Хрустальный окурок вечности

– Я мечтаю стать джазменом, Володь, – на полном серьёзе сказал Летун и вдруг оглушительно расхохотался.

Владимир веселья друга не поддержал, но уголки губ всё же немного взметнулись вверх. Смех Летуна был заразителен.

– Нет, я серьёзно! О джаз, ты жир! – продолжал хохмить тот.

– Не городи! «О спорт – ты мир»!

– Ни‑ко‑гда!

Владимир не помнил Вальку Филимонова по кличке Летун без этого дурацкого произношения по слогам – «ни‑ко‑гда», вставляемого чуть ли не в каждом предложении. Почему это всегда так смешило? Прошло столько лет знакомства, но эта привычка все еще не надоедала.

Друзья ехали по оживленному шоссе, оставив позади свой рабочий день. Лето, звонкое, пахучее, полное шепота листвы, царило в городе, наполняя каждый его уголок. Но ни один из друзей, ни один водитель автомобиля на дороге, ни один человек во всем мегаполисе больше не замечали этой красоты. С тех пор как был введён «налог на существование», краски мира для людей выцвели. Лето значилось только на календаре; в сердцах же царила вечная, промозглая хмарь.

— Ты почему такой сегодня веселый? – спросил Владимир.

— А когда я был невеселый, брат?

«Что верно, то верно».

— Должна же быть какая-то причина.

— Причина? Ни-ко-гда!

— Бесишь, – улыбнулся Владимир. – Хоть раз побудь серьезным! А то я сейчас тебя выкину из машины на полном ходу!

— Мне еще жить пятнадцать!

— Что?

— Пятнашку взял!

— Пятнашку в кредит?

— В кредит, – кивнул Летун. – Ну а что? Помирать не хочется...

Владимир, слегка нахмурив брови, потёр одной рукой седеющий висок.

— Дурак. Взял бы пять, а за это время решил бы, как дальше.

— Я решил сразу замахнуться на пятнадцать. А там возьму ещё пятнадцать. А там ещё и ещё… Жить буду вечно, браток!

— Где бабки возьмешь, чтоб выплачивать это всё? И как тебе одобрили вообще?

— Есть одна тема…

— Криминал?

— Ни-ко-гда! Всё легально, браток, всё легально!

Владимиру оставался всего год жизни — после этого его существование должно было каким‑то образом оборваться. Как именно это происходит, никто толком не знал, но ходили слухи о группах зачистки должников — неких коллекторах. Впрочем, эти слухи никогда и никем не подтверждались, а обсуждать подобные темы считалось дурным тоном и даже неуважением к умершим. Предстоящий год Владимир распланировал детально, шаг за шагом, пункт за пунктом — хотя и не чувствовал спасительности своего плана. Сначала нужно было заработать денег на полугодовой взнос, а затем взять в кредит еще три года. Он твёрдо решил: его не станет не через одиннадцать с половиной месяцев, как сейчас, а немного позже. А там — будет видно.

Задумываясь о времени, купленном в долг, мужчина прекрасно осознавал, что такие вопросы возникают не только у него. Этими мыслями дышал весь город, а может, и весь мир.

«Вкалывать и выплачивать — ради того, чтобы просто жить чуть дольше? Платить, чтобы увеличилось время… За которое нужно зарабатывать, чтобы снова платить, чтобы увеличилось время… Платить, чтобы платить».

— Ну а ты чего? — вырвал его из размышлений звонкий голос Летуна. — У тебя же год остался?

— Ну да. Но я справлюсь. В этом году постараюсь подзаработать. И еще три возьму.

Летун кивнул.

— Белку бросать нельзя… Но если что, Володь, я позабочусь о ней, если вдруг…

— Спасибо, брат, но давай не будем? – прервал разговор Владимир.

Белкой Летун называл жену Владимира — Беллу. Она была так называемым «льготником»: имела первую группу инвалидности и поэтому имела право не платить. Государство великодушно освобождало таких, как она, от «налога на существование», но это была издевательская милость. Белла не могла обслуживать свою жизнь сама. Если Владимира «обнулят» за неуплату, к ней не придут коллекторы из группы зачистки. К ней вообще никто не придёт. У неё никого не было, кроме Владимира. Она просто останется одна в квартире, не в силах покинуть эти четыре стены, и будет медленно угасать.

Через несколько минут друзья припарковались на стоянке, разделяющей два больших панельных дома. Владимир жил в одном, его друг — в доме напротив.

— Белке привет! А я погнал! — заторопился Летун в свою сторону.

— Не хочешь к нам на ужин? Белла будет рада тебя видеть, — крикнул вдогонку Владимир.

— Да не, брат, меня дома в холодильнике ждет отменное пойло! Буду отмечать продление жизни!

— Завтра на работу. Не напивайся! — улыбнулся Владимир.

— Ни‑ко‑гда!

Дверь подъезда с тяжёлым магнитным щелчком отрезала Владимира от уличного шума. В нос ударил привычный спертый воздух — смесь хлорки и старой штукатурки. Этот запах всегда давил на него тяжким грузом, напоминая о том, что через несколько минут придется надеть маску беспечности и напускного воодушевления. Твердить: «Мы справимся!» — этим глазам, которые он любил и в которые так боялся смотреть.

