И у смерти есть веснушки

Вечерний Брест был прекрасен.

Нет, даже не так — он был намного восхитительнее тех городов, в которых бывал Михаил. Намного чище, намного приятнее и будто даже роднее, хотя родился и прожил почти всю сознательную жизнь в Минске в спешке сначала за школьным образованием, потом за университетским. А после университета так получилось, что он стал гнаться не за образованием, а за девушкой.

В двадцать пять лет он думал, что пора получать образование магистра, даже выбрал соответствующее внутренним желаниям направление: «Культурное наследие и туризм», чтобы потом устроиться менеджером средней руки и организовывать туры, общаться с людьми и видеть, как они соглашаются с его мнением, что, мол, лучше уж ваш тур взять, чем у другого агента. Михаил давно заметил, что может влиять на людей простыми словами, простым тоном: слушатели замирали, на миг становились задумчивыми, а потом делали то, что скажет он. Это было приятно, потому что даже, пребывая в гостиницах, он мог попросить улучшить свои условия, и ему, как будто он воздействовал на людей магией, давали хороший номер с душем и кондиционером. Мыться в общих душевых Михаил терпеть не мог — природная брезгливость не позволяла зайти на территорию, где одновременно с ним могут находиться как минимум пять человек.

Возвращаясь к Бресту, стоит сказать, что Михаил был настолько заворожен увиденным, что не мог оторвать глаз. Он жил в Минске и не видел никогда, как зажигают вручную фонари, слышал лишь, что в далёком Бресте, что находился на границе с Польшей, есть такая традиция, но до вчерашнего дня ему не было даже самую малость интересно, что творится там, где-то далеко. Теперь же пожалел, что не приехал раньше, чтобы полюбоваться, что же за чудо это такое — зажигание фонарей.

Ровно в двадцать пятнадцать мужчина в отглаженном мундире, с чопорно-выверенной походкой и приставной лестницей в руках появился из-за угла дома по пешеходной Советской улице. Все люди замерли, восхищённо переглядываясь в ожидании самого настоящего чуда. Михаил мог поспорить, что местные уже давно привыкли к этому скромному на вид мужчине, тепло здороваются с ним из вежливости и почтения, потому что он возродил во всех веру в своеобразную сказку. Михаил вырос на советских мультиках, где добро побеждало зло, где марионетки и тряпичные куклы становились друзьями маленькому зрителю, и потому почувствовал то же самое, когда увидел зажигание одного из семнадцати фонарей — смесь ностальгии, ребяческого счастья и уюта, как на даче у бабушки под Гродно, когда солнечный свет лился из окон на фарфоровые тарелки, заставленные сливочным печеньем и кусками вкусного дзяда, рецепт которого, правда, бабушка унесла с собой навсегда.

Мужчина приставил складную лестницу к фонарю, взобрался наверх, открыл створку фонаря, затем приподнял стеклянный колпак и поджёг фитиль, затем выполняя действия в обратном порядке. Время от времени к нему подходили сфотографироваться, потереть на счастье пуговицы на мундире, что блестели, как солнышко, в лучах уходящего солнца и блеске огня в фонарях. Он внезапно посмотрел прямо на Михаила, что нахмурился, а потом расслабил лицо — всё хорошо, это же просто обычный взгляд.

— Это чудо, — перешёптывались люди кругом, снимая всё на камеры или телефоны, чтобы запомнить эти моменты навсегда. Михаил же считал, что все самые лучшие мгновения находятся в головах, в воспоминаниях, их не отразить на экране смартфона даже самой последней модели. Память мало чем можно повредить, восторг не забудется, а видео не передаст того же, что было получено тогда, в тот самый жаркий августовский день.

Но Михаил не мог не согласиться — это настоящее чудо, о котором он будет вспоминать.

За созерцанием и из-за странного взгляда фонарщика он совсем забыл о главном: ночью, желательно, в полночь, ему нужно быть на Тришинском кладбище. Все внутренности свело от своеобразного ужаса, захотелось раствориться в моменте, в воздухе, который вдыхают многочисленные туристы, в огнях всех семнадцати зажжённых вручную фонарей. Представление закончилось, вся улица была озарена огнями, которые прогорят до самого утра, сказка ушла вместе со сказочным человеком в мундире, который продолжал фотографироваться с желающими и по-доброму посмеиваться, время от времени будто ища самого Михаила взглядом. Бывший студент покачал головой, вышел из толпы, взглянул на бежевые, словно торты в центральной кондитерской, дома с аккуратными окнами и балконами, а потом открыл на телефоне карты.

