Хвори Книга 2 "Радужный путь"

Итак, все наши знакомые, превратились в великих путешественников, отправившись в путь, в надежде обрести покой, радость и умиротворение. Первой точкой, где их ладьи причалили, была Армения. Здесь, с болью для всех, пришлось проститься с Герхардом. Он заранее позаботился, о том, чтобы пополнили корабельные запасы, продуктами и вином его Родины. Рабочие таскали тюки и бочки на борты ладей, а царица приветствовала кавалькаду из России, приветливо взмахивая красным шарфом, со стен крепости Ере (Еревана). Герх прощался, плача, с Фео: - Фео, дорогая, прости. Я никогда не думал, что нам придется расстаться. Я люблю тебя более, нежели ты полагаешь. Для меня нет более в мире никого на свете. Есть только ты. Вы все моя семья. Ежели б не долг править Арменией, из-за утери брата моего, поплыл бы я с тобою, милая ты моя. Это невыносимо. Я думал, что от мысли такой, я сожгу себе сердце. Алексий успокоил меня, и исцелил сердце, содеяв оперу (операцию). Успокоил он меня тем, что он вернется еще на Русь неоднократно, так как что-то необходимо доделать ему там. Пообещал заехать ко мне, сюда в крепость Ери. Дал он мне трех голубей, наученных летать к нему, и я забыл обиду от него, содеянную ранее, по причине плохого поведения моих племянников, и недоверия ко мне, в связи с этим. Герхард прижал Феодосию нежно к себе. Говорить она не могла, поскольку хорошо видела, что происходит. Царица махала красным шарфом, что означало кровавую расправу. Чувство ревности, мести и зависти, смешались в ней. К тому же, закричал от боли рабочий, который нес на спине, тюк с какой-то черной смесью. Это ношево и прожгло его. Оказалось, что по приказу Осии, на ладьи внесли отраву, которую сбросили на ее же берега. Герхард понял, что ему пришел конец. Вступив на родную землю, он погибнет так же, как и Девид. Он увидел стрелка, который, стоя по правую руку царицы, метил ему в сердце. Слева от нее, встал стрелок, который метил в Феочку. Он медленно стал опускаться, в обморочном состоянии. Евсей мгновенно среагировал. Он выпустил из груди луч смерти, по направлению к Осии. Затем крикнул приказным тоном, на армянском языке: - Опустить стрелы. Царь идет. Смена караула. Осия пала, уснув навсегда. Герхарда внесли на ладью, и положили в его каюту. Алексий быстро сделал ему еще одну операцию. Управляющий городом объявил, что царь, завтра в полдень, вступит в свои владения. И приказал готовить празднование. Эта операция их шокировала, так как Алексий обнаружил десять сантиметровых серебряных ножичков, подложенных под кожу Герха, вокруг его сердца. Он сказал: - Кто подходил к тебе Герх, когда ты вещи свои в кремлевскую вотчину Ери отнес? – Я не помню, но лекарь точно подходил. Он содеял медосмотр, предложив мне сесть и закрыть глаза. – А дал он тебе что-нибудь? – Да. Вот эту скляночку-крошку, которая мне, почему-то жжет руку. – Брось ее немедленно. Ты не поверишь Герх, но здесь Ваня. Герхард нервно захохотал. – Герх успокойся, и напирай на то, что ты был, практически, его отцом, который защищал и его. А лучше, останься здесь. Ежели не хочешь быть распятым на кресте, яки тот дурень в Иерусалиме, что и понес его на себе, ежели, конечно, ты не спятил, как он. – Я мог бы, но править некому страной. А у меня, все же армия не плохая. Они прибудут со дня на день сюда. И я качки боюсь. Как посмешище становлюсь. Ничего не ем, не пью, а только выбрасываю из себя. Это очень стыдно для меня. Вчера решил устроить праздник для мамы твоей, и все содеял достойно. Она была очень счастлива со мною. Но на последней минуте, выплюнул на нее, все, что съел за день. – Ну ничего. Как раз это-то она поймет, а вот предательства, думаю, не потерпит. – Нет, она понимает, что это не предательство, а безысходность моего пути. – Ладно. У каждого своя правда, но все же, ежели тебя не убьют здесь, под сенью твоего искусства лжи, припирайся