже отметили, но с иными чувствами: «И чего перевелась в выпускном классе, да еще когда учебный год уже начался? С моста в воду прыгнуть легче»

А еще новенькая не пользовалась косметикой, одета была в джинсы и простой синий свитерок. Слева приколота брошка: по паутинке поднимается вверх паук. Тонкие серебряные лапки, вместо брюшка – блестящее стеклышко. Паучок покачивался – значит, девочка все же дышала. А стояла неподвижно, как статуя.

Был понедельник, первый урок литература. Вела его классная руководительница Тамара Михайловна. Она и стала устраивать новенькую:

– Александра, давай-ка мы тебя на первую парту посадим, чтобы никто из рослых оболтусов тебе пейзаж не заслонял. Витя, вон на четвертой есть место, пересядь.

Новенькая чуть усмехнулась, и бросила свой рюкзачок возле указанного места – у самой доски. Позже ребята узнали, что зрение у нее – как орла. Списывать может – через ряд.

– Как тебя дома зовут, чтобы и нам?

– Да просто Саша.

Голос у новенькой был тихий, Тамара Михайловна вслушивалась.

– Не забудьте сказать ребенку уроки на завтра, - это была ее последняя фаза перед тем, как приступить к новой теме.

Она потом так и звала Сашу – «ребенок». А как иначе? Ребенок ростом ей до груди. И никакого хулиганства, одно послушание. Где вы такое видели в восемнадцать лет? От «закидонов» остальных своих оболтусов Тамара хваталась за голову.

– Какие романы-фонтаны? Сколько недель осталось до ЕГЭ? Я тут, понимаешь, сижу с проектором, чтобы после уроков вам разжевать Толстого, я «Войну и мир» ради вас по ночам перечитываю в пятидесятый раз, а эта звезда (кивок в сторону Коли Игнатенко) прёт на меня как танк: «Какие дополнительные занятия, я из-за вас в парикмахерскую опоздаю, на два часа записался».

**

Тогда, сидя на уроке литературы, Саша немногое услышала из того, что рассказывала Тамара Михайловна. Она больше приглядывалась к окружающему – и почти против воли своей вспоминала.

Здесь был настоящий кабинет литературы, с точеными деревянными подсвечниками, укрепленными на стенах. С портретами классиков вперемешку с ученическими рисунками. Видно, девочка рисовала, сплошь – одни героини и красавицы. Наташа Ростова, сидящая на подоконнике, Татьяна Ларина у окна. Опять Татьяна, и Онегин у ее ног… Но с такой любовью прорисованы черты лица, каждая складочка на платье, что можно смотреть долго… долго…

В той, прежней школе, все уроки проходили в одном классе. Школа была старая, помещения маленькие, а класс большой – сорок два человека. После девятого объединили оставшихся ребят, тех, кто не ушел в техникумы - из «а», «бэ», «вэ» - три класса.

Саша убежала памятью еще дальше – в начальную школу, к Лилечке. Ее бы звать «классной мамой», да слишком молодая она тогда была – года двадцать три. Старшая сестра. Татарочка. Лилия Энваровна. Личико нежное, как раньше говорили – фарфоровое, и ручки нежные, пальчики – как у куклы. Глаза – орехового цвета под густыми ресницами. Ну, иначе и не скажешь – куколка.

Но самое дорогое было: ребята чувствовали, что они для Лилечки – главное. Она приходила в класс – семи утра еще не было. А как иначе? Саша и Люба приедут чуть позже. Они добираются с окраины города. У них мать работает в первую смену, дети выходят вместе с ней, и будут здесь минут через двадцать. Так что ж - допустить, чтобы они топтались в коридоре?

Это осталось в памяти – когда ни придешь в школу – Лилечка на месте.

И все внимание её было – им. Нельзя было представить, что Лилечка забудет даже мелочи. Она помнила, у кого что получается, а с чем заминка, кто не выучил стихи, блеснул на контрольной, или наоборот – провалился с позором. С родительских собраний Ольга Сергеевна возвращалась поздно:

– Лилечка с нами каждую работу вашу разбирает… Ну-ка покажи тетрадь, действительно у тебя такой скверный почерк?

К выпускному после начальной школы Лилечка сочинила стихи о каждом из них. Это был ее прощальный подарок. Они пели их на мотив шлягера Ларисы Долиной «Погода в доме»

-Господи, помилуй, чтоб Саша написала хорошо…

Выпускной проходил в актовом зале, а май был холодный, и в зале – знобко. Лилечка стояла в отдалении, пока они пели, смахивала слезинки. А потом увидела, как Саша клацает зубами, и мигом сняла с себя кофточку, оставшись в одной футболке. Закутала Сашу и прижала к себе.

А потом они поехали кататься на катере по Волге. И родители, кто хотел, тоже. Мама тогда села на мягкое кресло в салоне «омика». Очень там было уютно Голубые стекла, ход у кораблика такой плавный…

– Доченька, можно я отсюда никуда не пойду? – спросила она.

Саша кивнула (она-то знает, как мама устает в своей редакции), и Ольга Сергеевна так и посидела-продремала всю поездку. Проснулась, когда Саша ей фруктовое мороженое принесла. Сунула брикетик – и опять на палубу. Все стояли на носу, и вдоль бортов, и ветер нес им в лицо холодные брызги. Корабль шел посреди реки, Волга – со всех сторон. Синева над головой, синева под килем корабля. Они парили в синеве как птицы.

**

Может, было бы легче, останься Лилечка в школе. Даже в старших классах они бы бегали к ней – посоветоваться, или поплакаться. Но она вышла замуж и уехала в Ульяновск.

Они потом рассматривали фотографии в «Одноклассниках». Лилечка в свадебном платье рядом с высоким усатым дядечкой. Они ревновали, говорили друг другу: «Ты посмотри, насколько Лилечка красивее». А вот она с дочкой на руках. Ясно было – она не вернется.

…После их класс переходил из рук в руки. В то время учителям еще не повысили зарплату, молодые специалисты в школе не задерживались, и классным руководителем оказывалась то пенсионерка, со временем решавшая вернуться на заслуженный отдых, то средних лет женщина с таким непомерно большим бюстом, что они прозвали ее «Сиськи-терминатор».

Терминаторша мило улыбалась, и ничего не принимала близко к сердцу. При ней и объединили классы. Появились эти самые девчонки – Ира Климова, Марина Зинченко, Катя Трапезникова, что потом не давали Саше житья.

Классная комната маленькая – лишних мест нет. Лихая троица собирала возле себя мальчишек, чтобы втихую на уроках играть в карты. Для этого лучше всего было сидеть на последних партах. Вещи Саши летели на пол. Сопротивляться целой стае не было никакой возможности. Потом стае показалось забавно – сделать так, чтобы Саша и головы не поднимала. Ее беззащитность раззадоривала.

Делятся ли ребята попарно на английском, троица и ее окружение кричат:

– Только не с Азаровой! Только не с Азаровой!

Назначат ли кого-то дежурить с Сашей – ехидные усмешки:

– Повезло тебе с этой лошарой полы драить…

Ольга Сергеевна замечала, что Саша становится все более замкнутой. И ловила мельком Оброненные фразы дочери:

– А я всегда одна… Знаешь, иногда так хочется всех перестрелять…

Мать знала: просто так Саша такие вещи не скажет. Доведенный до ручки солдат хватает автомат и расстреливает мучителей. Школьники, не умея по младости лет найти иного выхода, лезут в петлю. За примером ходить не надо. В соседней квартире жил мальчик Петенька… Это было давно, Ольга Сергеевна сама тогда еще была маленькой. У Петеньки в кармане учительница нашла какие-то крошки. Решила – махорка. Пригрозила, что пожалуется отцу – тогда за курение преследовали. Испугавшись отцовского ремня, мальчик повесился.

Ольга Сергеевна стала обзванивать школы – кто возьмет ее девочку? В конце концов, вариант нашелся. Правда, Саше теперь предстояло вставать на полчаса раньше: в новую школу надо было ездить на автобусе. Она стояла на окраине – тихая, почти сельская.

Теперь Саша напряженно ждала перемены, не сомневаясь почти, что насмешки начнутся и здесь. Украдкой разглядывала ребят, гадала: кто окажется самым жестоким? Самым насмешливым? Может быть, вон тот худенький юноша, что грызет ручку и тоже искоса взглядывает на нее? Или очень хорошенькая девочка, у которой волосы локонами вьются вдоль щек?

– Анеля, – обратилась к красотке Тамара Михайловна, – Почему ты в воскресенье не пришла на дополнительные занятия?

– Проспала, – просто ответила девочка.

– И тебе не стыдно это говорить?

– А тут все свои, – сказал тот самый худенький юноша.

Тамара вздохнула, как ломовая лошадь, которой предстояло везти особенно тяжелый груз

– Я тебя, Захар, конечно, очень люблю…

– Спасибо – откликнулся юноша под общий смех, – Я вас тоже.

– Я рада, что у нас такие взаимные чувства. Но объясни мне, любовь моя, как ты ухитрился не прочитать ни одной книги? Даже «Мастера и Маргариту»! Кино смотрел, а книжку в руки не взял.

– А они чем-нибудь отличаются?

Тамара махнула рукой

– Вот еще вспомнила. Андрей вернулся домой. Давайте соберемся, и в выходные пойдем его навещать.

– Лучше ему? – спросил кто-то с задней парты.

Тамара покачала головой.

В любом другом случае Саша бы промолчала, но в том, что касается болезней – она усвоила мамино правило – молчать нельзя. Плевать на условности, вдруг можно чем-то помочь?

Она шепотом спросила у соседки по парте, темноволосой девочки с длинной челкой:

– А что с ним случилось?

– У него рак нашли, - так же тихо откликнулась девочка, - Представляешь, в семнадцать лет?

Саша кивнула, и больше ничего не спрашивала, но на перемене подошла к классной, которая – с ума сойти, не ожидала Саша этого – вызывала у нее безотчетное доверие.

– Тамара Михайловна, а родители его за границу лечиться не возили… Андрея?

Классная тяжело села на стул:

– Понимаешь, солнце мое, там работает один папа. Ремонтирует компьютеры. А мама уже давно сидит с Андрюшкой.

– Так можно собрать…

– Как ты соберешь, у нас город маленький…Я уж думала, копейки соберем, сейчас люди мошенников боятся.

– Зря вы так, – откликнулась Саша, – У меня есть знакомый волонтер. Она сейчас сама в больнице, но скоро выпишется…

**

В конце ноября резко похолодало. А в больничном городке во всех корпусах тепло, даже жарко. Окна заклеены на зиму, форточки разрешают открывать ненадолго. К батареям не прислоняйся – чистые утюги. Сердечники чувствуют себя неважно: задыхаются, обтирают лица мокрыми платками.

И где в такой обстановке спокойно покурить? Рената идет вниз, и – бестрепетно открывает большую тяжелую дверь. Это «чёрный вход», к нему подъезжают скорые.