Лифт, как всегда, не работал. Владимир с досадой на лице побрел по лестнице, считая ступени — точно так же, как считал оставшиеся дни.

«Странная штука — жизнь в рассрочку, — снова проносились в голове привычные мысли. — Я покупаю время, чтобы работать. А работаю, чтобы купить время. Замкнутый круг, где товар сгорает в момент потребления».

Войдя в квартиру, он первым делом увидел жалобный, уставший взгляд: на него смотрело отражение в зеркале прихожей. В отличие от Летуна, в глазах Владимира не было того блеска, который дают пятнадцать лет гарантированного будущего. Там была только усталость загнанной лошади. Если бы не Белла, он бы давно вышел из этой гонки: просто перестал бы платить, сел на лавочку в парке и просто ждал, что случится с ним дальше. Он наконец узнал бы, как вообще обнуляют людей. Иногда такие мысли приносили ему душевное успокоение. Но там, за стеной, была она.

Мужчина вздохнул, нацепил на лицо дежурную мягкую улыбку, и тихо открыл дверь в комнату.

В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь ровным голосом жены. Белла сидела в своём кресле спиной к двери, перед большим монитором. На экране, разделенном на несколько секторов, скучали дети.

— ...поэтому мы должны помнить три формы глагола.

Она вела онлайн‑курс английского. Причём родители некоторых учеников были способны купить себе по сто лет жизни. Такие представители элиты хотели, чтобы их отпрыски говорили на чистом языке, а не на уличном сленге кредитных рабов.

Владимир прислонился к косяку и, наблюдая за женой, репетировал по привычке про себя первые слова, которые скажет ей. Хрупкие плечи, аккуратно собранные волосы, бисерная россыпь родинок на шее... Она изо всех сил старалась быть полезной — вносить свою лепту в общий бюджет, — хотя эти копейки едва покрывали коммуналку.

— Let’s practice: The clock is ticking.

Владимир почувствовал холодок по спине — он прекрасно знал, что означает эта фраза: «часы тикают».

— The clock is ticking! — в разнобой гаркнули ученики.

— Хорошо, мы вернемся к этому через два дня. До встречи!

Белла нажала «Завершить конференцию», стянула гарнитуру и, почувствовав присутствие мужа, ловко развернула коляску.

— Володя! — ее лицо мгновенно озарилось. Это была та самая улыбка, ради которой он и лез в эту бесконечную кабалу. — Ты рано сегодня.

— Нас с Летуном отпустили пораньше. Мастер цеха, видишь ли, справляет очередной прожитый год…

Владимир подошел ближе, наклонился и поцеловал её в лоб. Кожа была теплой, с лёгким ванильным запахом.

— Как твои вундеркинды? Не донимали?

— Ой, да они хорошие, просто ленивые, — махнула рукой Белла. — Представляешь, мне сегодня перевели бонус за прошлый месяц. Немного, но мы сможем купить тебе те витамины, о которых я говорила.

Владимира словно кольнуло изнутри. Она думает о витаминах для него, чтобы он мог больше работать. А он думает о том, что Летун сейчас открывает бутылку дорогого пойла, имея в запасе полтора десятилетия.

— Ты чудо, Белл, — тихо сказал он, обхватив ее тонкие ладони. — Но давай лучше купим тебе что-нибудь вкусное?

— Глупости, — она шутливо нахмурилась. — Тебе нужны силы. Ты же у меня добытчик. Кстати, как там Валька? Всё так же балагурит?

— А то, — Владимир отвел взгляд, делая вид, что разглядывает застежку на ее рукаве. — Взял новый кредит. Довольный, как слон.

Он не стал говорить, сколько именно взял Летун. Эта цифра сейчас прозвучала бы в этой полутемной комнате как оскорбление — как неприятное напоминание о том, насколько короток поводок у самого Владимира.

— Ну и хорошо, — вздохнула Белла, погладив его по щеке. — Главное, чтобы у него всё было благополучно. И у нас всё будет, правда?

В её голосе было столько надежды, столько детской веры в него, что Владимир почувствовал почти физическую боль.

— Конечно, будет, родная, — ответил он. — Не сдадимся ни‑ко‑гда!

Белла рассмеялась, узнав фирменное словечко Летуна, а Владимир, глядя на её смех, с ужасом осознавал: у него остался год. Всего один год, чтобы совершить невозможное, иначе ее смех больше не будет звучать в этих стенах.

***

Прошло трое суток, слившихся в один нескончаемый серый отрезок. Владимир стоял у ленты конвейера на заводе, механически вставляя микрочипы в слоты. Руки делали работу сами, а мысли крутились вокруг пустующего места рядом — там, где должен был стоять Летун, травить байки, подмигивать окружающим, разряжая тяжёлую атмосферу цеха.

Но место пустовало.

Мастер цеха, тучный мужик с вечно красным лицом, подошел к Владимиру в конце смены и, не глядя в глаза, буркнул:

— Филимонов всё.

