И пусть мир горит

— Отец, отец, а почему Сильные покинули наш мир?

Жрец прервал проповедь и опустил взгляд. Спрашивал мальчик лет девяти, чумазый и оборванный, как и большинство оставленных под его опеку сирот. Ребёнок смущённо вцепился в подол длинной не по размеру рубахи и комкал в кулачках несвежую ткань. Он говорил тихо, будто опасался насмешек собратьев по несчастью: девочек и мальчиков, чьи родители ушли в ополчение или сгинули без вести в болотах под охваченным мятежом Гуримом. Погодки и правда не одобрили попытку паренька затянуть урок; долговязые братья из погоревшей станицы Еловой пихали друг друга локтями и усмехались, девочки постарше закатывали глаза и громко перешёптывались. Жрец цыкнул на них и тепло улыбнулся мальчику.

— Ма́ркус задал хороший вопрос, дети. И правда, почему боги оставили наш мир? У кого есть идеи?

— Вы уже рассказывали, — скучающе произнесла тринадцатилетняя Хеле́йна, смышлёная не по годам. — Время Сильных истекло. Они обрели такую мощь, что не смогли удержать в смертных телах. Вот и вознеслись.

— Что значит «вознеслись»? — спросил белокурый малыш с окраины Кирена; это был новенький, жрец не успел запомнить его имя.

— Стали богами. Существами вне нашего понимания, — пояснила Хелейна.

— Мама не так говорила!

— А как говорила твоя мама? — жрец приблизился к мальчику и, придержав полы белой как мел рясы, сел на корточки.

Малыш потупился и закусил губу. Хелейна прижала его к себе — словно играла в дочки-матери — и ободряюще чмокнула в макушку.

— Расскажи, — прошептала она. — Отец не станет тебя ругать, обещаю.

Малыш помялся, но вскоре набрался смелости.

— М-мама... мама говорила, что они поступили честно. Они от-отдали т-т-то, что взяли у мира, и ушли на покой. Э-э-это значит «вознеслись», да?

Служитель Порядка поймал себя на том, что хмурится, и поспешил растянуть губы в терпеливейшей из улыбок. Сколько этому мальчику, шесть? Или семь? В его возрасте дети не могут отвечать за себя. Сегодня у них на уме одно, завтра другое. Скоро он перерастёт научение матери и забудет её слова.

Вот только сейчас опасно думать не как все. В это тёмное, страшное время быть не как все попросту грешно.

— Как твоё имя, дитя?

— Р-роджи.

— Дай угадаю, Ро́джи: твоя мама была магом?

Малыш закивал.

— Как здорово! — жрец погладил ребёнка по белёсым локонам. — А что она умела?

— Ветер... она вы-вы-вызывала сильный ветер.

— Вот это да, малец, а ты и не рассказывал! — воскликнула Хелейна и украдкой посмотрела на отца: правильно ли она себя ведёт?

Тот едва заметно кивнул девочке.

— Видишь ли, сынок, — служитель крякнул и сел на пол, скрестив ноги перед собой. — Маги видят наш мир немного иначе. Они могут больше, чем обычные люди вроде нас с тобой, и считают, что понимают волю богов лучше остальных. Эй, садитесь-ка в кружок, ребятня! — он повысил голос и привлёк к себе подопечных.

Дети помладше послушно расселись перед жрецом, подростки, кривляясь, нехотя присоединились и устроились поближе к стене крохотного святилища. Их движения привели в беспорядок горение множества свечей; терпко запахло воском, серой и сушёной полынью. Маркус сел поодаль от старших ребят и уставился на воспитателя жадными глазами, огромными и блестящими, как у волчонка.

— Наш мир, дети, соткан из материи и магии, — жрец тщательно подбирал слова, стараясь не слишком сильно разбавлять догмы собственным мнением — мнением учителя, который должен не забивать юные головы проповедями, но направить к познанию божественного пути. — И так случилось, что тысячу лет назад магия — то есть первобытные силы природы — стала угрозой для человека. Ветра крепли, горы истекали жидким огнём, воды бескрайних морей бурлили и поднимали волны, смывающие с лица земли целые деревни. Люди и животные, птицы и растения боролись за жизнь и пытались приспособиться к напастям, но старый миропорядок был многогранен и жесток. Мужей и жён стали терзать иные силы.

