Художник

Ржавый амбарный замок с грохотом свалился на пол, впуская незваных гостей.

"Вперед," - жестом указал командир, и двое направились внутрь.

Прошедшие не одно сражение, повидавшие многое, оба были готовы почти ко всему. В том они были уверены. Но то, что через мгновение открылось перед их глазами, заставило их усомниться.

Ален застыл как вкопанный на пороге. Немое отчаяние комом застряло в горле, а тело, мгновенно оцепеневшее и словно превратившееся в свинец, замерло на месте как бездушная статуя. На лбу проступила испарина. Сколько так простоял - неизвнстно, но даже если то были секунды, они растянулись в целую вечность. Ален запомнил это на всю оставшуюся. В тот момент казалось даже дыхание перестало иметь значение. Командир тогда тоже замер в замешательстве, после отдал какой-то приказ, позвал его раз или два, но все было будто в толще воды. Глухое биение сердца, готового вот-вот замереть в груди, остановиться; дрожь, предательски скользнувшая по спине и хрупкая фигура перед глазами... Она висела под потолком подвешенная на почерневшей от времени цепи за запястья. Без одежды, с неестественно гладкими, кем-то расчесанными волосами и без сознания. Голова её обессилено свесилась вперед, едва прикрывая выбившимися прядями грудь. О том, что это могла быть задумка "художника" Ален предпочел не думать. Голову зверски сдавило. Едва не упав на месте, он кое-как сделал пару шагов вперед, глядя пустыми глазами не то на неё, не то сквозь. Руки опустились. Пистолет, как и все обмундирование, потерял всякий вес, и лишь побелевшие костяшки на сжатой до боли ладони напоминали, что он все еще жив. Происходящее казалось нелепой ошибкой, вульгарным розыгрышем, претваренным в жизнь с некой бессмысленной целью.

С жадностью втянув спертый, наполненный плесенью воздух, Ален постарался взять себя, наконец, в руки: разве можно кому-то помочь, не придя в себя?

На минуту он отвел глаза в сторону, изучая обстановку: высокие, метра четыре, потолки, крошечные окошки у самой крыши, стены, выложенные из старого красного кирпича. И мольберт. За него глаз зацепился почти намертво. Холст с еще недописанной жуткой картиной располагался ближе ко входу, освещенный рыжеватыми лучами заката. Будто насмешка, отражающая паршивую реальность, он демонстрировал все уродство, на которое только способен был человек.

Зубы Алена сжались почти до предела, казалось еще чуть-чуть - и правая "шестерка" жалобно треснет, неспособная выдержать гнев хозяина. Он был в неописуемой ярости.

Глядя на холст, он хотел разорвать того, кто все это сделал. Глаза снова поднялись к потолку, отчего в груди гадко заныло.

Она все так же висела, не шевелясь, даже не подавая признаков жизни.

Обычно персковая, с легким оливковым оттенком кожа теперь была мертвенно-бледной. Худые руки, казавшиеся в свете заката костлявыми, тянулись от плечей к кандалам, беспомощно завершаясь посиневшими от непривычной нагрузки кистями.

Но самым жутким и отвратительным были гвозди. Маленькие, вбитые прямиком в тело, они торчали кривым оскалом, повторяя очертания её любимого платья. А под ними сочилась кровь. Тонкими, совершенно ничтожными струйками она стекада вниз по лодыжкам, где-то уже засыхая, где-то ещё капая с пальцев.

Глядя на это, Ален даже не представлял что чувствует: отчаяние, ужас или всепожирающую ненависть к безумцу, совершившему такое с Анной. Его Анной.