— Что «всё»? — не понял Владимир.

— Откинулся. Соседи нашли. На столе бутылка «Элитного», в стакане паленка. Сердце встало еще до того, как он до дна допил.

Владимир удивился собственной реакции: пожал плечами, коротко и холодно кивнул, отвернулся к станку — будто всё это его ничуть не задевало. Но когда остался в одиночестве, руки его задрожали, а следом пришёл шок. В ушах, перекрывая гул машин, звенел смех друга: «Ни‑ко‑гда!». Пятнадцать лет, взятых в кредит под бешеные проценты, сгорели за несколько глотков сомнительного пойла. В такой математике была какая‑то дьявольская, издевательская логика.

Похороны были тихими. Вальку Филимонова закапывали в секторе «С» городского кладбища, где глинистая земля, размокшая от дождя, превратилась в липкое, чавкающее месиво. Народу было мало: пара коллег с завода, какая‑то дальняя тётка и Владимир.

— Хоть долги списали, — шепнул кто‑то из заводских, когда гроб опускали в яму. — Единственная поблажка от Системы: мертвые не платят. Говорят, он ввязался в какую‑то незаконную финансовую историю…

Владимир стиснул зубы. Горькая ирония ситуации жгла изнутри, а в голове издевательски звучал голос друга: «Всё легально, браток, всё легально!»

Когда остальные, хлюпая грязью, направлялись к выходу, он не сдвинулся с места. Взгляд застыл на дешевом деревянном кресте. А внутри, в районе солнечного сплетения, стремительно разрасталась тупая, давящая тяжесть.

«Завтра на работу. Потом опять платёж. Потом опять работа. И так, пока таймер не щёлкнет в ноль».

— Тяжело терять друзей, — раздался спокойный баритон.

Владимир обернулся. Под большим черным зонтом стоял мужчина: не старый, не молодой — безвозрастный. Он был одет в хорошее кашемировое пальто, совершенно неуместное в этой грязи.

— Вы кто?

— Тот, кто видит, что вы в тупике, — незнакомец чуть наклонил зонт, открывая лицо.

Глаза у него были цепкие и холодные, как застывшие две капли ртути на ледяных осколках.

— У вас на лбу написано: «срок истекает», — спокойно проговорил он. — А в глазах — страх. Не за себя. За кого-то другого.

Владимир напрягся:

— Что вам нужно?

— Предложить выход. Там, на заводе, вы заработаете лишь проблемы со здоровьем. А у нас платят валютой, которая вам нужна.

Мужчина достал из кармана практически пустую визитку. На желтоватой карточке не было ни номера, ни логотипа, ни золотого тиснения. Только адрес, напечатанный простым шрифтом у одного из краёв.

— Работа грязная? — спросил Владимир, даже не протянув руку, чтобы взять карточку.

— Работа необходимая. Санитары леса тоже не фиалки нюхают, но они нужны, чтобы лес жил.

Незнакомец вложил визитку в нагрудный карман куртки Владимира, будто оставляя чаевые швейцару, и слегка прихлопнул ладонью в кожаной перчатке.

— Приходите. Если хотите, чтобы ваша жена не осталась одна. Я знаю про Беллу. Мы всё знаем.

Он развернулся и пошел прочь, удивительно легко ступая по размокшей глине, будто не касаясь её.

Когда Владимир вернулся домой, его ждал очередной удар. По привычке он зашел в семейный аккаунт Лайф-Банка. Там его ждало сообщение: «Уведомление об индексации кредитной ставки в связи с экономической нестабильностью». Владимир открыл его и похолодел: сумма ежемесячного платежа выросла на двенадцать процентов! Комната вдруг показалась тесной, воздух — тяжёлым.

Почему сейчас?

Он сидел на кухне, уставший, опустошенный, уставившись на цифры, вонзающиеся в глаза с экрана планшета. Рядом на столе остывали его любимые котлеты, приготовленные Беллой: они уже не пахли так соблазнительно, а лишь напоминали, что время идёт.

«Не вывезем. Даже если продать почку, этого хватит лишь на несколько месяцев», — с ужасом думал он.

Белла в соседней комнате напевала что‑то, готовясь к завтрашнему уроку. Эта беспечность, такая простая и живая, немного успокоила его.

«По всей видимости, она ещё не видела этого сообщения. Ну и хорошо».

Владимир нажал на иконку удаления, ненадолго замер, затем отодвинул планшет в сторону. Достав из кармана визитку, он осторожно положил ее перед собой. Желтоватый прямоугольник на кухонном столе выделялся, оставаясь единственным светлым пятном в полумраке.

«Санитары леса...Ну что ж».

Он встал, выпил залпом стакан воды, быстро собрался и, крикнув жене, что скоро вернётся, вышел.

Здание по адресу с визитки оказалось неприметным серым кубом в деловом районе — ни вывески, ни намека на деятельность, лишь чёрная камера над тяжелой стальной дверью с холодным бездушным глазком. Внутри царила стерильная чистота, как в операционной: светлые стены, ровный белый свет, чуть слышный гул кондиционеров. Владимира встретил тот же человек с кладбища — теперь он сидел за прозрачным столом в пустом кабинете, спокойный и неподвижный, будто и не уходил оттуда.