Мороз ошпаривает белым облаком-кипятком. Рената дышит одновременно морозным воздухом и папиросным дымом. Она бы продержалась здесь как можно дольше – так ей хорошо, но перед ней вырастает фигура травматолога Васи.

Он старше ее всего ничего. Ренате – восемнадцать, Васе – двадцать четыре. Поэтому он для нее и Вася. Травматолог очень худой и высокий. Ренате кажется, что голова его уходит куда-то в поднебесье. В морозном облаке ее едва видно.

Вася всплескивает руками. С его точки зрения в Ренате все неправильно. И наброшенная на плечи курточка на рыбьем меху, и тоненькая тельняшка в сочетании с джинсами. Минус двадцать шесть на градуснике, он только что смотрел! А хуже всего – резиновые шлепки. Считай, у Рената босыми ногами стоит на снегу!

Вася всовывает Ренату в куртку, застегивает молнию до самого подбородка.

– Окурок выбросила – и в палату! Совсем с ума сошла!

– Так у меня же не пневмония, а я именно с ума сошла! – Рената смотрит на него прищуренными глазами.

Она волонтер, работает с больными детьми, с обречёнными детьми, и нервы в конце концов не выдержали. Здесь ей дают снотворные, витамины и всячески укрепляют организм.

. – Да не ругайся ты, уйду уже сейчас – с досадой говорит она и вправду выбрасывает окурок. Она живет как на войне, чтоб с ней было, если бы она еще не курила.

Но уже подъезжает «скорая» и Васе становится не до Ренаты. Травматологи первые встречают машину с красным крестом. Как понимает Рената из быстрых слов сопровождающих – на этот раз автомобильная авария. Две женщины средних лет в синих стеганых жилетах выкатывают каталку. У мужчины лицо желтое-желтое. …

В это время звонит телефон. Телефон для Ренаты – все. Ей то и дело звонят матери подопечных детей. Она смотрит на высветившийся номер:

- Да, Сашенька, - откликается Рената.

**

На другой день Тамара Михайловна задержала свой «одиннадцатый» после уроков. Саша говорила, не поднимая от робости глаз:

– Она мне все объяснила. Заведем группу Вконтакте, Надо будет там разместить документы медицинские, выписки. Завести счета, специальные телефонные номера. Ящики расставить прозрачные по городу, листовки расклеить. Можно собрать деньги, даже быстро. Мы это правда можем сделать, – Саша подняла глаза, казавшиеся темнее от боли за судьбу незнакомого еще мальчика, – Нельзя же просто так ждать.

План был совершенно неожиданным, но его подхватили.

– Можно еще, знаете что сделать, – предложила Анеля, - Такую сладкую ярмарку. Все классы позовем. Сами испечём, приготовим пирожки, пирожные, бутерброды. В актовом зале накроем столы. И продавать станем, по любой цене, кто сколько заплатит. Сколько сможет. И все деньги отдадим Андрюшкиной маме.

Саша уже знала, что Анеля – полька. Ей было присуще какое-то особое изящество. Вон какой жест сделала ручками. Ее парень, Вася, сидит с ней за одной партой, и, конечно, он тоже «за». Поднимает обе руки.

Маму Андрея все знают

– Как, Ирину Ивановну сюда пригласим, или домой к ним пойдем? Обсудить надо… Она же решать будет.

– Ей, наверное, сейчас от Андрюхи отойти нельзя.

– А папа?

– Пусть Саша сходит, она все объяснить сумеет.

– Саша же ее не видела даже ни разу. Тогда ей надо с кем-нибудь идти.

– Знаете, в чем проблема, – говорит, наконец, Тамара Михайловна, – Это все хорошо, и вы у меня хорошие, и я вами горжусь. Но дело-то в том, что Андрюшка своего диагноза не знает. Ему-то родители говорят, что у него все хорошо, что он поправится. А тут мы явимся со своими разговорами.

– Значит, сюда Ирину Ивановну звать, – говорит тот самый Витя, который из-за Мани отправился на четвертую парту.

Андрюшкина мама – плотная невысокая женщина с короткой стрижкой – держалась очень хорошо. Позже Саша поняла: она просто не могла поверить, что ее сын умрет. Что бы ни говорили врачи.

Они сидели в классе. Тамара Михайловна, несколько ребят, Ольга Сергеевна записывала. Она хотела разместить статью в газете, чтобы легче было собрать деньги.

Ирина Ивановна говорила, глядя на сцепленные на коленях руки. Но голос ее звучал спокойно:

– Нам с детства говорили, что Андрюшка под угрозой. Наследственная болезнь. Надо ездить в Москву, в больницу, наблюдаться. В последний раз приезжаем, его посмотрели, анализы взяли и говорят: «Поздно. Уже мы ничем помочь не сможем. Лучше будет, если вы довезете его домой живым»

Она говорила, но не верила в это. Ее мальчик, который жил с ней семнадцать лет, всегда был больной, всегда ему что-то угрожало. Она ловила его дыхание, она знала все о нем, она сколько уж раз вытаскивала его из тяжелых недугов. Он был ею, и она им, он просто не мог умереть.

– А здесь прямо беда, – продолжала Ирина Ивановна, – Болезнь редкая, в детской больнице просто нет таких лекарств. А во взрослую Андрюшу не берут – ему еще нет восемнадцати. Мне говорят: «Забирайте сына домой. Его нельзя вылечить, на что вы надеетесь?» А я говорю: «На Бога».

Я не верю, что еще кто-то может помочь. Ведь таких как мы с Андрюшей очень много.

**

Ольга Сергеевна написала статью. Она вышла в городской газете в субботу. С фотографии смотрел очень худенький большеглазый мальчик. Видно было, как точит его болезнь. Всем было ясно, что статья в газете – это последняя надежда – бутылка в волны: помогите!

И люди помогали. Дела хватило всем. Стеклянные ящики дал отец маленькой девочки Ярославы, которая тоже лечилась в Израиле. Ящики установили в аптеках, в больших магазинах. В самом людном месте, на рынке, рядом с ящиком дежурили ребята. Над ящиком был укреплен снимок. Беззащитно смотрел Андрюшка на прохожих сквозь большие толстые очки. У него и зрение было плохое. Ребята от ящика не отходили. Вдруг кто-то не читал газеты, что-то потребуется объяснить.

Но бросали купюры охотно и много. Каждый болел и знал, как дорого обходится лечение. А тяжелобольной ребенок – это особая беда. Большая Беда. В ящике лежали сотенные, пятисотки, тысячные.

– Почему ж государство не помогает? – пожилая женщина в каракулевой шубе двумя пальцами бросила в ящик пятьдесят рублей.

Саша сжала губы. Она согласна – стыдно собирать так деньги. Но стыдно не для Андрюшки, не для его одноклассников, а в целом для всех. По телевизору показывают эстрадных артистов, их особняки. Звезды изо всех сил уверяют, что у них тоже есть проблемы, и что они, бывает, плачут. Саша не любит смотреть - будто в открытую дверь подглядываешь – на чужую жизнь. Она и в Андрюшкину заглянула, потому что дверь открыла его мать. Встала на пороге: «У нас беда!» И если не войти и не помочь мальчику, у которого каждый день на счету…

Вечером Ирина Ивановна позвонила и сказала, что все время плачет. Вышла газета. Сюжет про Андрюшку показали по телевидению. Теперь на карточку все время поступают деньги. Плачет она сама, и Андрюшка тоже. Говорит: «Мама, ведь мы никому из этих людей ничего хорошего не сделали, а они нам помогают».

А в воскресенье в школе прошел благотворительный базар. Ребята испекли блинчики, сделали бутерброды, колдовали над тортами и пирожными. Все красиво разложили на салфетках. Возле каждого стола стояли девочки в фартучках и косыночках.

На базар пришли не только родители учеников, но и просто много народа. Про Андрюшку знал уже весь город. Сейчас дети спасали такого же ребенка, и взрослые торопились открыть кошельки. Задумавшись, впервые, может быть. что и в ихж дом может прийти такая беда.

Уже через неделю Тамара Михайловна перед началом уроков сообщила потрясающую новость:

– Ребята, вы это сделали. Вчера Андрюша и Ирина Ивановна улетели в Тель-Авив.

Они переглянулись и вполголоса прокричали: «Ура». Они сами себе не верили. Неужели они смогли сделать вот такое чудо – подарить Андрюшке шанс на жизнь?

Саше не давалась математика. У нее, конечно, не получался как у Пушкина, всегда «нуль», но в задачах она запутывалась катастрофически, м как сама говорила «страдала явным математическим кретинизмом».

Ольга Сергеевна утешала:

– Ну и что, кому что даётся. Со мной учился мальчик – Гений по точным наукам. Он сейчас главный инженер на атомной АЭС . А сочинение не мог написать. Образ Катерины в «Грозе» – у него получилась одна страничка. Я за него писала.

Мама нашла репетитора. Звали его Иван Сергеевич. Очень худой, лопоухий. Но тот самый математический гений. Саша приходила к нему – он жил на окраине города, в старой кирпичной пятиэтажке, в полуподвале. В тесной комнате, где они еле-еле могли устроиться за столом вдвоем, жаловалась Саша, раскрывая учебник:

– Опять ничего почти не смогла решить на контрольной. Не получилось.

Иван Сергеевич потирал руки:

– Щас всё получится.

К нему ходили и учителя, когда им не удавалось самим справиться с задачами для старшеклассников. Иногда Иван Сергеевич находил ошибки в учебниках, что его искренне веселило.

Еще он умел и любил заниматься устным счетом. Так отдыхал. Закинет голову – впавшие щеки, острый кадык, только очки блестят. Саша называет числа – двузначные, трехзначные, четырехзначные. Иван Сергеевич их складывает или вычитает, что Саша скажет. Результат называет мгновенно – стоит ей смолкнуть.

Саша никогда не думала, что можно жить и дышать – математикой. Иван Сергеевич везде ее находит. В стихах и рисунках. В снежинках, в звездном небе. Скучнейшая прежде наука кажется теперь Саше поэзией – бесстрастной и точной, как льдинки, из которых Кай во дворце Снежной Королевы складывал слово «Вечность».

У Саши эти льдинки пока еще не очень складывались, а Иван Сергеевич писал слово «Вечность» шутя.

**

Они ждали вестей от Андрюшки. Знали уже, что полет он перенес неплохо, сейчас в клинике. Что скажут врачи? Ведь, изучив документы, писали, что случай для них не безнадежный, еще не поздно.

Но Рената качала головой:

– Жаль, насчет больницы Ирина Ивановна со мной не посоветовалась. Через знакомых списалась, договорилась с какой-то частной клиникой. Что там за врачи…

Пока она в восторге, говорит – как у Христа за пазухой. Но что-то не верю я этим восторгам. Мягко стелят… Сколько еще денег возьмут-то… И главное – какой результат будет, - переживала Рената.