— Что за... что это было? — спросил Маркус.

— Кое-что древнее магии стихий, сын, — сказал жрец и осенил сирот знаком барьера. — То были силы первородного хаоса, безмолвные, бесстрастные и беспощадные. То тут, то там вспыхивали болезни, с которыми не сталкивались лучшие из знахарей; звери, дикие и домашние, становились злее, голоднее и сбивались в стаи, осаждая посёлки и города. Тела людей захватывали незваные дары; одержимые взмывали в небеса и падали, разбиваясь о скалы, иные сходили с ума, слыша мысли соплеменников, а некоторые вставали на скользкую дорожку искушения. Обретали власть над талантами и вставали на путь насилия, желая поработить кротких и беззащитных.

Хелейна прижала к себе малыша Роджи: тот захныкал.

— Не бойся, дитя.

— Я не... н-не боюсь.

— Вот и славно, — похвалил служитель. — Зачем страшиться: мы все знаем, что было потом. Нашлись люди, праведные и сильные духом. Они смогли покорить древние силы и соткать новый миропорядок, тот, в котором мы сейчас живём. Это были, конечно же, Сильные мира сего: двое мужчин и две женщины. Сперва они подчинили себе стихии, а потом уже и чудеса хаоса.

— Да знаем мы это, — раздражённо выкрикнул один из долговязых братьев.

— Ответьте лучше на вопрос мелкого, — буркнула Хелейна. — А то как-то нечестно получается.

— Хорошо-хорошо, — отец-воспитатель опустил подбородок и проговорил. — Вспоминая сказанное Роджи, — он запнулся, подбирая слова. — Боги как бы отняли у природы её мощь. Они укротили древние силы и распределили по континенту, прекратив рост гор, одарив реки руслами, моря — берегами, а землю — плодородными полями. Если упростить, то первых богов можно было бы назвать магами, не так ли?

— Так, — кивнул Маркус.

— Покидая этот мир, Сильные не забрали с собой пламя и ветер, воду и землю. Они оставили эти силы на континенте — но сперва, повторяю, укротили. Упорядочили. Так что твоя покойная матушка, — мужчина потянулся к белокурому малышу, но тот почему-то дёрнулся и уклонился от ласки. — Была права. Но лишь отчасти!

— Это как так? — спросил кто-то из подростков.

— Ну ты и недотёпа, Ха́ррис, — воскликнула Хелейна. — Если бы они отдали до крошки всё, что взяли, то разве остались бы богами? Разве смогли бы вознестись?

— Правильно, умница ты наша, — гордость за ученицу не могла не радовать. — Иные трансформации не проходят бесследно. Нельзя обрести божественное могущество, оставаясь при этом простым смертным.

— Почему?

Невинный вопрос, высказанный мальчиком с глазами волчонка, вызвал взрыв злого детского смеха. Огоньки свечей вновь заколебались, измазав лица подростков резкими тенями.

— Тише, тише! — служитель поднял руки, и дети не сразу, но угомонились. — Маркус, смотри. Люди — это просто люди. А боги — это те, кто проявил чудеса воли, подчинил себе древний хаос и возвысился над миром, став чем-то большим. Всё очень просто.

— Выходит, — мальчик лишь отмахнулся от тычка, которым наградил его паренёк постарше. — Что благодаря силе воли любой смертный может стать богом?

— Если бы это было так, — учитель покачал головой. — То новые боги уже давно бы явили миру чудеса, открытия, преображения...

— А вдруг их п-просто не замечали? — пискнул крошка Роджи. — Вдруг их просто приняли за... м-магов?

Жрец сделал зарубку в памяти: надо бы узнать, как именно померла мама белокурого мальчика. Не на костре ли? Мужчина неспешно выпрямился, массируя затёкшее колено. Теперь он возвышался над детьми, будто сказочный великан, внушающий уважение и страх.