к нам, на Филиппины, где рай граничит с раем, и нет ему конца. – Хорошо, дорогой, я приеду. – Договор заключен. Последние ножички Алексий снял с его ног, и сказал: - А я думал, что ошибся. – В чем? – А в том, друг дорогой, что стоит рядом со мной в облахате (облачение) твоей родовой, мой брат родной, погибший от рук своих, и захороненный в закрытом гробе грустном. Стало быть, не вовсе свихнулся-то он на ножечках-то. А может, и вовсе нормальный был. Как же он вылез из всего этого? Думаю, знаю, кто ему помог. – Кто? – Леха. Я и помог. – Как же так? – А я ему обсказал, яки бед избежать, по мнению деда Васи, так называемого, третьего и деда Вани, так называемого Сурового, а в последствие и Грозного. – Ну и как же? – Да из жизни уйти, но будучи живым. – Благодарю тебя, Алексий. Полагаю, такой плезир возможен и со мной. – Да, учебу мы стройную прошли от предков-то моих, рода Рюрика Великого, и для многих, ужасного, яки и его потомки, а также мы. Вот я и стою перед дилеммой, которая не решается никогда. – Какой же? – Иди, каждый раз, при обновлении, в этот род ужасный, и имей его каторгу, или бери другой, но бездарный или гнилой. – Да, это ужасно. – Я также каждый раз выбираю, и не пойму, к чему они присылают на нашу матушку Землю, дебилообразных идиотов, которые пытаются поглотить конгениальных, что обновляют и совершенствуют планету. – А вот почему, друг дорогой. Иду я однажды по лесу, а за мной заяц чешет, с головой медузы Горгоны. Я ему и глаголю: - Ты чего косой, дураком прикинулся? Аль рехнулся вовсе намедни? – Не, я с головой, токмо она еть другая, не така, якобы у тебя. – А на кой она тебе? – А надоть. – Для близиру, поди? – Не, для размножения. – А тебе-то зачем это? – А, чтоб мой род не падал, а процветал. – Да начем тебе род такой, что бошку к худшему меняет? А он выпустил одну змею и глаголит: - Вот укушу табе, узнашь. – Ты чо, косой, богов кусать вздумал? – А мне все равно, кого. – Это ты зря. Еще хуже будешь, коль боги приговорят. – Ды буду, но зато отстаю свое «я». – А на что оно миру-то, «я» твое сраное? – Миру не, не надо-ть, а мне да, надо-ть. – А пошто оно тебе? – А по то оно мне, друг дорогой, что в ваших законах божеских, я жить не способен, так как прискакал я с того берега, где вас не быват. Я и ахнул, и побежал к маме с мыслью этой: - Мама, мама, как же так? Почему зайка мне так сказывал четко, что не от богов он, и к мирозданию нашему не подлежит? А мама села и сказала: - Разговор будет долгий. Клади корзинку свою рядом, и слушай, а заодно я с тебя заражение этим зайкой снимать буду. Во-первых, ты не должен выходить на разговор с теми, кто уже заражен потому, что они опасны в этом, то есть в заражении. Этого зайку заразила какая-то змея, а он тебя. Для богов это очень болезненно, да и для других чистых. Такие особи могут наполнять тела заболеваниями, типа оспы, чахотки, появления морозных вшей и всех других. Вот ты считал, что простыл в прошлом году, а тебя такая змея укусила, просто. – А за что? Я же ей ничего не делал? – А за то, сыночек, что пригожей, чем она, и в женихи ей, по складу характера не подходил. А она бы этого желала. Это, яки прививка ко тьме. То есть, она пыталась снизить тебя до своего состояния, воткнув в твою чистоту абсолютной сути, тьму своей сути. Вот и все, что было. А, иногда, они просто так шутят, не имея здравого смысла и достойных идей, по тупости ума своего. Иногда, ей может приспичить перенос себя в тебя. – А это еще зачем? – А затем, сынок, что нет у них понятия, нормы поведения. Это разбойники и воры твоего энергоцентра и здравия. Их необходимо убить сразу, до того, как они взобрались в себя. – Да как же я, такой малой еще, а было мне 12 лет, убью взрослую особь? – А вот как. По началу представь, что этой тьмы, не существует, и повтори это три раза. Затем прочти мою молитву, ту коротенькую, материнскую, которой я тебя