А потом позвонила Ирина Ивановна. Рената прижимала к уху телефонную трубку, и не могла сдержаться:

– Ах, черти… Ах, черти…

– Вот что, - сказала она, нажимая «отбой». И предупредила, - Только не реветь. Выставили счет. Ирине Ивановне придется отдать все деньги за эти несколько дней, в больнице. Просто за обследования. Израильские врачи их все сделали заново, а это там очень дорого. Но, самое худшее, они сказали, что Андрюшке уже ничего не поможет. Назначили, правда, химию, но очень легкую… для отвода глаз.

Анеля не выдержала и разрыдалась:

– Что же делать?

Рената сжала пальцы:

– Теперь у нас нет денег. А у Андрея почти нет времени. Но ведь «почти». . Нужно сделать все, чтобы в это «почти» ему было хорошо. Если человека нельзя вылечить – это не значит, что ему нельзя помочь.

И она рассказала ребятам об удивительной девочке Маржане Садыковой. Она была младше Андрюшки, всего четырнадцать лет. Маржана тяжело болела и очень тяжело уходила. Но уже будучи больной она попросила дорогой профессиональный аппарат, и с тех пор началась ее очень короткая, но совсем другая жизнь.

В ее фотографиях жила ее душа. Своими работами Маржана соединила десятки людей. Они искали самые невероятные и диковинные вещи для ее съемок, приходили позировать, и через её объектив входили в жизнь друг друга.

Еще была выставка, а потом Маржана разослала все фотографии своим моделям, найдя для каждого добрые слова. Она торопилась все отдать, чтобы это жило

А на свой последний день рождения Маржана пригласила всех друзей, которые у нее появились в гости друг к другу. В разных городах и странах. В день своего рождения Маржана подарила людям себя в друг друге. «Будьте счастливы — это лучшее, что мы можем сделать», — сказала Маржана.

– Так что и мы должны прожить хорошую жизнь, и за Андрюшку тоже. И сделать для него все, что еще возможно. Я даже знаю человека, который ему поможет, - закончила Рената.

Человек этот оказался врачом. Рената сказала, что это лучший врач в городе. Хирург. Обычно он не лечил тяжелобольных детей, потому что не мог видеть детских страданий. Он вытаскивал с того света взрослых.

Саша увидела его только в тот день, когда Рената заехала за ней на машине. Они спешили в аэропорт, встречать Ирину Ивановну и Андрюшку. Сергей Викторович сидел на заднем сиденье. Здороваясь, Саша взглянула в его глаза – внимательные, цепкие, думающие. И подумала, что вряд ли этого человека любят все вокруг. Потому что он не заботится о том, чтобы произвести приятное впечатление. Сперва – дело. А потом уже можно быть милым и любезным, если останется время. Но его обычно не остается.

… Они вошли в здание аэровокзала вместе: мать и сын. От Андрюшки осталась одна тень. Ирина Ивановна тоже похудела и осунулась. Она улыбалась сыну, но когда он не смотрел на нее, у нее становилось такое лицо, что у Саши перехватило горло. Все отчаянье мира было в этом лице.

Рената держала в руках цветы. Букет тонких бледных тюльпанов. Тепличных, но все же тюльпанов. Потому что настоящих, с грядок, Андрей уже мог не успеть увидеть.

Сергей Викторович стоял с прямой спиной. Сдержанный. Со стороны казалось – благополучный человек встречает знакомых. Но он лучше них всех понимал, что происходит, и что будет. Он шагнул вперед и поддержал Андрюшку под локоть.

**

Приближался Новый год. Золото, серебро, огоньки. Это Саши нравилось больше всего – сказка. Даже в скромных киосках «Союзпечати» были развешены переливающиеся нити дождя. В магазинах сияли всеми цветами игрушки, столь хрупкие, что вся их цель была – любование. А в городском парке мерцали разноцветные гирлянды – красные, синие, зеленые. Белый, как вата снег превратил замызганные городские улицы в уголки с рождественских открыток.

В школе готовился бал. Новый год и следующие за ним десять дней веселого ничегонеделанья – это был глоток свободы после контрольных, и пресса грядущих ЕГЭ под которым даже учителя ходили пригнувшись.

Ребята украшали свой класс. Сколько лет уже на окна клеят снежинки, а под потолком укрепляют ниточки, с кусочками ваты – «снег». Но каждый раз это неизменно красиво.

Захар стоял на парте, прицеплял к люстре гирлянду из блестящей фольги.

– Чего меня не держите, – напустился он на девчонок, – Вот упаду сейчас и буду лежать в гробу молодой и красивый.

Самые обычные слова говорит Захар, самым обычным голосом. А почему-то все хихикают.

– А мне еще надо в институт поступить, – продолжает Захар.

– Все мы поступим, – мрачно говорит Вася, – Живыми или мертвыми…

– А на кого ты пойдешь? – спрашивает Саша, придерживая Захара за ноги. Вдруг и правда, свалится.

– На менеджера, – отвечает он ей свысока.

Кто-то захихикал, по инерции, наверное.

– Хватит ржать, – так же высокомерно (высота и тон) сказал Захар. И спросил Сашу, – А ты думала куда?

В областном центре было вертолетное училище. Почему-то Саше казалось, что Захар выберет его. Мужское дело.

– Ну, уж нет, – сказал Захар, – Не хочу быть пешкой: куда пошлют – туда пошел. Хочу по-своему жить, хочу иметь право сказать «нет»…

– Бывают же мирные летчики, не военные… Вон, пожары тушат.

Все вспомнили, как несколько лет назад лето выдалось катастрофически жарким. Какое-то время природа еще сопротивлялась, растения пытались выжить, дотерпеть до дождя, но дождя все не было. И леса запылали. Это было страшно. Днем и ночью горы стояли красные как угольки. Самолеты тогда казались спасителями. Их было три. Белый с красным БИ-2, он появился первым. И с тех пор каждый день, с раннего утра расчерчивал небо над их маленьким городом.

Потом ему на помощь подоспели два желтых самолета-близнеца. Итальянцы. Они всегда летали парами. Присаживались на поверхность Волги, набирали воду, и уходили тушить леса. Их провожали благодарными взглядами.

– В Москву хочу, - сказал Захар.

Тут возразить было нечего. Каждый год в числе выпускников были те, кто мечтал уехать в большие города. Они уезжали и не возвращались. Растворялись в бурном водовороте Москвы, Питера.

– Мама рассказывала, что настоятель нашего храма, отец Павел, пять раз пытался поступить учиться на художника. Он с детства рисовал замечательно. Ему даже в той академии, куда он приехал подавать документы, сказали: «Мы немногому можем вас научить». А на экзаменах, на творческом конкурсе, то есть, он получил за свои работы двойки. Туда по факту принимали только детей блатных, хотя они и рисовали гораздо хуже. Но они были детьми профессуры.

Отец Павел тогда вышел, и чуть ли не головой в Москву реку, такая депрессия у него была.

–А сейчас?

– Сейчас что… Настоятель…Вон храм свой расписывает. Иконы рисует…

Перед началом вечера Саша забежала за Таней Касатовой. Сидела у нее, ждала. У Тани комната – как на картинке в журнале. Большая, светлая, обставленная дорогой мебелью. Саша устроилась на уголке широкой постели. Таня стоит перед шкафом, где зеркало – во весь рост. Платье она уже надела, темно-синее, корсет затянут, короткая пышная юбка.

Теперь стоит, еще босая, причесывается. Саше очень нравится Таня. У нее челка до глаз, веселые глаза, полные губы всегда улыбаются. И так искренне. Посмотришь, и улыбнешься в ответ. Таня зачесывает волосы в хвост, все очень просто, она так и в школу причесывается. А зачем ей мудрить с волосами, если они такие красивые – пушистые, ниже попы.

Но красится она долго. Уже все на свете темы обговорили – а Таня еще только один глаз накрасила.

– Опоздаем. – сердится Саша.

– Но я быстрее не могу, - теряется Таня, - Попробуй стрелки наведи ровно…

Саша никогда еще не наводила стрелок. Ресницы у нее длинные, золотистые. Большие серые глаза и светлые волосы. Мама говорит, что она красивая. Но, наверное, красота – это не просто то, что дала природа. Надо уметь так долго и тщательно, как Таня оформлять свою красоту. Тогда ее и заметят. Возле Тани всегда собираются мальчишки. Но не только потому, что она самая красивая в классе. С нею всем хорошо, потому что она всегда смеется, никогда не обижается, и сама никого не обидит.

Таня наклоняет голову то на одну сторону, то на другую - смотрится. Ее овчарка Шмель лежит на ковре, уши насторожены. И вслед за Таней склоняет голову то влево, то вправо.

Нельзя сказать, что школу внутри не узнать. Это все та же их школа: раздевалки для старших и маленьких, коридоры с выщербленной плиткой, рекреации. И все же школа особенная – праздничная. По коридорам носятся младшие в карнавальных костюмах. Снежинки, гирлянды, стенгазеты.

Саша одернула свое серебристое платьице. Мама не стала сейчас покупать ей новое платье, сказала – новое будет на выпускной вечер.

Праздник начинается со спектакля. Его готовили малыши. Как весело сидеть в актовом зале, плечом к плечу с одноклассниками, передавать друг другу пакетики с шоколадными конфетами и длинными белыми семечками. Дедом Морозом нарядился физик. Дедушка получился высокий, стройный, с молодым голосом. Вместе со Снегурочкой он освободил от плена Бабы-Яги «Новый год» - мальчишку из третьего класса, на шапочке которого были нашиты цифры «2014». Снежинки на радостях пустились танцевать

Потом малышей увели в собственные классы, где для них был накрыт чай, а в зале остались старшие.

Жаль, что давно уже не в ходу старинные танцы – как хорошо, наверное, кружиться с кавалером. И все же славно, что их время прошло – потому что ни вальс, ни танго Саша танцевать не умеет. Ну а дискотека – это для всех.

Захар легонько тянет Сашу за руку:

– Пошли, чего покажу.

В коридорах пусто. Они спускаются на первый этаж. «Что он тут может мне показать?» - думает Саша. Захар тянет ее в закуток под лестницей. И открывает дверь черного хода.

Тишина. Твердый блестящий снег. Он сияет в свете полной луны. А на самой Луне так отчетливо видны моря и океаны. Вот где была настоящая сказка, а не наигранная, как там, в зале.

Они долго стояли, завороженные, не находя в себе сил вернуться в реальный мир.

**

Третья четверть – самая долгая, нудная. Праздники уже позади, а весна еще далеко. Как в мультфильме про Винни Пуха – «завтрак уже закончился, а обед еще не думал начинаться».

Учителя нервничали – недели, отделяющие школьников от ЕГЭ, таяли, опережая снег. Переживали учителя по-разному. Кто-то за себя: вдруг подопечные завалят математику или английский? Может, лучше не рисковать, и не допустить кого-то до экзаменов?

Другие, прежде всего, издергались за ребят. Что сделать для того, чтобы проплыли они благополучно между «Сциллой и Харибдой», между заданиями тестов?.