— Добро пожаловать в Департамент Урегулирования Активов, — сказал он без тени улыбки.

— Коллекторы? — скривился Владимир.

— Исполнители. Мы не выбиваем долги. Мы изымаем просроченный ресурс. Есть люди, Владимир, которые живут за чужой счет. Их время вышло, но они прячутся, бегают, обманывают датчики. Они воруют воздух. Мы просто... выключаем свет там, где вечеринка уже закончилась.

Он пододвинул контракт.

— Работа в тройках. Оплата сдельная. За каждого закрытого клиента — полгода жизни на ваш личный счет. Плюс денежная премия.

Полгода. За одну ночь он мог заработать половину того, на что горбатился бы на заводе целый год. Сердце Владимира пропустило удар, и он сразу же отбросил мысли о том, чем может грозить это соглашение.

— Где подписать?

На оформление ушло всего десять минут. Ни слова, ни запроса на документы — ни паспорта, ни карточки, ни кода. Только холодный взгляд сканера, мгновение ожидания, короткий сигнал — и Система признала его. Ему выдали форму: плотный, темно-серый комбинезон из странной ткани, гасящей звуки шуршания и маску-балаклаву.

Выйдя в коридор, Владимир достал телефон и набрал жену. Когда в трубке зазвучали длинные гудки, он скользнул взглядом по небольшому объективу видеокамеры под потолком — тот был направлен прямо на него, словно следил за каждым движением.

— Белл? Я устроился на подработку. Всё нормально. Да, это отличные ребята. Да, здесь тепло. Не волнуйся. Я люблю тебя.

Он отключился, потом глубоко вздохнул и прижался спиной к холодной стене.

***

Фургон был чёрным, тесным, пропитанным запахом дешёвого ароматизатора «ёлочка». Внутри сидели двое. Один — огромный, лысый, похожий на мясника, жевал жвачку. Второй — худой, вертлявый, с бегающими глазками, листал что-то в телефоне.

— Новенький? — хмыкнул Лысый. — Ну, с почином.

Ехали молча. Владимир то и дело оглядывал свои руки в чёрных перчатках, будто пытаясь разглядеть в них нового себя. Он всё ещё цеплялся за мысль, что ему вручат устройство — «выключатель». Что‑то высокотехнологичное, почти гуманное. Нажал — и всё. Никаких мук. Просто сон. Разве не так должно быть?

Фургон затормозил у обшарпанной пятиэтажки на окраине. Этот дом казался забытым временем: выцветшие стены, разбитые фонари у подъезда и тишина, слишком густая для жилого квартала.

— Приехали, — сказал Худой, убирая телефон. — Клиент на третьем этаже. Срок вышел три дня назад. Злостный неплательщик.

Дождь усилился, смывая последние следы неуверенности. Владимир чувствовал, как с каждой каплей уходит всё лишнее — остаётся только твердая, непоколебимая решимость.

— Давай, студент, твой выход, — сказал один из напарников, подталкивая Владимира. — Мы страхуем и упаковываем. Минусуешь ты. Боевое крещение.

Владимир растерянно огляделся.

— А... инструмент? — спросил он. — Где деактиватор? Ну, прибор, чтобы жизнь остановить?

В фургоне повисла тишина. Потом раздался резкий гогот, оглушая ничего не понимающего Владимира. Лысый почти кричал от смеха, хлопая себя по коленям.

— Деактиватор! — давился он. — Слышал, брат? Он думал, мы тут с пультами бегаем, как в видеоигре!

Худой внезапно остановился и успокоился, лицо его стало каменным. Открыв бардачок между сиденьями он достал тяжелый, маслянисто блестящий пистолет и протянул новичку.

— Ты сказок перечитал, интеллигент, — грубо сказал он, вкладывая холодную сталь в ладонь Владимира. — Вот твой деактиватор. Калибр девять миллиметров. Самый надежный способ остановить время.

Оружие... Тяжелое. Реальное. Смертельное.

— Но... я думал...

— Хватит думать, — оборвал его Лысый. — Тебе бабки нужны?

Владимир сжал рукоять пистолета с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В памяти вспыхнули образы — лицо Беллы, нежное и тревожное, застывшее в вечном вопросе; Летуна в гробу, неподвижного, непривычно тихого; цифры на счёте — безжалостные, мерцающие. Через минуту он вышел под дождь. Пути назад не было.

Владимир поднимался по лестнице, и каждая ступенька под ногами превращалась в эшафот — холодные, безмолвные платформы последнего пути. А ведь по ним его напарники будут нести тело. Дверь оказалась не заперта: стоило лишь слегка надавить, и та поддалась с тихим, скрипучим вздохом, выпуская наружу дыхание старости — затхлое, густое, пропитанное запахом корвалола и вековой пыли.