— Тщеславие — грех, дитя, — с нажимом молвил жрец. — Гордыня — грех. Смирение и скромность — вот добродетели, к которым следует стремиться хорошим мальчикам и девочкам. Всем нам до́лжно быть благодарными и чтить Сильных, тех, кто спас мир в Эпоху великой воли. Они покинули нас, Маркус, потому что так заведено: как родители отпускают дитя в самостоятельную жизнь, как птицы выталкивают оперившихся птенцов из гнёзд, так и боги позволили нам с вами жить дальше без их присмотра.

— Они завещали нам большое будущее, — протянула Хелейна и забавно склонила голову к плечу. — Как мой отец, пока его не... пока он не погиб в бою, — она сглотнула. — Он завещал мне чтить богов и ступать по их пути. Папа учил, что искренняя вера поможет найти счастье.

— Твой отец был мудрым человеком. И отважным!

— Он отдал жизнь за Хизар, — прошептала девочка. — Уходя в ополчение, он повязал на плечо белую ленту Порядка.

— Жаль, не спасла его эта ленточка, — фыркнула Па́рси, сирота-ромулка. — Мятежники оказались сильнее.

Хелейна не ответила, лишь опустила голову и спрятала дрожавшие губы в белёсые кудри.

— Вы все рано повзрослели и уже должны понимать, — жрец окинул их тяжёлым отеческим взглядом. — Куда ведёт праведность, а куда — грех. Куда увлекают порочные мысли, и кто их на самом деле порождает.

— Ч-чёрный, — пискнул Роджи.

— Грёзы о новых богах поведут нас по тропе предательства, дети. А мы-то с вами хорошо знаем, — учитель выдержал тягучую паузу. — Что кара за подобное неминуема и страшна. Как сам Разрушение был заперт в горящей бездне, так и последователи его окончат дни в застенке или на костре.

Мужчина широко улыбнулся и поспешил прикрыть горечь догм под пеленой сладкого обещания:

— На сегодня закончим. Как насчёт булочек с чабрецом и сливочным маслом? Давайте сходим к моей куме, она всех угостит.

Дети шумной ватагой вывалились из святилища и наперегонки бросились к знакомому трактиру: добрячка Таисса часто баловала сладким подопечных двоюродного брата, соболезнуя их горю. Жрец видел, как Хелейна притормозила и взяла Роджи за ручку. Если выживет, наверняка станет хорошей матерью.

— Я не люблю чабрец, — раздалось за спиной.

Он обернулся и приметил Маркуса, мнущегося на пороге храма.

— Другие дети обижают тебя, сын? — спросил жрец. — Оттого не хочешь идти со всеми?

— Обижают, — сирота не стал скрывать очевидное, но поспешил добавить. — Но я правда не люблю чабрец. Да и вообще не голоден. Можно, я пойду в дом?

Дом. Так сироты называли ветхое здание рядом с ратушей, то самое, что раньше служило оружейной, а ныне пустовало. Лорд Бейн милостью короля Ната́на II Хизарского велел разместить детей именно там, хотя пол в строении давно прогнил, а сквозь щели в крыше сыпалась старая солома. Жрец с радостью бы поселил подопечных в более уютном месте, но увы — выбор был невелик.

Маркус хочет домой? Что ж, свобода воли есть свобода воли.

— Иди, дитя, и да благословит тебя Порядок.

Мальчишка поблагодарил учителя и побежал прочь. Жрец смотрел ему в спину и, когда сирота скрылся за поворотом, выдвинулся в сторону трактира. Он размышлял, кому стоит отдать лишнюю булку: ещё на заре он попросил испечь семнадцать — по одной на каждого ребёнка.

На следующее утро Маркус исчез. Дети клялись, что не слышали той ночью ни звука шагов, ни скрипа дверных петель. Мальчик словно превратился в дым и просочился сквозь прорехи в кровле, оставив после себя лишь смятое, мокрое от пота одеяло да пару деревянных башмаков.