– Приходите пораньше, – говорила Тамара Михайловна, – Будем дополнительно заниматься. Полчаса захватим перед уроками. И на большой перемене… Если сложить за неделю – нормально по времени получается. Ничего, прорвемся.

И тут же начинала убеждать тех, кто виртуозно списывал, и надеялся применить этот талант на экзаменах.

– Видеокамеры… Записи будут храниться три месяца. Приподнимет Даша юбку, начнет списывать с коленки, и останется без аттестата. Учите, учите, пока есть время! Я же вам там ничем помочь не смогу… Понимаете, лодыри мои любимые, мне же даже подняться с вами в кабинет не разрешат. Я буду сидеть на первом этаже, без телефона. Если у меня в сумке обнаружат телефон, хотя бы выключенный….

Коля Игнатенко сводил густые брови, откашливался:

– Тамар Михална, а как насчет наручников. Ну, чтоб совсем гарантировано не сдули…Чё то мне все это напоминает….

– Да что стараться то, – горько сказала Даша Белякова, – Я вон хотела на художественное отделение в универ пойти. Пять мест бесплатных в этом году оставили. Или сто восемнадцать тысяч гони… Где у меня мама возьмет?

– И куда ты решила? – заинтересовался Вася.

– А мне теперь все равно. Я рисовать хотела…

–Это что, – не выдержала Саша. Она сама себя удивлялась в этой школе. Прежде никогда не осмеливалась встревать в разговор, - Та классная, что прежде у меня была, знаете, как пугала? Вот не попадете вы в институт и – ужас, ужас, ужас – придется учиться на какую-нибудь медсестру. А медсестра знаете, сколько получает? Она профессией медсестры нас пугала! А там, где Андрюшка лежит – всего две дежурных сестры на этаж. Кто-то мучится от боли, а у сестры дел выше крыши. Ей просто некогда подойти, может, там лишний укол или что… кто сейчас идет в больницу работать? Никто. Всех убедили, что это не работа, а отстой и три копейки в кармане.

Тамара Михайловна остро всматривалась в лица, переводила взгляд с одного на другое.

– А я на социологию, – тихо сказала Таня, – там только платно, но родители сказали – пусть. И чтобы потом ехала в Москву, у них там знакомые…в центре…

–Тебе-то хорошо, твои заплатят без вопросов.

Вот-вот предстояло выйти им на дорогу, где уже никто не будет опекать их, как детей, где придется бороться за место под солнцем. Тамара Михайловна впервые видела на лицах тех, кого знала с детства – взрослую озабоченность.

Захар покачивался на стуле, и казался самым большим пофигистом из всех. Тамара Михайловна знала, что ему-то труднее всех и придется – надежды на мать-алкоголичку никакой, только на себя. Но он был умен и смел, мог рискнуть – и выиграть.

– Все, что могу, я для вас сделаю, – сказала Тамара Михайловна, – Вузы – это конечно, замечательно. Мы постараемся. Но я не хочу, чтобы вам когда-нибудь было стыдно, что бы пишете с ошибками на родном языке. Что вы по-настоящему бедны, не имея в душе настоящего богатства – поэзии, прозы русской.

– Идеалистка она все-таки, – шепнула Анеля Саше.

– А может, – Тамара Михайловна, – Когда-нибудь, в трудную минуту, стихи вас и вытянут. Будет темно, пусто, мрачно на душе, а вспомните какие-то строки – и улыбнетесь, и вздохнете глубоко, и жить захочется..

И негромко, точно рассказывая, как она всегда читала им стихи, она начала:

Сложно жить летучей кошке,

Натянули провода,

Промахнешься хоть немножко,

И калека навсегда.

Развели тоску такую,

Понавешали тряпье,

Но лечу, кто не рискует,

Тот шампанское не пьет.

Ее любимый одиннадцатый класс улыбался уже сейчас.

**

Андрей умер в первых числах марта, когда только-только в воздухе проявился запах весны. Робкий, первый, который еще будут побеждать морозы, и все же, все же…

С момента возвращения из Израиля ребята навещали его каждый день, и по очереди, и по нескольку человек сразу. Носили ему книги, из дома перекидывали на его планшет забавные картинки. Никто не задумывался, сколько Андрей проживет. Все ждали чуда. И Сергей Викторович в какой-то степени это чудо совершил. Вместо обещанных израильскими врачами нескольких недель Андрюшка прожил три месяца.

Ребята возвращались с кладбища пешком. На Ирину Ивановну невозможно было смотреть, и когда отец Андрея позвал их домой «помянуть», даже Захар испуганно замотал головой. Они еще придут, но не сейчас. Сейчас им самим трудно дышать от горя.

Они шли по тропинке через лес, к окраине города. Тропинка была не слишком-то утоптанной. Они проваливались в снег.

- А в Англии для таких больных, как Андрюшка, в каждом хосписе есть сад. Деревья сажают в память! А в Бирмингеме в саду течет ручей, и когда кто-то умирает, в него опускают камушек. Так и лежат там камушки с именами детей - Саша, Лука, Джеймс, Роберт, Кэти, - сказала Анеля.

Несколько дней спустя Саша забежала в храм – поставить за Андрея свечку. Печально и нежно пел хор. И хотелось верить, что Андрей сейчас там, в этих прекрасных недостижимых садах, где не отцветают вишни.

**

Неожиданно снова ударил мороз. Саша и Захар возвращались после дополнительных занятий. Все учителя в одиннадцатом вели такие уроки – хотели, во что бы то ни стало, протащить ребят через горнило экзаменов.

На городской площади был залит каток. Но холод нереальный, как на другой планете. У Саши шарф подвязан по самые глаза, но ресницы все равно заиндевевшие и лоб ломит. Захар ведет ее за руку, как будто она ничего не видит. Но она видит – и огоньки в парке, и отчаянных ребят, катающихся в такую погоду на коньках.

– Пошли, зайдем, погреешься… – сказал Захар.

Тир. Маленькая будочка в конце парка.

– Стреляла когда-нибудь?

Это была единственная отрада прежней школы – стрелковый кружок. Их вел по вторникам учитель ОБЖ – в прошлом офицер. Это он добился, чтобы появились в школе мелкокалиберные винтовки. Из девочек почти никто в стрелковый кружок не ходил. Но Саша – неизменно. Зрение у нее было превосходное, и как-то сразу она поняла, как наводить прицел, и руки её не дрожали.

Вот и сейчас – она не стала возражать, когда Захар, выстрелив сам( «Кажется, попал… Попал, да?» Но дяденька покачала головой.) зарядил винтовку Саше: «Целиться надо вот так»

Она кивнула. И – в десятку.

– Надо же… Тебе везет – удивленно сказал Захар, – Ну, давай еще…

Снова десятка.

…Они вышли, унося синий воздушный шар – приз для снайпера. Но когда на улице Саша стала надевать варежки, нитка выскользнула из руки и шар плывущим движением ушел в небо. Они закинули головы и смотрели, как он улетает. Смотрели, будто ему предстояло стать их собственной звездой.

**

В раздевалке Люба разматывала длинный шарф:

– Слышали, какая-то сволочь травит бездомных собак.

Над Любой обычно посмеивались, настолько заядлая она была «собачница». И в школу, и из школы ее сопровождал эскорт – несколько псов из ее двора. Приюта в городе не было, и в такие вот холодные зимы, многие собаки выживали за счет людей: выносивших им еду, пускавших в подъезды погреться, или мастеривших подобие будок. Этим занимались многие сердобольные горожане, но Люба возилась с животными много больше других. Пристраивала щенков, лечила – если хвори были не слишком серьезными.

– Она даже бутерброд не может съесть сама, – говорил Захар, – Всегда на двадцать кусочков разделит – и в пасти.

А теперь нашелся кто-то, хладнокровно разбрасывавший отраву. Тот, кто пользовался голодом животных и их всеядностью – и заставлял умирать в муках.

– Ну, мамаши, – говорила Люба, чуть не плача, – Их еще как-то понять можно. Иду я с Грантом, знаете да? Белый такой песик, лапы в черный горошек. Добрейшая душа, наступи на него, он только взвизгнет, но не укусит. Впереди мама с ребенком, ну, года три ему. Мамаша орет: «Не тронь собаку! Не тронь!!! Она сейчас тебя цапнет! Не маши руками…» Дитё шарахнулось от Грантика, тот тоже перетрусил, за меня прячется. Ну и кто вырастет из такого малыша, если его с детства запугивать? А тут, понимаешь, ходит кто-то и отраву рассыпает. Как мне хотя бы моих уберечь? Домой же я всех не возьму?

Питомцев «на содержании» у Любы всегда было много.

В тот же вечер они распечатали на принтере листовки-предупреждения, распределили между собой районы и пошли расклеивать их на столбах, остановках, стенах домов.

– Может, хоть кого-то спасем, - вздыхала Люба.

Больше всех она переживала за Грантика. Его она, можно сказать, вынянчила. Когда-то во дворе ее дома жила дворняжка Кума. Ласковая, встречала из школы ребят, они делились с ней бутербродами. Куму убили при отлове – усыпляющих препаратов не хватило, и собаку просто забили лопатой. Остались щенки. Люба с друзьями их и пристраивала. Единственный остался – Грантик. А Любина мама была категорически против щенка.

Вечером Ольга Сергеевна созвонилась с хозяйкой приюта, что размещался в соседнем городе.

.. Приют назывался «Добрый дом». Руководила им девушка по имени Стелла. Ребятам она показалась такой же красивой, как и ее имя. Ведь она пообещала взять Грантика. А уж когда они походили по приюту… Просторный двор, теплые будки, возле каждой – лежанка, Неглубокие корытца, чтобы собаки в жару могли поплескаться в воде. Несколько девочек-волонтеров возились с собаками, ребят встречали приветливыми улыбками. Для Гранта была уже готова будка.

–Можно его навещать? – с замиранием сердца спросила Люба.

– Конечно. И навещать .и гулять – мы будем только рады.

Они уезжали с чувством, что опять устроили чью-то судьбу.

**

Сходить в горы предложил Захар

-Чё то мы опять закисли, - сказал он, собирая портфель, - Завтра пятница. А рванули после шестого туда, - и кивнул за окно, где поднималась зеленая стена сосен, - Вон, залысина такая на самом верху, видите?

Анеля вгляделась, прищурилась:

– Она какая-то слишком ровная…

– Там площадка. Когда у нас будут делать курорт, там оборудуют базу для горнолыжников.

Разговоры об этом шли давно. Их края называли «волжской Швейцарией», и уверяли, что если все устроить, как следует, сюда начнут приезжать иностранные туристы. Народ посмеивался. Какие туристы, вон в ближайшие деревни газ только-только провели, а дорого порядочных как не было так и нет.