Конечно, ему нужно было совершенно в другую сторону, и дай бог до полуночи дойдёт до Тишинского, потому что автобусами пользоваться не хотел, да и посыплются вопросы на тему «что делать молодёжи на кладбище ночью?» Михаил вполне понимал, что может вызвать излишние подозрения, тем более если будут проверять паспорт, там увидят чётко, что он из Минска, а причина «приехал посмотреть на вашу местную традицию — зажигание фонарей вручную» будет звучать как нечто абстрактное и лживое. Нельзя по кладбищам обычным людям ходить, нельзя мёртвых будить и заставлять подниматься из могил — это плохо скажется и на климате, и на людях, ведь поднимутся буйные ветра, лето поменяется с зимой местами и все, кто будет так или иначе тронут, пострадает.

Но Михаил, осознавая все риски, в рюкзаке держал все нужные для ритуала предметы. На выдохе вышел с Советской и побрёл по Московской, не оглядываясь по сторонам. Долго убеждал себя, что не турист, ему не надо смотреть, исследовать, пускай полгода был в экспедиции для написания диплома и вернулся совсем другим человеком. А всё это было из-за одного гадания.

Он ездил на Лысую гору: не знал, как договорилось руководство, но они присоединились к группе русских археологов, которые пытались найти какое-то старое захоронение или хотя бы остатки быта, что перекликалось с названиями квалификационных работ практикантов. Михаил помнил, как они приехали: светило солнце, на небе было ни облачка, а в поезде было так душно, что футболка моментально промокла от пота. Зато, кажется, вся длительная поездка того стоила: он увидел горы впервые, так близко, что получил самое настоящее удовольствие, которое даже не пытался скрыть — радовался, как ребёнок. Даже спустя месяц эти горы, пускай и не настолько высокие, как с пренебрежением говорил Лёха, вызывали в нём лишь восторг, потому что он не успел ими насытиться, не успел всячески рассмотреть и пощупать. Говорят, ко всему привыкаешь. Но Михаил не привык к чуду гор и до сих пор вспомнил ту поездку, что изменила его полностью.

Это произошло в один из сырых осенних дней. Косой ливень забирался в палатки, мешал землю под ногами и создавал грязь, а ветер задувал под футболки и даже в спальники. Михаил тогда не спал всю ночь, ему было холодно, а никакой огонёк не согревал. В соседней палатке, которая была намного больше его одноместной, уже распили бутылочку спиртного, чего-то более крепкого, чем вино, и хохотали, не обременяя себя мыслями о том, что они мешают всему лагерю. Пока в крови сопровождающих преподавателей распадается алкоголь, они веселы — страх придёт потом. Но недолго Михаил пытался согреться и уснуть: дёрнули замок входа, внутрь, на полуспущенный резиновый матрас закапал дождь, ворвался ветер. В палатку сунулось лицо одногруппника, Лёхи, который отличался тем, что мог бездельничать целый семестр, а потом собраться и закрыть все долги за один день. Лицо этого самого Лёхи расплылось в какой-то глупой улыбке, а потом парень под звук грома сказал:

— Настя тут расклады делает. На игральных картах. Хочешь послушать, что скажет?

— Будущий учёный, а верит в мистику, — хмыкнул Михаил и поёжился. Мистика — вечная спутница любой сферы жизни, если так посмотреть, и не сказать что он сам не верил в мистику. Когда рассыпал соль, кто-то в доме всегда ругался; не возвращался в квартиру, когда забывал что-то, а если и возвращался, то смотрелся в зеркало, чувствуя себя неимоверно глупо.

— Да ладно, дай Насте развлечься, она же делает это, чтобы разбавить обстановку. Никому не нравится находиться под столь сильным ливнем без развлечений. Вот и предлагает погадать.

Честно, Михаил хотел спать. Честно, его товарищу было абсолютно всё равно, что там хочет Михаил, потому что одному соваться в женское царство было как-то стыдно, прикрыть свой интерес нечем, а так хотя бы посмеются вместе, позабавятся, скажут, что всё это дурь, и уйдут писать дипломы. От руки, конечно же, потому что ни электричества, ни интернета тут не было, ноутбуки сменились ежедневниками и блокнотами.