В комнате мерцал телевизор, а перед ним сидел старик. На нем была растянутая майка-алкоголичка, из-под которой торчали острые ключицы; голова была усеяна очень редкими седыми волосами. Увидев человека в маске и с пистолетом, он не закричал. Он просто сполз с кровати на пол.

— Не надо, сынок... — прошептал старик. Голос был сухим, напоминающим звук ломающихся веточек.

— Не надо. Я же чуть-чуть...

Владимир поднял пистолет. Ствол дрожал и казалось весил тонну.

— У меня внук... — старик пополз к нему на коленях. — Он школу заканчивает в этом году. Я копил... Я хотел увидеть... Возьми всё, что есть, только дай дожить до весны...

Владимир вглядывался в эти водянистые, насквозь пропитанные ужасом глаза — и в их дрожащей глубине видел не врага, не преступника, а собственное отражение через тридцать лет: тот же излом скул, та же тень безысходности в зрачках.

«Ему недолго осталось, — судорожно шептал внутренний голос, царапая сознание. — Он свое пожил. А Белле нужнее. Это просто арифметика: один минус — один плюс».

Слова стучали в висках, словно механический метроном, пытаясь превратить живую боль в холодную формулу, но взгляд старика не поддавался расчётам — он оставался человеческим, невыносимо человеческим.

— Я не смогу, — прошептал Владимир, потом открыл глаза из которых сразу скатились две соленые капли.

***

Он не помнил, как спустился вниз. Не помнил обратной дороги. Салон фургона превратился в гулкое пространство, где монотонный рокот мотора и грубоватые реплики напарников тонули в непрерывном, пронзительном звоне, заполнявшем голову. Он скользнул в квартиру как призрак — беззвучно, почти прозрачно, будто его тело утратило вес и материальность. И сразу же увидел Беллу, она выкатилась в прихожую, весело восклицая:

— Володя! Ты вернулся! Ну как перв...

Она осеклась на полуслове, взглянув на его лицо: серое, с глубоко запавшими глазами, оно напоминало посмертную маску. Владимир, пошатываясь, прошёл мимо, не разуваясь и не снимая куртки. Он рухнул на кровать лицом вниз, заставив пружины жалобно скрипеть. Ему хотелось исчезнуть, раствориться, стереть последние два часа из памяти.

— Володя? Что случилось?

Белла подъехала к кровати и осторожно коснулась его плеча. Он не пошевелился, притворяясь мертвым, потому что чувствовал себя мертвым. Встревоженная, она взяла планшет. Пальцы быстро набрали пароль от семейного аккаунта в Лайф-Банке. Баланс мужа: 11 месяцев 12 дней + «6 месяцев 0 дней».

Она прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть от радости. Полгода! За одну ночь он заработал еще полгода! Она снова посмотрела на неподвижную фигуру мужа. Теперь в её взгляде была не тревога, а безграничная нежность и жалость.

— Мой бедный... — прошептала она, накрывая его пледом. — Как же ты устал. Спи, мой добытчик. Спи.

***

Следующие дни превратились в нескончаемую череду душевных терзаний Владимира. Аппетит исчез: любая еда оставляла во рту привкус пепла, будто сама мысль о пище отравляла ее. Каждый раз, стоило лишь прикрыть глаза, перед ним вставала одна и та же картина: старик, медленно ползущий по потрепанному ковру. В ушах неотступно звучал его сухой, шелестящий голос: «Не надо, сынок…». Часы напролёт Владимир проводил в ванной, яростно смывая с рук невидимую грязь. Кожа, разъеденная мылом, покраснела и начала шелушиться, но навязчивое ощущение липкости так и не покидало его — словно эта грязь въелась глубже, чем позволяет смыть вода.

Белла не задавала вопросов. Она видела — мужа что-то гложет. Но списывала это на стресс от новой, ответственной работы.

— Володь, иди поешь, я опять твои любимые котлеты сделала, — звала она ласково.

— Не хочу, — огрызался он и тут же, спохватившись, виновато добавлял: — Прости. Живот крутит.

Он смотрел на нее — на живые глаза, на розовый румянец, на то, как она хохочет над каким-то видеороликом в соцсетях. Но не радовался ее смеху.

«Когда наступят те заработанные полгода, мы будем просто дышать тем стариком. Есть его время». Это было невыносимо. Но еще невыносимее была мысль о том, что таймер всё равно тикает. И заработанные полгода тоже закончатся.

На четвертый день коротко звякнул телефон. На экране: «Завтра. 23:00. Выход». Пять минут Владимир всматривался в эти слова, словно искал в них скрытый смысл, а затем вдруг почувствовал облегчение. Дрожь ушла — будто ее выжгло изнутри. Всё, что могло болеть, уже истлело. Осталась лишь пустота — глухая, ноющая, похожая на тишину после бури.

В этот раз они ехали в другой район. Тот где находилось кафе, в котором они познакомились с Беллой.

— Сегодня ты на подхвате, — сказал Худой, проверяя свой пистолет. — А то в прошлый раз долго телился. Я работаю, вы пакуете.