…Поднимались они по северному склону. Анеля с Васей, Коля Игнатенко, Таня со своим Шмелем, Захар и Саша. Здесь казалось, что еще совсем зима. Деревья стояли в глубоком снегу. Но это был уже снег, пропитанный водой, испещренный черными точками. И другие приметы весны говорили о приближающемся тепле. Будто звучала песня – еле слышная, но внятная. По-иному шумели сосны, ветви берез плескались в ветре, таком мягком и свежем, будто не здешнем, а заморском госте.

Саше казалось, что ветер прилетел откуда-то с океана, где всегда тепло. И зовет их в дальние края, на корабль, под паруса. Она даже глаза закрыла, чтобы все это себе лучше представить. Мама каждый год собиралась повезти ее к морю, откладывала деньги на поездку. Но что-то неизбежно случалось, и накопленную сумму приходилось спешно тратить. То Саша выросла из зимнего пальто, то с жильцов собирали деньги на капитальный ремонт дома.

Мама попросила знакомую – Нину Ивановну, каждый год отдыхавшую у родных в Севастополе, привезти расписных морских камушков.

– Ольга, да если хочешь, я тебе целый пирс приволоку, – с энтузиазмом откликнулась Нина Ивановна.

И месяц спустя принесла им полный пакет морских гостинцев. Были здесь и гладкие, отшлифованные волнами камушки с разводами, будто на них застыла морская пена. Такие тяжеленькие, прохладные. И колючие кораллы – красные, белые, розовые. И раковины рапаны, в которых, если прислушаться, можно услышать далекий шум. И невесомое летнее ожерелье из мелких ракушек.

Мама смотрела, как Саша перебирает все эти драгоценности, нюхает, прикладывает к уху, и погладила ее по голове:

– Бедная моя девочка. Не грусти. Может быть, в этом году…

– О чем думаешь? – окликнул Коля, - Под ноги смотри. Шаг влево, шаг вправо – провалишься.

Вверх вела узкая тропинка, утоптанная, но по бокам лежал нетронутый снег. Захар шел первым. Дорожка то вилась полого, то круто поднималась вверх, и тогда через полсотни шагов Захар останавливался, давая всем отдохнуть.

Наконец, засветлело впереди, расступились сосны, и открылось место, где Саша никогда не была. По вершине горы шла расчищенная от леса полоса. Только линии ЛЭП стояли здесь, и чуть слышно гудели в весеннем небе провода.

Снега тут уже не было. Пахло освобожденной землей. Она была еще укрыта старой травой, но если разгрести пальцами пожухлые стебельки, там уже зарождалась новая жизнь.

Безлюдье. Никого не могло тут быть. Вершина горы, дорога, тишина – сейчас принадлежали им. Шмель потерял голову от этой свободы. Никакого поводка, никаких окриков. Он снова превратился в щенка. То несся вперед, обгоняя их, скрываясь из виду. Возвращался, отбегал в сторону, начинал «наматывать круги», исполняя собачий танец счастья, или вдруг принимался «мышковать». Вставал на задние лапы, подпрыгивал высоко, и бросался на что-то им невидимое.

– Одурел совсем, – смеялась Таня, – Ну иди сюда, чучело ты мое. Как я тебя сегодня отмывать буду от этой грязюки? Ты же уже в ванной не помещаешься.

Тут даже облака были совсем близко.

– Давайте найдем место и посидим, – заоглядывался Вася.

– Какое-нибудь дерево поваленное.

Вася приподнялся на цыпочки, прищурился. Давно надо было ему носить очки, но он стеснялся. Вася указал вправо:

– Во-о-он лежит.

-А ничего, если мы на него сядем? Клещей тут пока нет? – забеспокоилась Анеля.

– Дрыхнут еще твои клещи.

–А поутру они проснулись…И видят – садится на них такая интересная попа….Они сразу ее – гам!

– Балбес! – Анеля стукнула Васю по затылку.

– Ну, на колени ко мне сядешь, – миролюбиво предложил он.

Это оказалось лучше, чем дерево. Друг против друга лежали два бревнышка, а между ними – остатки вчерашнего костровища.

– Разожжется огонек? – спросила Таня.

Коля молча – он вообще был самым молчаливым из них, пошел собирать топливо. Теперь можно было не сомневаться. Если Коля считает, что костер будет, значит так и есть. Отец у него был лесником, и научил сына разжигать пламя с одной спички.

Еду взяли все. Анеля расстелила на земле большой желтый пакет с надписью «Магнит», и разложила припасы. Бутерброды с колбасой и сыром, шпикачки, помидоры, сладкие булочки. Шпикачки надевали на палочки и держали над огнем.

Они еще не осознавали, что вот такие часы, были последними часами свободы и детства. Что эту свободу им уже не вернуть никогда, даже если в зрелые годы они разбогатеют и начнут чудить, окружая себя роскошью и отдыхая где-нибудь на Гаваях. Истинная свобода была в том, что сейчас им ничего не было надо, кроме горячей колбаски не палочке, плеча друга – рядом, и облаков – над головой. Их не заботило ни прошлое, ни будущее, это были их минуты, и минуты эти были прекрасны именно своей простотой и тем, что сердца их ни на что не притязали.

Они убрали за собой мусор, и пошли дальше по дороге, которая уже совсем нагрелась от солнца.

– А вон та дорожка куда ведет? – спросила Анеля, указывая налево, где меж сосен, убегала в неизвестность тенистая тропа.

Впереди уже ясно, что было. Еще минут десять идти по вершине горы, а потом спуск.

– Пошли? – и Захар свернул налево.

Шмель, конечно, тут же его опередил. Увидел издали, что они куда-то сворачивают, метнулся, нагнал их в несколько секунд, и устремился по тропинке вперед .как будто только сюда и хотел идти.

Они шли долго, долго. Понимали, что не заблудились, что стоит повернуть, и они выйдут на то же место, но путь назад тоже потребовал бы много времени. А уже вечерело и в небе обозначилась – контуром пока – луна.

Таня позвонила домой, и сказала – мы тут мол, из леса выбираемся. И тут же закричала в трубку так, что Анеля вздрогнула:

– Мама, мама, не надо спасателей! И милиции не надо! Мы не потерялись, чесслово! Я скоро дома буду.

Нажала отбой.

– Простите меня, ребята! Если мы выйдем из леса, а там стоят скорые, милиция и спасатели начали прочесывать лес, то это моя мама.

– Я знаю, куда мы выйдем, - сказал Коля, - На Алексеево поле. Видите, уже мусор начинается.

Края дороги постепенно начали напоминать свалку. Жители не всегда утруждались отнести мусор к контейнеру. Проще было выбросить его в лес.

И все же место, куда они, наконец, вышли, было для них незнакомым. Им показалось, что они не на окраине своего города, а где-то в деревне. Незнакомые улочки, дома.

В этот вечер – один из первых теплых весенних вечеров, люди не торопились вернуться домой. Кто-то возился с машиной – видно было в открытой двери гаража, кто-то убирал теплицу. Привалившись к забору, разговаривали соседки. На улицах играли дети. Там, в городе – было много знакомых лиц. Тут они никого не знали, и на них тоже смотрели с любопытством. Шмеля облаивали местные собаки, с упоением, словно у них, наконец, появилось дело, достойное жизни. Шмель шел невозмутимо, как и подобает овчарке, просто теперь старался держаться возле Тани. В драку он вступил бы только с ее разрешения.

Они проходили мимо домов. Пахло жареной картошкой, луком.. Приближалось время ужина. Здесь был свой мир, своя семья. И семья эта грела их своим теплом.

Когда они, наконец, вышли на трассу, и сели в автобус, они переглядывались. Город подарил им еще одно лицо, которого они не знали. Может быть, это был прощальный подарок. Разлука приближалась неотвратимо.

**

– Кто идет от нас на «Зарницу»? – спросила Тамара Михайловна. Оглядела класс, учла затянувшуюся паузу и добавила, – На два дня освобождаю от занятий. Даже не три. Прижала ладони к ушам, пережидая многоголосое: «Я!Я! Я-яяяя!», – Там не просто так «Я», там каждый «Я» должен что-нибудь уметь. Строевая подготовка, автомат собрать-разобрать, противогаз на время надеть, метнуть гранату, стрелять из винтовки, по-моему.

Никого это не смутило, и снова понеслось: «Я! Я…»

– Гранату у нас метал лучше всего Игнатенко в прошлом году.

– Да какая там граната. Теннисным мячиком надо было в корзину попасть. Извращенцы!

– Значит, Игнатенко – раз. Вспоминайте, вспоминайте, кто в том году неплохо выступил.

– Противогаз Леха надевал

– И как?

– Нормалек, быстро…

– Стрелять…

– Это только Санька, – сказал Захар.

На Сашу разом стали оглядываться.

– Ты, правда, хорошо стреляешь? – удивленно спросила Тамара Михайловна.

–Я в кружок ходила, стрелковый, – тихо сказала Саша и покраснела.

– Очень хорошо, – как Тамара Михайловна радовалась, когда у кого-то из них что-то получалось! – Трое у нас уже есть. Давайте, команду надо набрать в десять человек. Название сами придумаете.

– Беркуты!

– Филины!

– Фу, как банально. Дети лейтенанта Шмидта.

– Это и квнщиков уже было.

– Взвод, – сказал Захар, – А что? Спокойно, без выпендрежа. Мы же взрослые уже, путь пятиклашки «орлятами-соколятами» обзываются.

…Больше всего насмешила их команда, члены которой были одеты в черные трико и футболки, головы повязаны черными косынками, а на щеках нарисованы по три черных полоски.

– Это кошки? – шёпотом спросил Захар, – С усами?

– Дурак ты, это «спецназ».

– Нет, это именно кошки. И обозваться им надо было «Сами с усами».

Они захихикали.

Когда дошли до станции, то есть до класса, дверь которого украшала табличка «Меткий стрелок» вперед выпихнули Сашу.

Два стола. Мишени закреплены на доске. На столе две мелкашки. Рядом с Сашей стоял парень из «кошек».

– Стреляли когда-нибудь? – спросил высокий мужчина в камуфляже. Волосы у него были светлые, словно выгоревшие. Густые брови. Лицо спокойное и серьезное, – Смотрите. Вот так вставляем патрон, наводим прицел чуть ниже центра мишени…

Он вскинул винтовку и, почти не целясь, выстрелил. В десятку.

– Понятно?

Саша усмехнулась краешком губ. Как она соскучилась по винтовке! Пять пуль, пять выстрелов. Слышались только металлические звуки «ломающегося» ствола. Десятка, десятка, десятка… Дырочки на мишени сливались в одну. «Спецназовец» , который еще ни разу выстрелить не успел, все прицеливался – забыл о своей винтовке, и не отводил взгляда от Сашиной мишени.

– Азарова стрельбу закончила, – доложила Саша, как у них в кружке было принято. Четыре десятки точно были ее, и одна – на грани, между «девять-десять».

За дверью свистел ее взвод.

– Молодец, – спокойно стоял мужчина.

Он смотрел на Сашу, и в те секунды, что взгляды их пересеклись, и глаза никак не могли оторваться друг от друга, она была не боец взвода, а девушка восемнадцати лет. И, наверное, красивая девушка, если он так на нее смотрел.