Совсем скоро Лёха откинул полог палатки, залезая в сухость и безветрие, где пахло травяным чаем и соевым воском. Михаил зашёл следом, сразу же закрывая ткань. Звуки снаружи будто бы резко отошли на второй план, тихий смех лился по пространству палатки, на тканевых стенах играли огни от двух свечей и слегка подмигивал экран кнопочного телефона, который долго мог сохранять зарядку.

— И не стыдно будущим учёным заниматься таким мракобесием? — практически ласково спросил Лёха, присаживаясь напротив блондинки с лёгкими кудряшками. Её звали Настя, она была одногруппницей Михаила и Лёхи, приехала из деревни, где, по её словам, до сих пор водилась магия и воду заговаривали бабушки. Конечно, она вроде как говорила всё в шутку, но при этом все её гадания взаправду сбывались, будто бы сама всё подстраивала специально. — А то смотри, когда будешь преподавать в нашем университете, очереди будут строиться.

— Будут, конечно, — Настя улыбнулась и перетасовала колоду умелым движением тонких рук. По внешности она напоминала ласкового щенка лабрадора, который готов был уложить прелестную морду на колени и поскуливать, глядя прямо в глаза своими чёрными бусинами. Михаил, на самом деле, опасался таких женщин, потому что они могли заставить думать о том, о чём они сами хотят, а мужчины с ума сходят, стоит таким красавицам заглянуть им в лицо. Именно поэтому он и не смотрел прямо на девушку, которая тасовала колоду. — А что ты думал? Я стану следующим ректором, как только наберусь опыта, которого станет достаточно. Итак, кому первому погадать? Миша?

На самом деле, Михаил терпеть не мог, когда к нему обращались по сокращённому имени. Оно казалось каким-то излишне детским, будто его мама звала из окна третьего этажа домой, потому что суп стынет, а потом и уезжать надо за продуктами в один из дальних столичных магазинов, потому что тётя Света сказала, что там можно дёшево купить неплохую говядину. Детство выпало на нулевые, когда дворы полнились ребятами его возраста, они все гоняли мячи, падали, разбивали в кровь коленки, прикладывали оплёванный, с их слов якобы чистый, подорожник на место раны и шли дальше возиться в грязи. Получали, конечно, потом за порванные штаны, чумазые щёки, колени в крови и бесконечно голодный и виноватый взгляд, когда приводили к обеду друзей, которые набрасывались и сразу съедали полную тарелку щей, закусывали хлебом и выпивали морс из кислой брусники, которая была в заморозке ещё с прошлого года. Михаил сбросил с себя пелену воспоминаний, вздрогнул, возвращаясь в тесную палатку с ароматом травяного чая, и посмотрел на Настю.

— А давай, — внезапно сказал, испугав вторую девушку, Дашу. Она была из его группы тоже — симпатичная брюнетка с миндалевидными умными глазами, на год младше, она предпочитала красивую одежду, пускай в походных условиях было не нарядиться, всё равно что-то да было притягательное в её образе, заставляющее на неё смотреть так, как не на всех девушек в округе. Тоже ведьма, видимо, только не деревенская, как Настя, не вылезавшая из хлевов в родном хуторе, а городская, предпочитавшая знакомиться с парнями только в специальных приложениях и не пьянеющая никогда. А ещё за спиной её шептались, что есть и не толстеть — это про неё, все видели, как она на праздновании Масленицы принесла стопку блинов, полила всё шоколадом и съела. — Только на что гадать будем?

— Это уж ты мне лучше скажи, — Настя склонила голову к плечу и остановила тасовку. — Я не могу читать твои мысли. Чужая душе всегда потёмки.

— Давай всем на любовь гадать, — по-хозяйски сказал Лёха, располагаясь на одном из матрасов. Он скрипнул, немного подбросив худосочного юношу, и Даша покачала с неудовольствием головой. Видимо, это был её матрас, на котором она спала последние две недели. — А что? Каждому же интересно, когда кто свою любовь найдёт, не так ли?

— Ты свою любовь каждый месяц меняешь, не стыдно? — Настя положила колоду на колено. — Карты тебе обязательно соврут. А потом ещё скажешь, что это я лгу, не зная о том, что я говорю правду и только правду.

