Хвост олений - связь поколений

Это лето на ферме Пустышкина выдалось урожайным на события. Сначала олениха, та самая, спасённая из снега в лесу, принесла Кривуле олененка Знайку. А теперь, в конце июля, снова настал черёд косули. Василий заметил, что она отстаёт от стада, держится в тени сарая, и уже догадывался. Но когда заглянул в закуток, ахнул.

— Две! — выдохнул он, приседая на корточки. — Две девочки!

Косуля, усталая, но гордая, облизывала двух крошечных, пятнистых самочек. Они были точной копией матери — изящные, тонконогие, с огромными испуганными глазами, в которых только начинала просыпаться искра любопытства. И только едва уловимая линия спины, чуть более мощная, чем у чистокровной косули, выдавала отцовство Кривули.

— Ну, Кривуля, — усмехнулся Пустышкин, — расплодился ты, барин. Теперь у тебя целый гарем. Жена законная, олениха, и две дочки от косули. Прямо султан какой-то.

Он назвал этих малышек Лаской и Вестой. Имена пришли сами собой — в них чувствовалось что-то лёгкое, стремительное, женственное. Стадо росло. Уже не просто козы с приблудным оленем, а целое разноплеменное сообщество. Пустышкин, глядя на это, только разводил руками: природа, она своё возьмёт, даже если ты просто хотел держать коз.

И тут — новость. Старый егерь Асмаловский привёз её, как всегда, без предупреждения, просто подкатив к воротам на своей «Ниве».

— Василий, — сказал он, вылезая из машины, — у меня для тебя гость. Временный.

Из прицепа, осторожно ступая по сходням, вышел Силач. Первый гибрид, сын Кривули и косули, отданный год назад в контактный зоопарк. Он возмужал, раздался в плечах, его рога стали крепкими, ветвистыми, с тремя отростками. Но глаза остались теми же — доверчивыми, любопытными, чуть печальными.

— Зоопарк на ремонт вольеров закрыли на две недели, — пояснил Асмаловский. — Попросили приютить. Я подумал — к тебе. Ему тут будет спокойнее, чем в лесничестве. У тебя людей больше бывает. И с родней увидится.

Силач оглядел знакомый двор, вдохнул родные запахи и негромко, вопросительно фыркнул. Из-за угла сарая вышел Кривуля.

Встреча отца и сына была… церемонной. Звери замерли друг напротив друга, оценивая. Кривуля, величественный, с огромными рогами-коронами, смотрел сверху вниз. Силач, чуть ниже, но крепче, шире в груди, не отводил взгляда. Несколько секунд тишины — и вдруг они одновременно качнули головами, сшиблись рогами. Не сильно, скорее для проверки. Пободались минуту, разошлись, встряхнулись и… ушли в разные стороны. Ни вражды, ни подчинения. Просто мужской разговор состоялся, тема закрыта.

Пустышкин перевёл дух.

Две недели пролетели быстро. Силач снова вписался в стадо, но держался особняком. Гибрид не старался занять место Кривули, не бодался с козлами, не приставал к самкам. У него было свое стадо, когда ремонт дойдет до них, они станут жить в обновленном вольере Силача. Силач был на ферме гостем — вежливым, благодарным, но временным. Иногда он подходил к вольеру, где паслись родственницы — Ласка и Веста, подросшие, игривые, уже начинающие пробовать траву. Силач осторожно обнюхивал их, а они тыкались носами в его ноги, принимая старшего брата.

А потом случилось то, что Пустышкин запомнил на всю жизнь.

Был тёплый, безветренный вечер. Яркое солнце уже коснулось верхушек елей, ниже лес на горизонте потемнел, стал темно-синим. Стадо готовилось к ночи. И вдруг Кривуля, пасшийся в центре поляны, поднял голову. Олень посмотрел в сторону леса — долго, пристально, будто прислушиваясь к чему-то, слышному только ему. А затем сделал шаг вперёд. И ещё один.

Поднял хвост.

Пустышкин замер у изгороди, забыв про кружку с чаем. Фермер много раз видел, как олени поднимают хвосты — в тревоге, в беге, в момент опасности. Но здесь было что-то иное. Кривуля не убегал, сигнализируя. Олень стоял, высоко подняв хвост, и белое пятно на нём — яркое, пушистое, контрастное — горело в сумерках, как маяк. Как сигнал. Как призыв.