Чуть менее чем через три минуты где‑то выше раздался еле различимый, знакомый хлопок. На сей раз Владимир даже не вздрогнул, чувствуя в душе необъяснимый холод. Он и второй напарник молча вышли из фургона, захватив с собой инструменты и чёрный мешок.

В квартире, как и в прошлый раз, было небогато. Жертва — женщина лет сорока, несмотря на явно скудный заработок, была довольно ухоженной. Как сказал Худой, она пыталась откупиться, предлагая отдать эту квартиру, но, как видно, было уже поздно. Просрочку и неуплату не прощают. Владимир подошёл, расправил чёрный плотный мешок и, наклонившись, спокойно перевернул девушку на живот. Тошноты не было.

— Как ты, студент? — гаркнул на всю квартиру Лысый. — Ничего? Во второй раз легче, правда?

Владимир пожал плечами.

— Зато у тебя теперь еще полгода, — буркнул Худой, бережно протирая платком ствол пистолета.

Домой Владимир вернулся под утро. Принял душ, съел остывшие котлеты, просмотрел ленты новостей (заметки о новых обнуленных он с безразличием пропускал). Когда ложился рядом, Белла не проснулась. Пусть спит спокойно. Теперь все будет хорошо.

***

На следующий день с холодной и стальной уверенностью, Владимир отправился в банк.

Пятнадцать лет в кредит. Как у Летуна.

«...А там возьму еще пятнадцать. А там еще и еще… Жить буду вечно, браток!» – вспомнил мужчина недавнюю речь своего друга и с грустью улыбнулся. Чертова ирония судьбы.

Он сел за столик в кафе напротив банка, достал ручку и принялся рисовать на салфетке.

«Итак, пятнадцать лет — это сто восемьдесят месяцев. Оплата за „выезд“ — шесть месяцев. Сто восемьдесят разделить на шесть… Тридцать».

Он чиркнул на салфетке полученную цифру и обвел ее кружком. Тридцать человек. Тридцать выездов. А на самом деле их уже двадцать восемь, учитывая, что два позади. Если работать в графике «один выезд в неделю», он закроет этот долг за полгода. Всего полгода — и впереди пятнадцать лет чистой, безоблачной жизни с Беллой.

— Двадцать восемь, — вслух произнес Владимир, допивая кофе. — Ерунда. Справимся.

Он скомкал салфетку, бросил её в пепельницу и вышел на улицу, где светило яркое, купленное в кредит солнце.

***

За три месяца квартира преобразилась. Исчезли ободранные обои в прихожей, вместо скрипучего дивана в гостиной теперь стояла мягкая кожаная мебель. Но главным приобретением стало новое кресло для Беллы — легкое, маневренное, с электроприводом. Теперь она могла сама выезжать на балкон, чтобы подышать воздухом, не дожидаясь помощи мужа.

Владимир стал другим. Этот мужчина похудел, черты лица заострились, а в глазах появился тот самый холодный блеск, который он когда‑то видел у незнакомца с зонтом. Он больше не вздрагивал от резких звуков, и сон его стал безвидным и пустым. «Норма выработки» выполнялась безукоризненно. Раз в неделю он надевал серый комбинезон и уходил в ночь, а возвращался на рассвете — с запахом озона и стерильности, будто из иного мира. Душ, постель, работа на заводе, смех жены — обычные беззаботные дни. Он выковал себе защиту: перестал видеть лица. Вместо людей перед ним возникали «просроченные активы» — сухая бухгалтерская формула. Это работало как анестезия, которую он вкалывал в собственную душу.

В тот вечер Белла была особенно оживлена. Она накрыла на стол — не спеша, с той бережностью, с какой люди прикасаются к долгожданной роскоши. На блюдах лежало настоящее мясо, источающее густой, тёплый аромат, и свежие овощи, будто только что сорванные с грядки. Совсем не то, что те синтетические заменители. Для них такой ужин был знаком перемен, молчаливым подтверждением, что жизнь наконец‑то сдвинулась с мёртвой точки.

— Володь, ты помнишь, я рассказывала тебе про Сашу? — спросила она, накладывая ему салат. — Того мальчика, который пишет удивительные стихи?

Владимир кивнул, механически пережевывая ужин.

— У них в семье беда, — голос Беллы дрогнул. — Его отца сократили полгода назад. А он инженер, старой закалки, гордый... Не хотел ничего говорить, тянул до последнего. А сегодня Саша на уроке расплакался. Сказал, что папе пришло «черное уведомление».

Владимир замер с вилкой в руке. «Черное уведомление» — это за двадцать четыре часа до обнуления. Последнее предупреждение перед визитом таких, как он.

— И что? — сухо спросил он.

— Володь... — Белла накрыла его руку своей ладонью. Её пальцы были теплыми, а его — ледяными.

— Ты же теперь на хорошем счету в Корпорации. Ты говорил, вы расширяетесь. Может... может, ты мог бы замолвить словечко? Он гениальный механик, он может чинить что угодно. Ему просто нужно время. Немного времени, чтобы найти новую работу.

