Хвост виляет человеком

Пролог. О таксономии сочинского бездомного зверья

Всякий, кто хоть раз спускался в подземный переход на Курортном проспекте, знает: сочинская фауна делится на три неравные категории.

Первая — туристы. Они прибывают с севера, пахнут кремом от загара и собственнической любовью к морю. Через три дня их лица приобретают цвет варёной свеклы, а кошельки худеют быстрее, чем алкаш в сухой закон. Туристы хотят добра. Это их главная проблема.

Вторая — уличные собаки. В Сочи они эволюционировали в отдельный подвид, который местные ветеринары неофициально именуют Canis familiaris gastronomicus. От обычной дворняги их отличают три признака: жировая прослойка толщиной в ладонь, абсолютная неспособность испытывать голод и взгляд, которым смотрят только сытые аристократы на затянувшемся банкете.

Третья — бомжи. Их никто не изучал. Научная зоология обходит их стороной, как таксисты — улицу Навагинскую в час пик. Известно лишь, что они едят всё. Буквально всё. Если в радиусе ста метров есть молекулы, содержащие хотя бы намёк на калории, бомж эти молекулы найдёт, оценит и отправит по назначению с хирургической точностью.

И вот между этими тремя мирами, как тонкая прослойка прогорклого масла, существует пограничный слой — подземный переход. Там законы физики слабеют. Там время течёт иначе. И там, как уверяют некоторые очевидцы (в основном те, кто уже перебрал «Изабеллой»), иногда происходят вещи, которые здравый смысл отказывается комментировать.

Глава первая. Теория относительного аппетита

Николай, по паспорту — Кузьмин Николай Алексеевич, шесть лет назад — главный бухгалтер сети «Красный Яр» в Челябинске, сейчас — просто Колян из подземки, проснулся от того, что кто-то наступил ему на ногу.

— Ай, твою мать, — сказал Колян без злобы, скорее по привычке.

Наступил турист. Судя по бейсболке «Зенит» и медальону с котом на шее — петербуржец. Питерские в Сочи всегда ходят так, будто извиняются за свою растерянность. Этот извинился дважды, бросил в картонку двадцатку и испарился в сторону моря, где его ждала порция шаурмы за восемьсот рублей и неизбежная гастрономическая катастрофа к полуночи.

Колян проводил его мутным взглядом и перевёл его на соседа.

Сосед лежал на боку. Он занимал полтора квадратных метра бетона — больше, чем официальная норма на человека в некоторых коммуналках. Это был пёс. Местные называли его Шеф-поваром, потому что он питался как мажор на мальдивском курорте, но имел наглость делать вид, что делает одолжение.

Сейчас Шеф-повар спал. Точнее, он занимался тем особым собачьим ничегонеделанием, которое напоминает медитацию буддийского монаха, объевшегося лотосами. Его бока вздымались ритмично, как кузнечные меха.

— Шеф, — позвал Колян. — Слышишь, командир?

Пёс не пошевелился. Он вообще редко шевелился. Движение, по всей видимости, считал дурным тоном.

Колян вздохнул и достал из-за пазухи сокровище — вчерашнюю булку с маком, подобранную у магазина. Мак уже высыпался, булка задубела до состояния строительного материала, но Колян знал: если замочить её в луже у выхода из перехода (той самой, что пахнет морем и пакетами из-под чипсов), она станет почти съедобной.

Он уже собрался отползти к луже, как в переходе появилась Она.

Женщина. Возраст — между тридцатью пятью и шестьюдесятью, как у большинства женщин, которые носят ветровки с леопардовым принтом и сумки с надписью «Paris». Такие приезжают в Сочи лечить нервы и увозят обратно геморрой. У неё была сосиска.

Колян узнал сосиску мгновенно. Это была «Молочная» от Микоядзы — эталонная, классическая, та самая, которая в девяностых считалась валютой. Сейчас такие продают в вакуумной упаковке по сто двадцать рублей за штуку, но вкус остался прежним: детство, безопасность, субпродукты первого сорта.

Женщина наклонилась к Шеф-повару.

— Собаченька, — пропела она. — Кушать хочешь? На, сосиску.

Шеф-повар открыл один глаз. Только один. Второй остался закрытым, чтобы подчеркнуть степень презрения. Глаз был карий, с поволокой, и в нём читалось всё: усталость от этого мира, разочарование в людях и твёрдая уверенность в том, что сосиски — это прошлый сезон.