К нему пошли все.

Первой — косуля, мать Ласки и Весты. Она отделилась от своего выводка и встала за Кривулей, чуть сбоку, готовая следовать. За ней — олениха, спутница оленя-вожака. Потом, нерешительно перебирая тонкими ногами, двинулись Ласка и Веста. Они ещё не понимали, что происходит, но древний инстинкт, записанный в их оленьей крови, уже вёл их за отцом.

А потом…

Силач, гость, уже почти чужой в этом стаде, вдруг поднял голову, посмотрел на поднятый хвост Кривули и… шагнул следом. Не бодался, не оспаривал первенство. Просто пошёл за отцом, как ходил когда-то маленьким оленёнком, впервые выходя на луг. Его крепкая, гибридная фигура влилась в процессию, и в этом не было подчинения — только единство.

Из стада коз тоже вышел олень.

Знайка. Любимец Пустышкина, «козий олень», который никогда не покидал своего стада, который пасся и спал только с козами, вдруг оторвался от них. Знайка отошёл от удивлённо заблеявших подруг, сделал несколько неуверенных шагов в сторону уходящих оленей, остановился. Обернулся на коз. Посмотрел на удаляющийся белый хвост отца. И, словно приняв окончательное решение, неторопливо, но твёрдо пошёл следом.

Олени шли цепочкой. Впереди — Кривуля с поднятым хвостом, белый сигнал, видимый за километр. За ним — косуля, олениха, две юные самочки. Потом — Силач, матёрый гибрид, познавший другой мир, но вернувшийся к корням. И замыкал шествие Знайка — олень, выбравший коз, но в этот вечер вспомнивший, что он всё-таки олень.

Пустышкин не выдержал, набрал Асмаловского на телефоне, прислал видео:

— Николай Иваныч, ты бы это видел… Они все за Кривулей идут. Все. И Силач, и Знайка. Кривуля хвост поднял — и они как заворожённые.

— Хвост, говоришь? — голос егеря в трубке стал тише, задумчивее, он смотрел ролик на другом экране. — Ты знаешь, Василий, что белое пятно на оленьем хвосте — это не просто красота? Это язык. В лесу, когда стадо бежит от опасности, каждый олень поднимает хвост, и белое пятно становится маяком для идущих следом. «Я здесь, беги за мной, не потеряйся». Это связь. Спасательный круг из шерсти. Мать учит оленёнка: видишь белое — значит, путь правильный. Значит, ты не один.

— А у нас нет опасности, — возразил Пустышкин.

— У вас — нет. А у них — есть. — Асмаловский помолчал. — Есть страх потерять друг друга. И есть сигнал: «Я твой отец. Я твой вожак. Я знаю, куда идти. Иди за мной». Вот они и идут. Даже те, кто уже взрослый. Даже те, кто выбрал другую дорогу. Потому что этот сигнал — в крови. Это старше любого инстинкта. Это семья.

Процессия дошла до края поляны, остановилась у старой яблони. Кривуля опустил хвост, повёл ушами, оглянулся на своё разноплеменное войско. Коротко, довольно фыркнул — и принялся щипать траву. Олениха встала рядом, косуля прилегла в тени. Ласка и Веста, утомлённые торжественным маршем, прижались к матери. Силач потоптался, посмотрел на отца и отошёл в сторону, сохраняя дистанцию взрослого сына. Знайка… Знайка постоял минуту, будто раздумывая, затем развернулся и неторопливо потрусил обратно — к своему козьему стаду, уже успокоившемуся и мирно щиплющему траву у сарая. Так было до середины ночи, потом все же сон.

Пустышкин долго стоял у изгороди. Чай давно остыл. В сумерках белое пятно на хвосте Кривули, когда олень был у стены сарая, всё ещё слабо мерцало — уже не маяк, а тихий, уютный огонёк в окне родного дома.

— Хвост олений — связь поколений, — тихо сказал Василий в темноту, и выражение это, родившееся здесь и сейчас, легло в душу, как зерно в благодатную почву.

Фермер повернулся и пошёл в дом. А за спиной, в сгущающихся сумерках, белое пятно на хвосте взрослого оленя всё ещё светилось — маяк для тех, кто идёт следом. Даже если они уже выбрали свой путь. Даже если они ушли. Даже если они вернутся только в памяти.

Это и есть семья. Это и есть стадо. Связь между животными.