В класс зашел другой дядька, на «станции» которого они только что были, и Коля, опередив соперника, собрал автомат.

– Это кто ж у тебя, Дмитрий, такой снайпер? – спросил он.

Саша вышла из класса, не дожидаясь ответа светловолосого.

**

В пятницу мама сказала:

– Санька, не хочешь поехать в деревню?

Саша подняла голову. Она готовилась к контрольной по истории. Сидела в своем закуточке, абажур железной настольной лампы раскалился как печка. Саша читала про послевоенные годы. Перед глазами у нее стояли кадры недавно увиденной кинохроники. Худенький старик, с бородой как у Льва Толстого, крестится – ну и что, что на дворе сорок пятый год, и берется за рукоятки плуга. А перед лошадью поле, где недавно шли бои, где железо и кровь… Возрождение земли.

– Чего? – переспросила Саша.

Ольга Сергеевна сидела на ее узкой кровати, поджав колени, сама как девчонка. Поблескивала глазами.

– Мне предложили написать статью о женщине, которая начала свое дело. Построила конюшню, купила лошадей. Конный туризм! Я ей звонила, она очень хорошо рассказывает.

– И проехаться даст?

– А то…

Когда-то мама написала статью для журнала о Терском конезаводе. Отдыхала в Пятигорске, поехала на обычную экскурсию – посмотреть лошадок, и загорелась. До сих пор рассказывает:

- Там внутри такая круглая арена была, и жеребцов выпускали по очереди. Именно жеребцов, кобылы с жеребятами на пастбищах. А это лучшие производители. Характеры – ой! Если подерутся друг с другом – все, до смерти. Нам рассказывали, что когда снимали фильм «Всадник без головы» - нужно было показать бой двух мустангов. Взяли жеребца и мерина, и то разливали из пожарных брандспойтов.

…А ты знаешь, какая есть легенда о первой арабской белой лошади? Ее бог высек из мрамора и сбрызнул живительной минеральной водой.

…Одного жеребца с этого завода передали в аренду американцам. Когда его сажали в самолет, из глаз у коня потекли слезы.

…Арабский конь не бросает всадника на войне. Зубами, но вытащит раненного с поля боя.

…Черные арабские кони сейчас очень редки. Раньше их рождение считалось дурной приметой. Следовало жеребенка убить, выпустить из него всю кровь и закопать, чтобы никто не узнал. И гены исчезли. Теперь, когда рождается черный жеребенок – даже ночью сбегаются все зооотехники и конюхи завода, и радуются.

…Иппотерапия… Разве женщина, которую посадили на арабского коня, помнит о камнях в почках? Нет, она чувствует себя английской королевой.

Саша сама мечтала на лошади хоть посидеть, но… В городской парк по выходным приводили лошадок, однако катались на них только малыши. Стыдно ей было вставать в эту ребячью очередь. С разрешения девочек, ведающих прокатом, Саша могла только угостить коней яблоками или хлебом.

Ее волновал тот особый запах, который приносили с собой лошади. Жесткие гривы, длинные рыжие ресницы, внимательные глаза, помахивание длинных хвостов. И звук копыт летом по асфальтовым дорожкам – как сухие выстрелы.

**

Автобус свернул с трассы М-5 на узкую асфальтовую дорогу, окаймленную длинным рядом молодых березок. Вдали, посреди ровного поля неожиданно стали подниматься невысокие горы. Село Заовражное и устроилось меж этих гор. Видно, что и раньше оно было крепким. Дома, которым не меньше тридцати-сорока лет, просторные, добротные фасад – не меньше, чем в три окна. Где-то резьба под крышей вьется, наличники, палисадники, голубятни… Ну, и своя «Рублевка» конечно. Автобус проехал по улице, где возвышались только особняки из красного кирпича, теснясь, наползая друг на друга. Глухие заборы, камеры видеонаблюдения. Хотя хозяева не живут здесь постоянно, это – явно дачи. За одним из заборов залаяла собака. Саша подумала, как скучно ей весь день сидеть за глухой стеной и озаботилась – кто ее кормит. Сторож, наверное.

Они вышли на сельской площади – маленькой, круглой, уютной. Стоял здесь памятник тем заовражцам, что погибли в Великую Отечественную – солдат с автоматом. В одноэтажном здании – сельсовет и почта. Площадь была на возвышении, и открывался вид на горы, речку, блестевшую вдали, на крыши домов, утопавших в садах.

Мама звонила по телефону.

– Сейчас за нами приедут, – сказала она.

Минут пять спустя, из-за поворота показался фаэтон, в который был запряжен могучий бело-рыжий конь. Рядом бежал черный пес. Это была такая веселая, лубочная, яркая картинка, что Саша засмеялась.

- День добрый, садитесь, - приветствовал их мужчина лет пятидесяти, правивший лощадью.

– А ему не тяжело будет? – забеспокоилась Саша о коне.

– Да что вы, – усмехнулся мужчина, - Тут метров триста, Дарьялу ж разминаться надо…

Конный клуб находился на окраине села – дальше поле и лес. В леваде – отгороженном загоне – бродили лошади – рыжие, белые, гнедые. Саша почувствовала себя как человек, всю жизнь просидевший на хлебе и воде, которого посадили вдруг за празднично накрытый стол. К лошадям можно было подойти, их можно было гладить. Заметив ее, они любопытно устремились навстречу, рассчитывая и на лакомство и на ласку. У нее с собой был целый пакет морковки и яблок. Она протягивала их на раскрытых ладонях, и лошади тянулись мордами, отталкивали друг друга.

Ира оказалась невысокой, крепенький, черноволосой. Она понимающе усмехнулась, увидев, что Саша не замечает ничего, кроме лошадок.

Ира с Ольгой Сергеевной отошли к конюшне – длинному кирпичному зданию, сели на лавочку, мама достала диктофон.

Саша все гладила коней, перебирала челки на лбах, вглядывалась в большие выпуклые глаза, в которым отражался целый мир. Какая силища чувствуется в том, как лошади встряхивают головой, переступают.

У одного из коней глаза были голубые. Ира подошла

– Это башкирец. Лимон его зовут. Я всех лошадок в Башкирии покупала. Там у дядьки у этого, у владельца – такие табуны… Тысячи голов, наверное. Я столько лошадей никогда вообще не видела. И он продал мне коней совсем, совсем дешево. Только они были еще необъезженные. Постепенно заездили мы всех. Только вот та кобылка осталась, видишь, в стороне привязана. Она никого к себе почти не подпускает. Жеребенка ждет. Пошли чай пить, – позвала Ира.

В конюшне отгорожена была маленькая комнатка. Большую часть ее занимала печка. Живое тепло, от которого согреваешься вмиг, и начинают гореть щеки.

Всего-то и помещалось в комнате, что диван, на котором по ночам спал дежурный конюх, дощатый стол, и две лавочки вокруг него. Чайник уже вскипел. Ира нарезала пышные пироги. С творогом, с капустой.

– Вы по образованию лошадница? – спрашивала Саша.

– Вот еще! – Ира засмеялась, – Я по образованию – инженер-речник. А потом села на лошадь и пропала. По Алтаю группы водила. У меня даже маленькие детки довольно сложные маршруты проходили, потому что я каждого пасла. «Леночка, наклони голову – ветка…» Все у меня в шлемах, все в сапожках. А потом мужа перевели сюда, и я заскучала. Говорю: «Ты обещал мне лошадей и горы – гони». Ну и сама не плошала. Взяла грант. Сейчас маршруты разрабатываю. Здесь ведь такие края интересные – Стеньки Разина история. Вот потеплеет еще немного, и начну группы водить.

После она провела их по конюшне.

- А вот эта лошадь у меня особенная.

Знакомьтесь – Мирточка моя, русский тяжеловоз. Ей здорово досталось от людей, но сколько в ней любви! Ножки у нее больные, специальными подковами подковали, но она только ребят катает. На другой бы конюшне списали. А я дивлюсь. Кого из детей ни привезут – все выбирают Мирту. Вот смотрите, прелесть какая, белая арабская лошадка, Агруша. Не хотят Агру. Вот Лушенька, пони. Нет – Только Мирту. Видно какая-то энергетика от нее добрая идет.

Когда они уже собирались прощаться, подъехала синяя легковушка. Мать привезла ребенка лет шести. Диагноз можно было поставить с первого взгляда, достаточно взглянуть на шаткую походку, на личико. Детский церебральный паралич. Ему заседлали Мирту. К Ире тут же подошел помощник. Малыша усадили на лошадь.

– Держишься?

Мужчина вел Мирту, а Ира поддерживала малыша.

– Это не лошадь, это диван. Падай куда хочешь – везде Мирта, – говорила Ира ободряюще.

Налитое, теплое тело, мышцы, перекатывающиеся под кожей, жесткая светлая грива, и особый запах коня, который кто-то терпеть не может, а кто-то за него отдаст все на свете.

Мирта несла ребенка бережно, как хрустальную вазу.

– Ох, бедный малыш, погляди, как вцепился, – сказала мама.

– Он не от страха, он в полном счастье вцепился. Смотри, как у него глаза сияют, – возразила Саша.

Она подумала, что это и есть настоящее, когда ты делаешь кого-то таким счастливым. Пусть возила ребенка Мирта, но где бы она была без Иры?

Когда малыша сняли, он еще долго не хотел уходить от лошадки. И Мирта точно понимала, наклоняла большую голову, тянулась губами. Она и целоваться умела. Малыш визжал от восторга.

Когда Ира проходила мимо, Саша коснулась ее рукава:

– А можно я буду приезжать, вам помогать?

– Да ради бога, работа всегда найдется

.– А экзамены? – испугалась Ольга Сергеевна.

– У девочки все знания в голове перемешаются, надо же хоть раз в неделю воздухом подышать. – заступилась Ира.

Они с Сашей переглянулись как заговорщики.

**

Мама отчего-то была страшно озабочена выпускным. Гораздо больше самой Саши. Оказалось, когда Саша была маленькая, мама водила ее на площадь смотреть на выпускные вечера. Они сами жили в полной нищете. У мамы на работе несколько месяцев не платили зарплату. Тогда у многих так было. Если бы соседка-пенсионерка не купила Саша сандалики, девочку не в чем было бы вывести на улицу.

Но, не смотря ни на что, город старался как можно красивее проводить своих питомцев красиво. На площади устанавливали сцену. Над ней колыхались гирлянды воздушных шаров. У мужчины, который разводил голубей, закупали белых по числу выпускников, чтобы они выпустили их в небо. Для дяденьки это был доходный бизнес. Выпущенные голуби, неизменно возвращались в родную голубятню, и на следующий год он продавал их снова. Так что услугу следовало назвать «голубиный прокат».

Юноши стояли, непривычно застенчивые. Девушки – кто попроще был одет, но много было и платьев на кринолинах, атласных, шелковых – всех цветов. Они сами казались прекрасными, как цветы.