Владимир взглянул на жену. В её глазах светилась такая безоговорочная вера, такая чистая уверенность в его праведности, что ему стало тошно. Белла думала, что он трудится в дата-центре, строит сервера, настраивает локальные сети. И даже то, что Владимир работает в этом месте раз в неделю по ночам, не вызывало у нее вопросов. Ей хотелось верить. А он был просто уборщиком. Уборщиком просроченных жизней.

— Как его фамилия? — спросил Владимир, доставая свой рабочий планшет. — Я проверю базу вакансий. Если он и правда толковый, может, найдем ему место в техотделе.

Белла просияла:

— Рытин. Антон Рытин. Спасибо тебе, родной!

Владимир разблокировал экран.

— Сейчас запишу... Рытин... Антон...

В этот момент коротко завибрировал телефон в кармане. Знакомое уведомление, ставшее для него уже привычным. СМС, в котором, как обычно, коротко сообщалось о выезде и времени. Да, это очередной наряд на сегодня. Как всегда, за ним заедут Худой и Лысый (он до сих пор не знал, как их зовут). Владимир привычным движением смахнул шторку уведомлений, убрал телефон и снова уставился в экран планшета.

— Ты только попробуй, — продолжала жена Владимира. — Саша такой талантливый мальчик, он не переживет, если отец... Если отца заберут.

Владимир поднялся, буркнул короткое «угу» и направился в прихожую.

— Мне пора, — сказал он. — Сегодня сложная смена. Поеду пораньше.

Он вышел из дома и решил пройтись под моросящим вечерним дождем осени. До момента, когда фургон остановится в назначенном месте, еще три часа.

«Ничего, как-нибудь протяну время, — подумал Владимир».

Он не хотел видеть восхищение в глазах жены, не ведающей правды.

***

— Привет, стахановец, — ухмыльнулся Лысый, жуя зубочистку, когда Владимир захлопнул за собой дверь фургона. — Сегодня работенка пыльная. Клиент — инженер, говорят, баррикады умеет строить. Но мы его быстро вскроем.

Худой хихикнул, проверяя затвор:

— Ага. У него сынишка там еще. Надеюсь, пацан не будет под ногами мешаться, а то шуму много.

— Сынишка? — нахмурился Владимир

— На, ознакомься. Не боись. Сынишку не трогаем.

Лысый бросил ему на колени досье. Владимир раскрыл его, и первым, что он увидел, была надпись «ФИО: Антон Иванович Рытин», а рядом — некачественное фото человека в очках.

Мир вокруг качнулся. Звуки исчезли. Остался лишь глухой, настойчивый стук сердца — оно билось о ребра, как птица в клетке. Нет, это была не ошибка. Человек, которого он должен был спасти ради улыбки Беллы, был тем самым человеком, которого он должен был убить ради ее жизни.

Фургон тронулся, увозя его к самому страшному выбору.

***

— Главное, успеть! Главное, успеть!

Родной подъезд. В нос ударил привычный запах хлорки и старой штукатурки — но теперь он не давил, не намекал на противную неизбежность притворяться. Лифт по‑прежнему не работал. Он взбегал по лестнице, перемахивая через две ступени, — словно пытался оторваться от преследующих мыслей.

Главное — поскорее добраться до квартиры, собрать вещи и вместе с женой покинуть это место, пока не настигло неизбежное.

В прихожей мерцал тусклый свет. Владимир на секунду застыл перед зеркалом — тем самым, в которое несколько месяцев назад всматривался измученный должник. Теперь в нем был человек, в глазах которого пылала решимость. Отчаянная, самоубийственная, но живая.

Он рванул дверь в комнату и закричал:

— Белла! Собирайся!

В комнате было темно. Лишь монитор на столе светился холодным синим светом, отбрасывая длинные тени. Белла сидела в своем кресле, спиной к нему.

— Белла, нам нужно уезжать, — затараторил Владимир, подходя к ней. — Прямо сейчас. Денег хватит. Я слышал, есть коридоры... На юг, к границе. Говорят, там есть «Свободные Земли». Там люди живут просто так, Белл. Бесплатно. Мы купим тебе лучшие лекарства, я буду работать руками, я всё смогу...

Белла молчала. Её плечи не дрогнули.

— Ты не слышишь? — Владимир коснулся её кресла.

— Ты сотрудник зачистки… — прошептала она.

Владимир замер. Рука соскользнула с кожаной спинки кресла. Она все узнала. Откуда?

— И сегодня ты должен был обнулить Рытина.

— Я не сделал этого! Я не убил его! Я не смог, Белл! Я не стал стрелять в отца Саши!

— Я знаю, — голос Беллы прозвучал ровно, без единой эмоции. — Я видела.

— Видела? В новостях? — удивился мужчина, а про себя лихорадочно думал: «Да нет же, еще рано. Новости о новых обнуленных появляются только через сутки».

Белла медленно развернула кресло тихо жужжа электроприводом. На её лице не было ни улыбки, ни страха… Не было и любви. Только холодный, оценивающий интерес, с каким программист смотрит на сбой в безупречно работающем алгоритме. В руках она держала планшет. На экране застыло черно-белое изображение с нагрудной камеры Худого: Владимир, запирающий тяжелую дверь, и перепуганный инженер за его спиной.