Михаил кивком подтвердил, что Настя врать совершенно не умела. Она была из тех людей, что говорили правду всегда, даже если она была не особо удобной, и потому часто наказывалась преподавателями дополнительными отработками. Ей было всё это только приятно, потому что наконец замечали, что у неё есть дар, так называемый третий глаз, который она демонстрировала достаточно часто. Поначалу было смешно, тем более сбывалось что-то мелкое, незначительное, а как только с лёгкой руки два преподавателя ушли, третья забеременела, а четвёртая упала замертво у кафедры, как Настя и предсказывала, смешно быть перестало. Но при этом и бояться её не стали, наоборот, проснулся настоящий интерес, студенты стали выстраиваться в очередь, даже предлагали деньги за гадание, но Настя каждого била по рукам и говорила, что деньги — это зло для колдовства, это то, что разрушает ведунью. Но кажется, Михаил будет скоро бояться Настю, потому что при столь миловидной внешности она обладала весьма пронзительным взглядом.

— Я могу только Мише погадать, — Михаил вздрогнуть и поймал на себе внимательный взгляд Насти. Она выглядела не так, как в коридорах университета, когда сидела на подоконнике, тасовала засаленную колоду и серьёзно взирала на выпавшие карты, отрезая: «Болезнь», «Любовь», «Предательство». На смерть она гадала только один раз, преподавательнице, которая умерла, и зареклась даже хоть как-то задевать эту тему впредь. На любовь — пожалуйста, ей самой, как девушке, это намного интереснее, чем разбирать, кто от какого оторвавшегося тромба ляжет сначала на каталку, а потом и в деревянный ящик, на одного рассчитанный. — На любовь, в смысле. Хочешь?

— А у тебя девушки вроде нет? — подала голос до того молчавшая Даша.

Даше любила учёбу, пускай много времени проводила в телефоне, чертежи составляла с толком, и диплом писала наравне со всеми, и хмурилась совсем как настоящий археолог, который недолго преподавал у них один из курсов. Михаил мог с уверенностью сказать, что при всей её красоте её интересовало не только копание в грязи, но и разные находки — на всё она реагировала с поистине детским восторгом.

— Откуда ей взяться, если я в книгах зарыт? — пожал плечами Михаил. Он уже пожалел, что пришёл сюда, потому что совсем не хотел быть объектом сплетен, не хотел никаких домыслов про себя, потому что потом Даша, по натуре своей та ещё болтушка, обязательно в курилке с каждым обсудит, что у Миши Мицкевича нет девушки ещё со школы — на выпускном его настолько некрасиво бросили, что он стал местной легендой, которому отказали. — Не интересуюсь пока отношениями.

— И правильно.

Изменившийся голос Насти заметили все и сразу, повернули головы и посмотрели на её застывшую фигуру, на слегка дрожащие пальцы, на карты, положенные рубашками вверх. Глаза, светлые, полупрозрачные, вмиг остекленели, подавшись какому-то неведомому порыву, Настя подняла голову и посмотрела прямо на Михаила. Её губы приоткрылись, а потом тихий голос, не заглушающийся даже стуком капель дождя по потолку палатки, пронёсся поверх голов каждого, кто сидел рядом:

— Дама червей — возлюбленная у тебя есть, но ей что-то мешает, — поверх дамы лежал туз пик, а следом опустился и пиковый король, — смерть. Ей мешает смерть. Но как может мешать смерть любви? Почему вообще у тебя смерть и любовь идут в связке?

Настю будто отпустило: она выронила из рук карты, что раскинулись по всей палатке, и глубоко вдохнула, будто всё это время была под водой, а Михаил отпрянул от девушки, чтобы ни её тонкие руки, ни кудрявые светлые волосы никак его не коснулись. Ему не было брезгливо — это страх разливался лавой по сосудам и заставлял вспомнить все книги ужасов, которые только читал. А что, действительно напоминает сцену из ужастика: глухие горы, где нет связи и Интернета, четыре молодых человека, ещё студенты, весёлые и энергичные, и страшное гадание, которое, кажется, обязательно сбудется, как они все покинут палатку. Вроде ничего и страшного не было в том, что говорила Настя, но её реакция поражала: она до сих пор не могла отдышаться, держалась за грудь и выглядела так, будто бы её сейчас выгнут в обратную сторону некие потусторонние силы.

— Придёт она ночью тёмную, в тёплый август, когда ты будешь готов, — низкий рык вырвался из горла Насти, она протянула согнутые пальцы к Михаилу, который сделал попытку отпрянуть, но не смог, наполовину вылез из палатки — дождь намочил спину, — будь с ней спокоен, люби её, как любил бы себя, потому что она — твоя жена наречённая во всех временах и во всех параллелях истории. Будь с ней — и она будет с тобой. Не призраком, не трупом, а живым человеком.

— Как её зовут? — Настя вцепилась в футболку Михаила настолько сильно, что ткань стала трещать по швам, а Даша попыталась пойти наперерез, но была отброшена от одногруппников.