научила, и я разом явлюсь к тебе в помощи, где бы ты не прибывал. – Мам, а почему они здесь? Это ведь наше творенье. – Да наше. Их сбросил кто-то за ненадобностью к нам в слуги, а слуги из них никакие. Одни помехи, да и токмо. Людинок не стало, нет их. – Уж страшно как, мам. – Да, немного. Но и им тоже. Некоторые не так плохи, видно по ошибке попали на Землю, или из-за несчастного случая на их планетарном уровне. – Как это? – А так, сыночек. Когда евреи загубили свою планету Антариум, растащив ее на клочья за 400 лет всего, я не позволила им иметь свои пристанища. Так они выпросили удел, жития под моим контролем, в виде таких же, как мы, а суть им не изменили. Они так и здесь поступают. – А какого вида они были? Как обезьяны? – Нет, как арахниды. Они были созданы первыми слугами для богов, из оставшихся бросовых материй третьесортного качества, с подбросами миров, о которых надо бы забыть. Но создатели их гордились, что есть такие слуги, и даже кичились этим. А они, будучи насекомыми от двух до восьми метров размером, израсходовали и распродали весь материальный мир планеты, которая в их услугах и не нуждалась. Она, сынок, была, яки Земля, в своем первоздании, токмо гораздо лучше. – Чем же, мам? – А вот чем, сынок. Когда Мели (Солнце) садилось с одной стороны круга солнцестояния, то с другой стороны, восходило Мели2. То есть природа Антариум устроена так, что она никогда не теряет, а всегда цветет и плодоносит. К тому же, у нее нет врагов, от которых мы боги защищаем Землю. – Каких, мам? – Например астероидов, метеоритов, и даже глинкеров (не устойчивые планеты, периодически рассыпающиеся). – Почему? – Там нет жизни вокруг более, в виде других планет? – Они есть, но слой защиты Антариум в сестерции (множественный сбор планетарных режимных этюдов) Оун настолько высока и частотна, что они не допущены до планеты в априори. А Земными весями укрыться пока нельзя, хотя смягчающие центры существуют. – Мам, содей, чтобы было безопасно. – Я этим и занимаюсь, только на другом уровне, поскольку вовсе их нельзя изменить по траекториальному уровню, из- за гигантских ливневых дождей, которые иногда случаются во Вселенной, сынок. - Мам, а поехали туда жить, на Антариум. – А мы там тоже живем, по принципу вездесущести. После того, как я собрала группу богов, необходимых мне в этой деятельности, и за пару миллионов лет, восстановила планету. – Ой, как здорово! Я вижу, как мы купаемся вдвоем в озере любви, а тятя рядом с нами плачет маленький. Как это, мам? И что с ним? – С ним все в порядке, так как он родился там у меня. А вот с тобой не очень. – Ну почини меня. – Хорошо. Но почему-то, сыном ты мне более пригож, чем супругом. Ты почему-то требуешь строгого отношения к себе, а я мягкая. Это тебя не устраивает. Тебе нравятся женщины с плеткой, такие, как Герра, например, со своими желтыми глазами, и бестолковым жестким взглядом напрямик. Ты выбираешь часто таких. Потом ты в них пропадаешь, и идешь на перерождение ко мне. Но, как только я тебя полностью восстанавливаю, ты опять бежишь в эту ловушку, чтобы получить пощечину или угрозу для жизни. Я сказал: - Безумие какое-то. Мамочка, спаси меня от таких, исправь меня пожалуйста. А она ответила: - Я, как мать могу это содеять, а как жена, нет. – Почему это? – А потому, друг мой, что твой разум не умещается в тонком мироздании он выходит за него. – То есть, ты хочешь сказывать, что я не совершенен? – Я не глаголю этого, а сказываю о том, что мы разные в этом. Ты можешь провидеть ранее и быстрей, так как носишься игривым ветром повсюду. А мы с папой, хотя и выше по назначению, но не выносим тех сопротивлений, которые готовят нам степные узоры и ветра предшествующих нам вселенных. Мы любим высокогорный покой и взрост любой жатвы, которую ты у нас зачастую отнимаешь, пользуясь, однако, нашими же услугами. – То есть, я не честен с вами? – Совершенно, верно. И