Пёс зевнул. Зевок был долгим, театральным, с лёгким рыком на финале.

— Ну что ты, миленький, — Женщина помахала сосиской перед носом.

Шеф-повар отвернулся. Медленно, с достоинством английского лорда, которого пытаются накормить кашей из топора. Он демонстративно положил морду на лапы и прикрыл оба глаза.

Тишина.

— А он у нас... привередливый, — неуверенно сказала Женщина, обращаясь уже к Коляну, потому что в подземном переходе было не к кому больше обратиться.

Колян хотел сказать что-то умное. Например, про то, что этот пёс вчера отказался от докторской колбасы, потому что в ней оказалось слишком много сои, а позавчера выплюнул варёное яйцо, поскольку оно было сварено не всмятку, а «в мешочек, сука, какой позор». Но вместо этого Колян просто сглотнул. Он смотрел на сосиску.

Сосиска лежала на бетоне. Женщина, вздохнув, положила её рядом с псом — мол, пусть полежит, авось одумается — и пошла дальше, цокая сандалиями на платформе.

Тогда случилось неизбежное.

Сосиска, по законам подземной физики, не покатилась. Она просто лежала. Но Колян потянулся к ней. Не потому, что хотел украсть. Просто рука сама протянулась — старый бухгалтерский рефлекс: если актив не востребован, его нужно немедленно оприходовать.

Шеф-повар не двинулся. Он даже не посмотрел. Он дал добро своим равнодушием. Это была буддийская пустота, помноженная на гастрономическое высокомерие.

Колян взял сосиску. Понюхал. Запах был правильным — копчёность, чеснок, что-то неуловимо молочное. Он закрыл глаза и откусил.

И тут мир взорвался.

Нет, не буквально. Небо не обрушилось, переход не завалило бетонными плитами. Просто в голове у Коляна что-то щёлкнуло — как будто переключили тумблер. Он вдруг вспомнил Челябинск. Свою квартиру на ЧТЗ. Жену Людмилу, которая ушла к риелтору. Сына Димку, который перестал звонить, когда Колян перестал посылать алименты. Свою последнюю бутылку «Белого ручейка» у магазина «Продукты» — ту самую, после которой он решил, что в Сочи ему будет лучше.

Сосиска кончилась.

Колян открыл глаза. На него смотрел Шеф-повар. Теперь — обоими глазами. Взгляд был странный. Не собачий. Слишком осмысленный. Как будто пёс не просто видел Коляна, а читал его, как грязную балансовую ведомость.

— Чего уставился? — прохрипел Колян. — Не хочешь — не жри.

Шеф-повар молчал. Потом медленно поднялся. Это было зрелище: животное, которое явно забыло, как выглядят собственные лапы, собирало себя по частям, как старый диван. Он встал, отряхнулся — мелкие брызги грязи разлетелись во все стороны — и сделал шаг к Коляну.

— Ты чё, — сказал Колян неуверенно.

Ещё шаг.

— Не подходи, я ботинком дам.

Шеф-повар остановился в полуметре. Посмотрел на Коляна. Потом на картонку, на которой валялся кусок засохшей булки. Потом снова на Коляна. И вдруг — Колян готов был поклясться всеми остатками своего повреждённого разума — пёс кивнул.

Не тряхнул головой. Не чихнул. Именно кивнул. Один раз. Сверху вниз. Как старший партнёр младшему.

— Ты... галлюцинация? — спросил Колян.

Пёс лизнул его в щёку. Язык был шершавый, тёплый и пах фуа-гра с инжиром. Колян не знал, как пахнет фуа-гра с инжиром, но сейчас был готов поклясться — именно так.

А потом пёс лёг. Прямо рядом с Коляном. Голова на лапы. И закрыл глаза.

В подземном переходе на Курортном проспекте восстановилась тишина. Где-то наверху туристы покупали магниты с пальмами. Где-то в море отражалось солнце. А двое — бывший главный бухгалтер и собака, откормленная до размеров гиппопотама, — лежали рядом, и это было начало чего-то неправильного.

Колян ещё не знал, что этой ночью пёс заговорит. И не просто заговорит — а сделает ему предложение, от которого невозможно отказаться. Потому что в Сочи, городе, где пальмы не мёрзнут, а совесть — да, законы жанра работают иначе.

Туристы привозят добро. Собаки его едят. Бомжи доедают.

Но иногда — очень редко — баланс смещается.