— Настя, ты упадёшь в обморок, как тогда с Алёной Ивановной! Остановись, пока не стало поздно! — взвизгнула Даша, но сила, которая не отпускала Настю, была более осязаемой, она оказывала бо́льшее влияние на девушку.

— Зовут её Кристина Михайлова. Не смотри на то, сколько ей лет, смотри её суть: любящие сердца друг друга увидят, что бы ни случилось, почувствуют, и ты будешь с ней навсегда.

Глаза Насти резко закатились, она упала в обморок, оказываясь лицом прямо на бедре Михаила, который, всё это время задерживая дыхание, смог выдохнуть. Ему показалось всё это дурным сном, но Даша, такая реальная, тёплая, осязаемая, потрясла его за плечи, потом подняла Настю, поместив её ноги выше головы, и принялась осторожно обмахивать её найденной тряпкой. Звать кого-то на помощь было бесполезно: поздно, все в лагере, кроме них, спят, дождь так и не думал прекращаться, потому и справлялись своими силами. Даша как раз полгода назад прошла курсы оказания первой помощи: необязательные, конечно, но теперь она знала, что делать при обмороках, и могла теперь со спокойной душой спасать подругу самостоятельно.

— Что это было? — спросил молчавший до того Лёха. Конечно, он хотел представления, фейерверков и феерии, но получил нечто жуткое: вцепившуюся в Михаила Настю, жуткое то ли пророчество, то ли цитируемый рассказ из чьего-то живого журнала, и, как вишенка на торте, обморок. Сам тоже с удовольствием сейчас бы полежал в беспамятстве, но Даша так на него посмотрела, что Лёха понял: проще и целее будет, если замолчит.

— У неё такое нечасто бывает… Только если тема заходит о смерти, — Даша взяла кружку и глотнула травяной чай. Михаил оказался слишком близко к запаху и различил ноты кипрея, чабреца и мяты. — Потому она старается и не гадать на эту тему, потому что «откат» такой силы приходит, что она не справляется. Мозг решает, что ситуация угрожает жизни — и всё, Настя в обмороке. Никогда не заканчивала свои предсказания, кстати, а тут получилось. Чувствуешь себя особенным, Миш?

Даже сейчас, пока Михаил шёл по Московской улице, игнорируя возгласы таксистов, что хотели его подвезти и даже город показать, он прокручивал в воспоминаниях голос Даши: немного спокойный, пускай слышались в нём нотки тщательно скрываемого веселья. Будто вся ситуация была одним хорошим анекдотом, который было не стыдно рассказать в будущем детям. Особенным Михаил почувствовал себя тогда, когда вернулся домой, в Минск, пропахший горным воздухом, закалённый и с готовым, написанным от руки дипломом, и встал на кухне, смотря на убранный стол и прижатые к нему стулья.

Он думал о той самой Кристине Михайлове. О своей любви. О своём проклятии.

Когда они все вместе вернулись в университет, то разбрелись по разным углам: Даша из той, что с азартом копает руками, вновь превратилась в девушку, сидящую в телефоне; Настя вернулась к своим подругам, которые ездили на Карпаты — они стали сравнивать условия, в которых жили, и оказалось, что поездка Насти была с ещё хоть какими-то удобствами; Лёха вновь ударился в спортивные достижения и вернулся в футбольную команду университета, а Михаил… поймал новую одержимость.

Михаил Мицкевич был из того рода студентов, что часто допоздна сидел за книгами и совсем не обращал внимания на то, что его могли позвать, пошевелить или вообще оставить в одиночестве. Ему как раз и нравилось больше бывать одному, а не с кем-то, даже на практике он держался подальше остальных студентов, но неизменно приходилось быть рядом, в одном коллективе. Да ему, честно, проще одному быть! Но руководство всегда решает иначе, потому социализация и работа в команде всегда на первом месте, это приоритет, который у студентов должен быть особо развит. А иначе как сдать сессию, если вместе невозможно подготовить билеты и сидеть в библиотеке допоздна, до самого закрытия?