— Ты думал, что запереть двух напарников в серверной — это план? — спросила она, будто отчитывая одного из своих нерадивых учеников. — Ты думал, что магнитный замок, который соорудил этот очкастый инженер, удержит Группу Зачистки? Один из оперативников вскрыл дверь через семь минут после твоего ухода. Ты ведь мог их убить, и дело с концом… Но ты решил больше не совершать тяжкий грех, так ведь, Володя? Надо же, как порой у человека всё переворачивается.

Владимир отступил на шаг. Ноги подкосились.

— Откуда... Откуда у тебя доступ?

— Доступ? — Белла чуть приподняла бровь. — Милый, я и есть доступ. Ты правда думал, что я учу детей английскому? Я аналитик первого ранга Департамента Урегулирования. Моя работа — развивать твой потенциал. Потенциал отчаянного мужчины, готового на всё ради любви. И делать из тебя инструмент.

В углу комнаты от тени отделилась высокая фигура. Владимир мгновенно узнал его: кашемировое пальто и неизменный, пронзительно спокойный взгляд. Тот самый человек с кладбища, вручивший ему визитку.

— Добрый вечер, Владимир, — мягко сказал Незнакомец, выходя на свет. — Знаю, вам неприятно это слышать, но мы давно с вами работаем. Гораздо дольше, чем вы думаете. С того самого момента, как ваша жена получила статус «льготника».

Владимир перевел растерянный взгляд с Незнакомца на Беллу.

— Что? При чем тут льготы?

— Вы правда верите в гуманизм государства? — Незнакомец чуть улыбнулся, словно объяснял ребенку прописные истины. — В нашем мире никто не живет бесплатно. Те, кто освобожден от уплаты кредитов за жизнь — инвалиды, хроники, иждивенцы, — должны отрабатывать свое право дышать иначе. Они становятся нашими «маяками». Их задача — искать, тестировать и вербовать таких, как вы. Потенциальных санитаров.

— Это... это бред, — прошептал Владимир. — Мы женаты пять лет. Мы любили друг друга...

— Стандартный цикл разработки актива — три года, — вступила в разговор Белла. — И этот цикл начался ровно тогда, когда…

— Когда ты заболела… Когда перестала ходить…

Она больше не смотрела на мужа, она изучала данные на планшете.

— Им нужен был кандидат с высоким уровнем эмпатии и гипертрофированным чувством ответственности. Ты идеально подходил под профиль. Честный, трудолюбивый, немного наивный. Такие, как ты, ради спасения «беспомощной» жены готовы горы свернуть. Это самый надежный рычаг управления.

Владимир отшатнулся, словно получил пощечину.

— То есть всё это... наша свадьба, твои слезы... А потом, твоя болезнь!

Белла хохотнула.

— Ну, болезнь настоящая, — задорно сказала она, потрепав худую, безжизненную ногу, словно этот факт забавлял её.

Снова заговорил Незнакомец:

— Как только в нашей базе появилась информация на вашу жену, мы сразу же вышли на нее. Завербовали к себе. И вы, Владимир, стали нашим проектом. А точнее проектом вашей жены.

— И проект был успешным, — сказала Белла. — Ты показывал отличную динамику. Твоя любовь была идеальным топливом. Но ты оказался бракованным. Сентиментальность — это дефект, который мы пропустили на этапе тестирования.

— Ты чудовище... — выдохнул Владимир, глядя на ту, которой вчера целовал руки.

— Я просто хочу жить, — равнодушно пожала плечами Белла. — Как и ты.

Она посмотрела на Незнакомца и кивнула.

— Оформляйте возврат. И, пожалуйста, аккуратнее с ковром. Мы только сделали ремонт.

— Белла... — прошептал Владимир, глядя на жену. — Но я же... ради тебя. Я хотел нас спасти. Та страна... без кредитов...

Белла устало вздохнула и положила планшет на колени.

— Нет никакой страны, Володя. Есть только Система. И ты в ней сломался. Сентиментальность — это ржавчина. Ты стал браком.

— Значит... значит ты меня не любила?

Она посмотрела прямо ему в глаза, и прошептала:

— Ни-ко-гда.

А на город опустилась промозглая ночь поздней осени. Тяжёлые, свинцовые тучи, висевшие над крышами, наконец прорвались, и пошёл первый снег. Мелкие, мохнатые хлопья медленно кружились в свете уличных фонарей, укрывая грязный асфальт, серые бетонные коробки и припаркованные машины чистым белым саваном. Город спал. Кое‑где все еще светились окна, за которыми люди считали оставшиеся часы и минуты. Ветер стих, уступая место величественной тишине снегопада.

В одном из домов раздался сухой, короткий хлопок. Звук был тихим, едва различимым, словно где‑то на сквозняке захлопнулась форточка или лопнула перегоревшая лампочка. Никто не обратил внимания. Снежок продолжал падать, равнодушно засыпая этот город, этот дом и эту ночь, превращая всё в бесконечную, белую, безмолвную вечность.