Пока мама любовалась, Саша сожрала осу. Потянула с клумбы цветок, и не заметила, что меж лепестков притаилась оса. Саша взвыла. Мама перепугалась. Теперь у ребенка распухнет горло, и он не сможет не только глотать, но и дышать. Мама потащила дочку домой – благо, жили они рядом, чтобы вызвать скорую.

Саша визжала, то ли от боли, то ли от того, что ее уносили с праздника.

– Ничего, ничего, – бормотала мама, прижимаясь щекой к ее щеке, – Ты у меня будешь самая красивая, когда время придет.

И вот этот день приближается.

– Всё, я договорилась, – сказала Ольга Сергеевна, придя с работы, - Тебе Людмила Константиновна свое платье даст.

Саша вздохнула. Опять про платье…

– А Людмила Константиновна – это у нас кто? – спросила она.

– Это у нас знакомая артистка оперетты. В выходные мы поедем в Самару.

В областной центр они выбирались нечасто – пару раз в год. Поездки эти любила даже Ольга Сергеевна, которая обычно выматывалась за неделю «как собака».

Стоило выйти из автобуса, как начиналась экскурсия по местам маминой юности.

– Видишь стеляшку-забегаловку? Ту, где написано «Аптека»? Тогда ее только что открыли, и сделали в ней пончиковую. Ты не представляешь, что это в то время значило. Все по талонам. Абсолютно все. Я уж не говорю про колбасу, но сахар, спички, соль, папиросы, словом – все.

Это было смешно. Мы с подружкой гуляли по набережной, подходили теплоходы и туристы спрашивали: «Девочки, где тут можно купить знаменитые куйбышевские конфеты?» Да я за пять лет учебы их ни разу не видела... Купишь килограмм карамелек «Клубника со сливками» на месяц, и таскаешь в сумке. Представляешь, да?

А тут вдруг – роскошь. Горячие пончики, обсыпанные сахарной пудрой на тарелочке, и стакан клюквенного морса. Стакан большой, тяжелый, и так клюквой пахнет, вкусно – мама дорогая. Мы сюда ходили раз в неделю, потому что стоило рубль. Целый рубль.

…А вот тут, в магазине висела кофточка. Я ее так хотела хоть примерить, так она мне нравилась… Красная такая блузочка, с мережкой. На цыганскую похожа. Я ходила на нее смотреть, я о ней мечтала. А потом ее кто-то купил.

…Эту скульптуру – вон, видишь, мы называли «Паниковский». Помнишь «Золотого теленка»? «Паниковский, отдай гуся». Мы тут у фонтана назначали свидания.

Они бродили по городу, сворачивая на ту улицу, которая вдруг привлекла их внимание. Непременно спускались на набережную, к Волге. Неторопливо ели мороженое и смотрели на большие круизные теплоходы, которые всегда миновали их маленький городок, а здесь стояли подолгу.

Но вот в оперном театре Саша не была ни разу. Правда, Ольга Сергеевна водила ее на «Сильву», когда труппа приезжала к ним с гастролями. Они сидели в первом ряду, не снимая пальто – во Дворце культуры было холодно. И Саша была страшно разочарована. Такая красивая Сильва, а жених у нее маленький, плюгавенький, похож на собачку Друппи из американского мультфильма.

…Людмила Константиновна жила в одном из старых домов на Дворянской. Было ей уже лет, наверное, за семьдесят. Седая изящная дама. Она угостила их чаем с пирожными.

– Это платье не театральное. Мне привезли его из Парижа, для бенефиса, – сказала она, распахивая шкаф.

В шкафу было много вещей, но и Саша, и Ольга Сергеевна сразу поняли – это. Платье искрилось голубизной моря в яркий солнечный день. Искрилось и переливалось. Там в старых детских фильмах мерцающими звездочками изображались мечты.

Саша подумала, что если бы такое платье надеть на корову, все забыли бы, что это корова, и видели одно голубое сияние.

**

Захар оставил дома ее тетрадь. Брал списать английский и забыл принести в школу. На другой день работы надо было сдавать.

– Зайдем после уроков ко мне, – покаянно предложил он.

Захар жил в бесконечно длинной девятиэтажке, в народе называемой «шоколадкой». Отчего-то ее, единственную в квартале, выкрасили в желто-коричневый цвет.

Когда Захар отпер дверь и кивнул Саше: «Проходи», как обычно, первый взгляд её был – бедно живут, богато? Если бедно – свое, родное. Если богато…

У Захара было пусто. Коридор, выкрашенный голубой масляной краской. Здесь Саше полагалось ждать. Захар ушел в комнату за тетрадью.

Из кухни вышла женщина, показавшаяся Саше очень старой. Халат завязан кое-как, дряблые руки. Волосы неопределенного цвета, с обильной проседью, висят вдоль лица.

– Здравствуйте, – сказала Саша.

Женщина внимательно на нее посмотрела и промолчала.

– Ты в магазин ходил, б…. – крикнула она, но крикнула негромко, жалким каким-то, срывающимся голосом.

Саша стала смотреть себе под ноги. Возле полочки для обуви, у самой двери, она заметила несколько пустых бутылок из-под водки.

Захар вынырнул с тетрадью и черным пластиковым пакетом.

– Я из школы только, сейчас пойду.

– Пойдешь ты…, – женщина подняла руку, то ли замахиваясь на сына, то ли отмахиваясь, – ты сейчас шлендрать уйдешь до ночи, знаю я тебя…

Дальше снова пошел мат. Захар торопливо отпирал дверь. Оказавшись на лестнице, Захар и Саша не стали ждать лифта, благо жил Захар на третьем этаже.

В подъезде он привалился к стене:

– Понимаешь теперь, почему я хочу уехать учиться? Далеко…

Саша кивнула. И еще она знала теперь – он не вернется.

.**

Наступил «день икс». Саша проснулась на рассвете. За окном пели соловьи, захлебывались, настоящий соловьиный гром. Саша встала и пошла к маме. Прилегла рядом, ощущая родное тепло. С мамой всегда чувствуешь себя маленькой, все просто и безопасно. Ольга Сергеевна обняла дочку, прижала к себе, укрыла одеялом. И, пригревшись, обе неожиданно крепко уснули, так что их разбудил будильник.

– Спокойно, ты все знаешь, – повторяла Ольга Сергеевна, пока Саша допивала кофе, – Не торопись, времени вам дают много. Главное, даже не пытайся списывать.

И тут же возмутилась:

– Ну почему? Мы все списывали. В наше время никакого выбора не было, мы сдавали все экзамены. По литературе я шла прекрасно, а физику не могла понять, хоть убей. Нарезала я такие узенькие полосочки из бумаги. Еще помню, она была синеватая. Прекрасно все прошло: вытащила, списала – и сдала физику на пятерку.

–А институт, – продолжала Ольга Сергеевна, – У нас тогда не хватало учебников, а интернета и в помине не было. Бывает, увидишь два толстенных тома за три дня до экзаменов. Тоже сидели, писали шпаргалки … Только они назывались «бомбы». Мы нашивали на комбинации кармашки и в них стопочкой складывали листочки. Берешь билет – ага, четырнадцатый. Садишься, приподнимаешь юбку, лезешь в карман, и на ощупь отсчитываешь четырнадцатый листочек. Теперь надо его только незаметно вытащить – и все, ответ перед тобой. И что, мы некультурными людьми выросли?

Вместо бомб она сунула в карман Саши шоколадку, перекрестила ее и еще раз повторила:

– Все будет хорошо!

…Настороженные, ребята стояли на крыльце школы. Вася пытался разрядить напряжение.

– Кто не сделает все задания – поставят к стенке.

– Да-а, а вы знаете, сколько там камер понаставлено? – проскулила Анеля.

– И в туалете? – уточнил Вася.

– Ага, внутри унитаза. Будут три года хранить записи с твоей голой жэ, – сказал Захар.

Наконец их развели по классам и рассадили. С Сашей оказались ребята из разных школ. Из своих – только Коля и Анеля. Саша уже знала, что Коля часть заданий будет делать методом «научного втыка». Анеля прижимала пальцы к вискам, наскоро читала молитву. Саша так и не узнала, какой подружка веры. Она же полька. Католичка, может? Читает сейчас что-нибудь вроде: «Матка Боска….»

Наступило то, к чему их готовили весь этот год. Полагалось испытывать волнение и страх. Саша вспомнила больничную палату, Андрюшку. Если бы его матери сказали, что он останется жив, но никогда не сдаст ни одного экзамена – мать рассмеялась бы от счастья. Что экзамены? Ерунда на постном масле.

И эти мысли все расставили по своим местам. Совершенно бесстрастно Саша принялась заполнять бланки.

Уже выйдя, в коридоре, она показала видеокамере средний палец.

Она сбегала с крыльца, когда увидела, что навстречу ей идет высокий светловолосый человек с очень спокойными глазами. Она его уже… Ах, да… это же тот мужчина, с которым они пересеклись на «Зарнице».

– Добрый день! Поздравляю, – сказал он.

Саша рассмеялась:

– Пока не с чем. Я же еще не знаю результатов.

– А что вы сдавали? Математику? Все решили?

– Всего восемь заданий. В лучшем случае будет тройка. Математика – не мой конек. Но это все равно. Лишь бы аттестат получить. А вы здесь кого-то встречаете?

Он едва заметно смутился:

– Вообще-то вас. Я просто не знал, как вас еще наверняка найти.

Он протянул ей белый цветок пеона. До этого Саша не замечала цветка. Где он его держал? За спиной?

Лепестки у пиона нежные, шелковые. И такой свежий запах… Саша терпеть не может «сладкие» запахи. И эти парадные розы из магазинов, на длинных стеблях, тоже не любит. Какие-то они не настоящие, точно их сделали из синтетики. А пион – сама весна.

Они медленно пошли по дорожке, ведущей к воротам школы.

– И куда вы собираетесь поступать?

– Я хочу работать с детьми и лошадьми, - сказала Саша, – Хочу быть инструктором по иппотерапии.

– Здорово, – искренне сказа он, – А где этому учат?

– Я поеду в училище в Воронеж.

– Давно не встречал человека, который выбирает дело просто по душе. Когда я был в Европе, там есть аптека, которой триста лет. Она переходит из поколения в поколение. Есть кондитерская, которой лет двести. Люди занимаются любимым делом. А у нас всем надо быть офисным планктоном. Вы… – он помедлил, - Ты же, наверное, уже где-то занимаешься с лошадьми?

Она привезла его к Ире. Был пасмурный и ветреный день. Собиралась гроза. Саша любила грозу. Ее апофеоз – зигзаги молний во весь небосвод , гром, от которого небо, кажется, раскалывается пополам, дождь сумасшедшей силы, когда стоит на минуту выскочить на улицу, как все мокрое: с волос стекает вода и в туфлях плещутся волны.

Такая гроза только собиралась.

– Позвони и отмени поездку, – убеждала мама, – Ну глупо же – ни покататься, ни погулять не сможете. В конюшне будете сидеть.