Так и получилось, что, сдав диплом на проверку, Михаил закрылся в архивах, став игнорировать всё извне. Даже куратор, который должен был вытащить его из состояния коматоза, в которое он погрузился, как только приехал с Лысой горы, не смог ничего сделать и просто развёл руками. На защите диплома было как-то легче, он вышел самым первым, рассказал о материальной культуре Лысой горы, которую они смогли раскопать, пускай и нашли всего немного, пару горшков да остатки кувшинов, и сел за парту, понимая, что это ему дадут высший балл. У него потрясающая характеристика после практики, идеальные дневники и такой же прекрасный материал к выпускной квалификационной работе и сам ВКР. Ему волноваться не о чем, как и Лёше, как и Насте, как и Даше. Совсем скоро им вручили дипломы: Михаилу и Насте за труды и заслуги красные, а Лёхе и Даше, с кем были на раскопках, синие, обычные.

— Ну что ж, вот и взрослая жизнь! И она прекрасна! — в ту же секунду Настя поместила диплом в большую сумку, которую всегда таскала с собой, и улыбнулась. — Кому погадать напоследок?

Михаил был тут как тут, будто по велению сердца. Знал, что возможности чуть больше узнать о той девушке, имя которой отпечаталось в памяти лучше, чем ласковое материнское «я люблю тебя», услышанное в раннем детстве. Настя вновь выбрала его самым первым, хитро блеснула глазами, взвились её волосы, и девушка присела на ступени, увлекая за собой Михаила, и присела на ступени. Солнце в июне припекало так сильно, что ходили с коротким рукавом и штанинами, и продержаться чуть дольше, будучи в рубашке и штанах, было трудно, и Михаил чуть не падал. Жара ползла по нему подобно каплям лавы.

— Ох, так странно, — Настя обмахнулась ладошкой и откашлялась, — карты говорят то же самое, что и в тот раз.

— Просто расскажи мне чуть больше, чем я знаю сейчас, — Михаил потёр переносицу, — и тогда я буду счастлив.

— А ты так до сих пор ничего и не выяснил о… Кристине? Так её зовут, да? — Настя склонила голову к плечу, будто ничего не помнила. — Что ж, я вижу, что ты хочешь у меня спросить, — а разве не она говорила, что чужая душа — потёмки? — Почему она мертва, где она похоронена и когда вы с ней встретитесь, — голос Насти будто играл на нескольких тональностях, Михаилу всё труднее становилось его слушать. — Унёс её мор вездесущий, бежала она через леса, да не успела спастись. Да… Строили тогда крепость в Бресте, там под завалами и нашли. А встретиться с ней можно в угасающий месяц лета, тогда, когда ты отчаешься, но сможешь найти свой путь через понимание. Сосчитай веснушки на её щеках и носу, посмотри на неё как на возлюбленную свою: она ответит тем же, ведь вы давно душами повязаны.

Если в прошлый раз голос Насти был гортанным, хриплым, страшным, то сейчас в нём не было и грамма тех чувств, что таились внутри. Наоборот, голос был настолько весёлым, настолько молодым, что хотелось спросить, не потерялась ли у кого дочка. Сердце свело от слов, и Михаил запомнил чётко: нужно ехать в Брест.

После вручения диплома его стали одолевать кошмары: бледная девушка в длинном белом саване протягивала к нему руки, называла возлюбленным, а её холодный поцелуй заставлял дыхание останавливаться. Михаил скорее знал, чем чувствовал, что это она — та самая Кристина, которая ждала его, которая желала его появления. И почему-то от её внимания не хотелось прятаться, пускай она сама была воплощением смерти, но не старухи с косой и в балахоне, которая приходит однажды и забирает навсегда, а в образе девушки, которая истосковалась по родной душе.

Наравне с такими снами Михаилу однажды привиделось, как он в одежде девятнадцатого века бродил по поместью с прехорошенькой девушкой. Они явно были дворянами, о чём говорили одежды, и разговор их был не о погоде — а о близящейся свадьбе. Им нельзя было, конечно, так беспечно вдвоём разгуливать по дому, но Кристина попросила побыть рядом с ней. А Михаил не смог отказать. Он считал веснушки на носу возлюбленной, мечтал губами коснуться кончиков её пальцев, и с нетерпением ждал, когда они уже узаконят свой союз. К сожалению, этого сделать не удалось. И в следующей жизни тоже, а эта и не дала им шанса.

Как Михаил понял, что их души, связанные, перерождаются из раза в раз, сам не помнил, но в голове возник чёткий образ девушки, фотографию которой стоит искать по всем кладбищам Бреста, благо их было немного. У Кристины были тёплые карие глаза, рыжие кудри и белая-белая кожа, вся она казалась нездоровой, будто чахоточной, и Михаил провёл немало часов, изучая кладбища. Где-то девушек с такими именем и фамилией было даже несколько, но совсем скоро, кроме Тришинского, не осталось ни одного кладбища в Бресте, который молодой мужчина посетил. Только сейчас он решил поверить в чудо и посмотреть, как зажигают вручную фонари, и только сейчас понял, что он на верном пути. Осталось лишь никуда не сворачивать.