это нас раздражает слегка. – А зачем ты столько вселенных нарожала. Да еще родила эту, которую постоянно расширять надобно, а не то схлопнется, того и гляди? – Я геометрию тебе не стану объяснять. Ты ее ненавидишь. Тебя раздражает разговор о четких формах. Более того, ты митридат (документ каждого бога, имеющий описание его, которое неизменно) своего же пошиба (вдвойне неизменно). А это значит, тебя не изменить в твоих привольности и безалаберности, зачастую. Хотя ты можешь делать и сильные решения, вот как сейчас, например. – А что же я сейчас содеял такого? - Пока говор идет, между нами, ты перевернул соитие с тьмой в себе, и не позволил вывалить на маму, то есть на меня, и на папу тьму такую, в которой мы бы захлебнулись, яки и там, на Антариуме ныне. – Прости, мам. Я сейчас, я понял. Я больше так не буду и смыл все обвинения. – Ну хоть физику дай. – А физика у тебя есть в памяти. Возобнови, и откроется. – Вот видишь, опять ты за свое. Не дала мне ничего. Ой, что это я? Ты же мне столько дала ныне. Я не прав, просто геометрику жаль. – Так была она у тебя когда-то, где-то миллионов 200 лет назад. – Всего лишь? – И куда ж делась-то? – А ты ее разрушил навсегда, чтобы об углы не биться, при полетах. Я испугался и задребезжал: - Ой, мам, прости, мне пора в лесок бежать. – Зачем? – За надом. Ой, я не хотел. Не, не, не хочу. Да ну ее, эту геометрику тудыма-сюдыма. Тебе надо, и расти ее сама. А на Антариуме я ее и так вижу. Там она скользит, не такая жесткая. Там я ее люблю. Мам, ты знаешь, там я тебя люблю очень сильно. Ты зря считаешь там себя несчастной. И малыша тоже люблю нашего, но он мне настроение плачем портит, в пору уйти от вас. – А мы тебя как растим? Ты нам не портишь настроение плачем? – Где? – Везде. – И здесь тоже? – Конечно. – Я ж не плачу никогда. – Да что ты? – Вон, видишь, в прошлое зайдя, как папа ночью качает тебя на руках, давая мне поспать, хотя бы час? – Ого, а чой-то со мной? – Да маленький ты просто. У малышей так бывает. – Ты знаешь, я очень эгоистичен. Себя мне жаль, а вот папу нет. Погоди, кажись и его жаль. Я понял все. Я должен быть мягче к окружающим меня, самым близким, особенно к богам, которые меняются друг к другу родством, и тогда проблемы исчезнут во мне, а возможно и в зайке. Ведь, ежели я желаю меняться к лучшему, значит и он тоже. Равнение-то идет на богов и от нас зависит, что далее будет, хотя они и не наше творение, эти зайки, и другие животные, коих, кстати, нет на Антариуме, да и в других цивилизациях. – Кстати, почему, мам? – Им белок не нужен. У них состав тела не имеет его. А на Земле он необходим невероятно. Кто вовсе не употребляет его, может расстаться со своим ДНК. – А что это? – Система заданных кодов, по которым и идет жизнь каждого индивидуума. Это и есть его персональный код жизни. Нет его, нет и жизни. – Значит, мне надо было убить зайку? – Нет, он отравлен. – Значит, по твоим результатам, должны умирать лучшие виды? – Я имела ввиду, что он не пригож к еде. Значит, я мог бы его убить, и это было бы справедливо? – Да. – Спасибо, мам. И я убежал, а она мне вдогонку, спокойненько так: - Ежели, конечно, не сможешь преобразовать. – Чавось? – Да это я так, к слову, пришлось. Тут я осознал, что она гигант во всем. Бросил лук и стрелы, и сказал: - Ма, прости ты меня, паршивца, за все, и там везде и тут. Ради бога, выучи меня чему ни будь. Я тоже хочу стать умней, а не токмо ветерком летывать повсюду. Яки представлю, что она в трехлетнем возрасте, изгнанная из дома матерью, с котомочкой за плечами сидит, на краю бездны, и выдумывает свой мир, яки свой дом, а нарождается Вселенная Аудумбла (в последствие преобразовалась в космический рай) наша, кормилица-коровушка, со своими энергиями, галактическими единениями, мерцаниями и заповедными местами, мне аж жутчайше становится, дорогой ты мой. Вот тебе и моя исповедь на прощанье. – Нет, мы