Саша мотала головой и висела на подоконнике. Увидев машину («Она у меня такая – зелено-голубоватая, как морская вода, сразу узнаешь). Саша горохом скатилась по лестнице.

– Почему куртку не надела? – спросил Дмитрий, когда она села рядом с ним, и на мгновение накрыл ее руку ладонью. Кивнул, что означало – я прав, замерзла. Потянулся и достал с заднего сидения куртку. Набросил ее Саше на плечи. Она не стала спорить и подтянула края куртки. Было такое чувство, будто он ее обнял.

В деревне пахло травой и ветром.

…Навсегда было дано запомнить им этот день. Они выехали в поле. И над ними, распластав крылья, медленно в грозовом небе парили орлы. Свет был каким-то призрачным, желтоватым – солнце временами пробивалось сквозь облака. И это ощущенье молодости, силы и нереальности, будто дано им было и время перешагнуть - к степнякам далеких веков.

Саша отвела назад руки, выгнулась, прикрыла глаза, впитывая ветер. И как-то грозно заржал конь.

– Я вернусь, я непременно вернусь сюда, – повторяла она.

– А я буду привозить к тебе своих мальчишек.

Она посмотрела на него.

– Ребят из военно-спортивного клуба, – пояснил он.

– Знаешь, - медленно сказала она, - Здесь поблизости есть такое местечко «Русская слобода» называется. Мы ездили. Что-то типа старинного городка по-над Волгой. Все, кто на экскурсию приезжает - в восторге. Там тоже мальчишки – в русских рубах, пояса, лапти…Их старший для развлечения приезжих устраивает бои. И я видела, как один мальчик ударил другого очень больно. Тот не мог скрыть слез – ребенок же. А старший незаметно дал ему подзатыльник – мол, кланяйся гостям, это же представление, тобой должны быть довольны. А я до сих пор не могу забыть этих его слез и закушенной губы. Я сидела близко. Все видела.

Дмитрий сдерживал улыбку – мол, мы не из таких. Позже она узнала, что мальчишки липнут к нему как к старшему брату. И куда он их только не водил – и в пещеры, и по Волге в кругосветку, и к морю они ездили вместе. Возле него собирались такие ребята, до которых у родителей не доходили руки. И они начинали считать родным – Дмитрия.

**

Голубое платье на груди было заткано блестящими стразами. Саша стояла перед зеркалом и пытливо смотрела на себя. Взрослая, совсем взрослая. Волосы уложено высоко – маленькой ростом Саше это кстати. И туфельки на каблуках. Но главное не наряд. Взгляд стал взрослым – испытующим с легким вызовом жизни. Ну, мол, давай, проверь меня на прочность. Я тоже кое-что уже умею.

Тамара Михайловна волновалась. Казалось, она сейчас заплачет как Лилечка. Но нет – их связь была глубже. Она не порвется. Ребята и после выпуска будут к ней приходить.

На площади стояли все классы, и она увидела мальчишек и девчонок из своей прошлой школы. Директор – мужиковатая женщина средних лет. Не скажешь сразу – дяденька или тетенька. Густые брови, короткая стрижка. «Они для меня теперь совсем чужие», - подумала Саша.

Взлетели в воздух разноцветные шарики. Вальс, вальс. Саша прижалась к Захару, из-за роста получилось не голову на плечо положить, а лицом к груди, к рубашке прильнуть. Он был без пиджака. Мать, конечно, не сподобилась на костюм сыну. Но так лучше, Саша ощущала его тепло. Это было прощание.

Под елкой стоял высокий светловолосый мужчина, и слегка улыбался, глядя на них. Саша прижалась к Захару, как к своему детству, а сердце билось: «Защити меня от него, потому что я сейчас пойду к нему. Пойду к своей взрослой жизни» И тут Захара перехватила Анеля, а Саша цок-цок с каблуками, пошла поздороваться.

Дмитрий не окликал ее, старался не привлекать внимание. Наверное, он умел танцевать, но не приглашал ее, сейчас она должна была быть со своими. В последний раз.

– Во сколько заканчивается вечер? – спросил он, – Я встречу.

.

Уже вроде кончилось все – экзамены, выпускной… уже сбегали друг к другу – проститься напоследок те, кто уезжал. И все же, когда Васе пришла в голову мысль: «А давайте еще все вместе на берегу посидим» - они откликнулись так торопливо и дружно, будто в этом было призрачное спасение от готовящейся разлуки.

У них было свое местечко на берегу Волги. Надо было доехать на «четверке» до конечной остановки, спуститься к дебаркадеру, но не поворачивать на городской пляж, а идти в другую сторону. Горы спускались к Волге, полоска берега была тут совсем узкой, каменистой, идти неудобно. Но минут через десять открывалась небольшая, тоже каменистая площадка. Здесь лежало поваленное дерево, старое, отполированное до шелковой мягкости. Теперь они сидели тут – вшестером, как всегда, и жарили мясо на решетке.

Анеля очень волновалась, и руководила процессом. Все было ее – решетка для барбекю, пластиковое ведерко, и мясо, на которое скинулись ребята, она накануне мариновала.

Жарил Коля Игнатенко. Саша смотрела на него со стороны, и думала, что он, наверняка бы понравился ее маме. Такой гарный украинский хлопец – плечистый, широкобровый.

Вася «накрывал на стол» – выложил на принесенную клеенку зеленый лук, завернутые в салфетку бутерброды, поставил бутылку с кетчупом. Таня достала из сумочки коробку конфет и бутылку коньяка.

– Папе подарили несколько таких. Он сказал – плохой коньяк, надо избавляться от него. А я поняла, что он шутит. Я обычно крепкого ничего пить не могу. А тут глотнешь, и он как будто сам прыгает в горло, – щебетала она.

– Ну, давай разольем твоего прыгучего,– Захар открутил пробку, – Колян, готово у тебя?

Коля кивнул, выложил на тарелку дымящиеся куски мяса.

Ребята держали в руках пластиковые стаканчики, которые предназначались вообще-то для минералки, а сейчас в них плескался коньяк.

Захар прищурил глаза, и была в них странная удовлетворенность. Такой славный день – солнце, мелкие волны набегают и ложатся у ног. И бутылка дорогого коньяка… Сейчас поплывет все, станет немного нереальным, простым и добрым.

Саша смотрела на него и понимала, что сейчас он весь в себе, погружен в себя, и что ему – в глубине души – ничуть не жалко уезжать.

– Тост, – сказала она, и качнула свой стаканчик.

– Тихо, – Анеля пихнула в бок хихикающего над чем-то Васю.

– Знаете, – сказала Саша, – Вот мы.. кто-то из нас значит друг для друга больше, кто-то меньше.. Одни будет жить бок о бок, а другие встретятся через двадцать лет. Но больше никто и никогда не будет помнить нас такими, какие мы есть сейчас…И когда бы мы ни встретились, мы будем друг для друга, как будто нам по восемнадцать лет. Мы – это вечность. За нас!

С горы слетел дельтапланерист и теперь медленно парил над ними в небе такой пронзительной чистоты, какой они не видели еще никогда.

**

Пока Саша не доехала до огромного железнодорожного вокзала, она чувствовала себя еще дома. Солнце, заливающее троллейбус – такое ласковое, мирное. Привычный пейзаж за окном – ботанический сад, улицы, каждый дом знаком…

А вокзал… Она покатила свою сумку на колесиках, чувствуя себя уже песчинкой. Здесь уже все мысленно были в дороге, в иных городах. То и дело объявляли о прибытии и отправлении поездов, и названия городов звучали: Пенза, Москва, Владивосток. Екатеринбург…

Ей предстояло ждать около двух часов.

– Я не опоздал? – Дмитрий бежал по залу – Чёрт, задержали нас сегодня, таксист пообещал, что успеем, но пробки. Когда твой уходит?

Он взглянул на часы:

– Идем, я тебя покормлю. Идем, не артачься, тебе два дня всухомятку сидеть.

Они пошли в уголок зала, в кафе «Жили-были». Саша села на тяжелую дубовую лавку, и стол такой же – широкий, дубовый. Она почувствовала вдруг, что проголодалась так, что готова лизать даже горчицу из баночки.

Дмитрий принес поднос. Солянка, густая, дымящаяся, голубцы в капустных пеленках, кофе с пирожками.

Они заговорили почти одновременно, одними и теми же словами

– Восемь месяцев…

– Всего восемь месяцев…

– И еще будут зимние каникулы.

– А сколько там будет лошадей.

– И Ира тебя уже ждет…

Объявили посадку. Оба вздрогнули. Саша – будто ее только что разбудили, Дмитрий чуть заметно. Будто именно в этот момент им отрезали путь назад.

А потом вдруг стало некогда. Стоянка поезда десять минут. Надо пробежать огромный зал ожидания, подземный переход, найти третий вагон…

Билеты и паспорта проверяла немолодая проводница, крашеная блондинка с усталым лицом.

– Я провожающий, – Дмитрий мимо нее понес в вагон тяжелую сумку. Тяжелая она была, в основном, из-за еды. Мама не удержалась – клала съестное, пока сумка не перестала закрываться. Долгая дорога, чужой край…

Саша протискивалась боком по проходу, искала Дмитрия, и свое место. Ее соседками оказались две толстые тетки. Не обращая внимание по посадочную толкотню, они переодевались в дорожное, стаскивали брюки, джемпера. В купе было не повернуться. Саша и Дмитрий приткнулись где-то в проходе. Он держал ее за руки, не отпускал. Потому что видел – она не поднимает глаз, держится за тепло его рук и его голос.

– Скоро, очень скоро… Ты вернешься. Я тебе буду звонить каждый день,. Я буду писать…Я, – пауза на миг и - Я приеду! Слышишь?

Он слегка встряхнул его руки.

Она зажмурила глаза, и на миг припала к нему. Вдохнула запах – шерсть свитера, табак… Он целовал ее волосы,

– Ну, все, все…

– Выходим из вагона, – шла навстречу проводница.

Когда Саша открыла глаза, Дмитрий стоял уже за окном, смотрел на нее неотрывно.

Еще несколько секунд, и пейзаж за толстым мутным стеклом поплыл. Освещенный солнцем уходил город в свою жизнь, теперь без нее. Тетки переоделись и немедленно принялись закусывать. Здесь теперь был их дом на несколько дней.

А еще одна соседка вынула из сумки, смущенно улыбаясь, рыженького кобелька породы чихуахуа. Из тех собачек, что меньше кошки.

– Приглядите за ним, пока я постель застелю, – попросила она Сашу, – Мачо, мачо, сидеть.

Но песик не стал сидеть. Изящный, похожий на олененка, он подошел к Саше, перебирая тонкими лапками. Она увидела его блестящие доверчивые глаза и сунувшуюся к ней мордочку.

Та доверчивость, с которой она принимала жизнь, и за которую ругала себя, была оправдана в нем, слабейшем. Значит, ее дал Бог.