Пришлось перепрыгивать через забор, приземляясь на уже опадающие листья с деревьев, и включить фонарик на самый минимум, чтобы никто не заметил его блеск. Все звуки извне будто приглушились: машины исчезли, люди превратились в облака, которые проплывали мимо, совсем не заинтересованные ни в чём, а кошка, бродящая по могилам, выглядела как нечто потустороннее. Михаил вздрогнул — рыжая, лоснящаяся шкурка говорила лишь о том, что о животном заботились, его любили, но пришлось всё равно проводить кошку таким же взглядом, как и она его: слегка напуганным, настороженным. Никогда не знаешь, кого встретишь на кладбище, тем более существует немало поверий, что гуляющая по кладбищу кошка означает бродящую по нашему миру погребённую душу. Конечно, Михаил надеялся, что всё это враньё, мистика, потому, покачав головой, направился вглубь рядов аккуратных могил советского периода.

На его руках была подробная карта Тришинского кладбища с номерами могил, в которых похоронены девушки с именем Кристина Михайлова. Они располагались в разных сторонах некрополя, потому надо было обойти всё, всех осмотреть, а потом провести обряд.

Про обряд он узнал у Насти — казалось бы, у кого ещё можно уточнить разные вопросы касательно мистики. Она возьми и скажи: «К полуночи найди могилу, возьми с собой две свечи — чёрную и белую, сожги ветку полыни и приготовь миску с водой. Только тогда она придёт к тебе». И Михаил долгое время поначалу, шатаясь по разным кладбищам в округе Бреста, чувствовал себя идиотом, который неизвестно зачем вообще ходил, искал кого-то, но с каждым днём сны всё больше напоминали кошмары, его звала к себе девушка, поманивая пальцем, а Михаил при всём нежелании никак не хотел идти, но шёл вперёд. Он был осликом на верёвочке, он был безвольной куклой, который обнимал холодные плечи и смотрел в глаза, которые давно не видели солнечного света. Она просила освободить её, молила о пощаде, любви и понимании, а Михаил закрывал глаза и подавался навстречу. Конечно, придётся, потому что иначе она его не отпустит, и порой, когда попадались различные объявления всяких гадалок, парень хотел провести обряд отвязки, чтобы избавиться от навязчивого духа, но было стыдно обращаться хоть к кому-то за помощью. А если гадалка ненастоящая и призрак во сне придёт и избавится от самого Михаила навсегда?

Первой Кристиной Михайловой оказалась старушка, умершая в пятидесятых годах прошлого года — она не могла быть той девушкой в белом саване. Черты её лица совсем не напоминали девушку из сна, да и явных веснушек на снимке не было. Обычная женщина, «Покойся с миром, дочь, мать, жена и бабушка», в прочерке между датой рождения и датой смерти целая жизнь с её взлётами, падениями, счастьем и несчастьем. Положив несколько конфет на основание под памятник, Михаил пошёл искать следующую Кристину Михайлову.

Новая могила принадлежала ребёнку. Совсем маленькая, всего два года, на снимке — лысый череп, впалые глаза и искривлённые в капризе губы. Будто бы лучше снимка не было. Могила казалась свежей, но захоронению столько же лет, сколько и предыдущей Кристине Михайловне. Удивительно, что такие чёткие снимки, тем более детей, раньше делали, это будто невозможно. «Спи спокойно, крошка» — пробрал мороз по коже, потому что страх смерти — основа каждого человека, с ним этот страх с самого рождения и до самого конца. Страшно умирать, так и не оставив после себя никого и ничего, остаться лишь маленьким ребёнком, от которого не осталось ни игрушек, ни фотографий. Вновь повторив тот же ритуал, что и на прошлой могиле, Михаил отвернулся.