встретимся. Нельзя нам друг без друга. Береги мать, не гневи ее. Под солнцем она одна такая, а более таких нет. Любимица наша. С тончайшим планом она нас воссоединила, и мы ее дети, а та мать ее безобразна. Я знаю эту историю. Заревновала она ее к мужу своему, якобы он дитя малое, гораздо более полюбил, нежели эту дуру старую, которой уж 50 миллиардов лет стукнуло. И зачем она сказала ему свой возраст, не понятно. Сама тупая, а дите виновато. – Я тоже думаю, что дура. Как вспомню, как она шла сюда, аж сердце сжимается. Топ-топ, маленькими шажками, топ-топ. А эта сволочь, Маринья, даже не поддержала ее. Иди, говорит, и иди, по направлению к ветрам. Я и подхватил ее, да и понес в библио ее самой. Подумал, что там узнает она, как ей действовать далее, а она легла и заснула. Ну, думаю, спит и спит, а она умерла. На этот шум прилетел ее отец и начал меня избивать. Я соврал, потому что сам был мал еще, не крепок. Сказывал, что мать ее виновна во всем. А он спросил: - А зачем ты ее в библио привел? – По заданию Мариньи. Думал, ей здесь лучше. Он улетел, а я остался рядом и вдул в нее жизнь, но не ее, а Мариньи. Она весело встала, и пошла дальше. Я уже от нее не отходил. Так мы стали с ней дружить. – Так ты соединил их? – Нет. Я установил, что она может и потеряв жизнь, опять стать живой, отняв у виновной ее собственную жизнь в чистом виде. На это способен токмо я, уж извини Герх, хотя ты тоже ветер, но не бог, конечно, токмо фей, хотя и 32 режима, уже божественный. Герхард надулся: - Я обижен на тебя. – За что это? – А за то, друг любезный, что я тоже божок, хотя и странный, без крыльев и номерных знаков. – Я о том же. Что обижаться-то? Да ты слушай лучше. – Не, не хочу. Я обижен. – Ты пойми, нет номерных укроевых (скроенные мирозданием), ты не считаешься Богом. – А почему это? Я же достиг этого. – Ты не этого достиг. Достигнуть этого невозможно. – Как это? Голову мне не морочь. – Вот чудак-человек. Им родиться надобно, богом-то. Им рождаются, а не становятся. Понятно тебе? – А. – Б. А то, что ты достигаешь внутренней цельности и частотной связи с интегралами мощи в определенных цевьях субстанционарного развития в суе и духе, это факт. Ты мощный фей. Нет ничего наворованного, поэтому мать моя тебя и любит, засранца такого. Ну теперь тебя понизят, конечно. Праздник он ей устроил на прощание. Ума можно лишиться от такого. Показал, стало быть, что в интиме тебя лучше не имеется. За сим прощай родная, как нить без меня покуришь, а я другую пошел долбать. Вот молодца. Да ежели б не ота с Прошей, ей бы вовсе повеситься захотелось. Знаю я, какая она жаркая. Да и удовольствий у нее в жизни, практически нет, акромя этого. Подонок ты после этого, вот и все. – Ты не прав Алексий. Я очень люблю ее и никогда не забуду. – Ей от этого не легче. – Что, скажешь, ежели б отец не убил твою дуру армянскую, не спал бы с ней? – Нет. Я ее ненавижу, поэтому и уехал вслед за Бальдом к вам. – Эсте не плох был, но его явно заколдовали. Он всем виделся чемоданом. Явная порча на брос матери мужчинами. – Вероятно. Ну сними ее. – А ты что, не гож для этого? – Я уже содеял. – Я тоже. Ну ладно, спи. Завтра вставать рано. – Почему? – Готовить тебя будем. К престолу поведем. – А, да. Забыл вовсе. – На сердце не ложись. Спи навзничь. Давай па, отдыхай. И Герхард мучительно взвыл. Утром его собрали, и отправили, при полном параде, в крепость Ери. Войдя туда, он взял свои вещи, и отправился на ладью, к любимой Феочке, но стража преградила ему путь. Практически, он попал в ловушку. К полудню зазвонили колокола, и прозвучало объявление, что на престол вступил новый царь Герхард второй. Со всех ладей Руси прозвучали поздравительные выстрелы из корабельных пушек. Он вышел, помахал розовым шарфом, говорящим о том, что он не прощается, а расстается лишь на время. Феодосия ответила тем же, и флотилия тронулась в дальний путь.