У него самого жила младшая сестра в Минске, только она в восемнадцать уже вышла замуж, так как умудрилась забеременеть от своего на тот момент парня, а он, правильный мужчина, взял на себя ответственность. Маленькой Анжелике было уже три года, мама постоянно пилила Михаила, что и от него внуков хочет, да не получалось с девушками, не хотелось так быстро погрязать наравне с женой в пелёнках и надеяться, что после этого семейный быт наладится. Нет, честно, и Алину, сестру свою, и Анжелику он любил так пылко, как мог, каждый раз радовался, когда их видел, качал обеих на руках и дарил то, что им было нужно. Общение с мужем сестры, Колей, его ровесником, не совсем сложилось, они общались коротко и на мужские темы, никак не касаясь темы семьи. Скучно. Неинтересно. В итоге только и оставалось, что говорить с Алиной, баловать племянницу и надеяться, что мать скоро перестанет его самого донимать вопросами по типу «когда же ты женишься?» и восклицаниями «ну я же просто хочу внуков покачать!»

Над третьей могилой Михаил остановился, склонил голову к плечу и подумал: она или же нет? Или показалось? У девушки во сне были такие же волнистые волосы, внимательный взгляд и тонкая аристократичность, которая пробивалась сквозь осанку и сомкнутые губы. «Она», — возникло в сознании настолько резко, насколько могло, и Михаил, включив фонарь чуть мощнее, всмотрелся в лицо той самой Кристины. Нос был усеян веснушками, будто чернильными точками, и он сглотнул даже, понимая, что и по возрасту подходит — всего двадцать лет, и по внешности тоже, и даже ощущение сухости в горле усилилось, стоило лишь подумать о том, что нет, это не та девушка, которая ему нужна. Что-то притягивало к ней, к её могиле.

Михаил взглянул на часы — уже половина двенадцатого, если не успеет, придётся ждать ещё один день, а деньги на исходе, хорошо, что билет в Минск куплен намного заранее.

— Неужели это ты мне не даёшь высыпаться? — Михаил присел на скамейку, стянул с плеч рюкзак и заглянул внутрь. Вода в бутылке, миска аккуратно покоится между комками ваты, чтобы не раскололась, а свечи плотно стянуты бумагой. Ну действительно — не иначе как насмотрелся мистических программ и решил, что будет неплохой идеей повторить. А говорят, что телевизор не влияет на подрастающее поколение, только на старшее, которое привыкло заряжать воду через экраны и слушать мошенников по телефону. — Неужели это ты во всём виновата?

Он узнал об этой Кристине через сны, кажется, всё, что только мог знать парень о такой же девушке. Семья, прошлое, настоящее, будущее, всё было перед ним открытой книгой, кроме знания, где же она похоронена. То ли сама Кристина не знала этого, то ли намеренно скрывала, мол, ты не сдашься, Миша, я же знаю, твоё сердце найдёт меня самостоятельно. Самостоятельно не нашло — пришлось наводить справки через бюро, говорил, что составлял для дипломной работы свою родословную, искал именно в Бресте, потому что чётко знал, откуда растут корни. Ему всё и выдали про всех женщин с именем «Кристина Михайлова», а потом попросили потом дать обратную связь, получилось ли всё с дипломом.

— Конечно, всё вам пришлю, — и Михаил положил трубку.

Разложив свечи и налив в миску воды, Михаил достал из кармана блокнот, в который записал то, что должен был нашептать над водой. Всё как в типичных заговорах, которые есть в Интернете: «Набери в тарелку воду, помой в ней руки, три раза хлопни в ладоши, покрутись, ляг спать, а наутро под подушкой обнаружишь новый телефон». Всё это выглядит буквально точно так же, только Михаилу не до смеха: он верит по-настоящему, как они верили во время небольшой экспедиции на Лысую гору. Он верит, что этот обряд избавит его от лишнего внимания мёртвой девушки. И подарит ему её живой, если, конечно, всё получится.

Шелестела листва, звуки до сих пор были будто приглушены, Михаил сосредоточенно поджёг свечи и подсчитал время до полуночи: осталось совсем чуть-чуть. Вдохнул и выдохнул, затем достал тонкий ежедневник и открыл его на последней странице, потому что первые были забиты личными данными, планами и списками документов и экзаменов, необходимых для магистратуры. Как раз на последней странице рукой Насти и был написан тот самый заговор, который он должен нашептать на воду. Ощущал он себя по меньшей мере очень странно, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, напряг слух, чтобы услышать шаги смотрителя, если он всё же будет обходить некрополь. С другой стороны, будет даже лучше, если его спугнут, если он уйдёт и забудет обо всём, что произошло.

— Пройди воду и огонь, чтобы быть навеки со мной, — начал бормотать Михаил, — я призываю тебя, как ты взывала ко мне, приди же сюда, Кристина, я жду тебя.

Михаил закрыл глаза, тихо выдыхая. Он вновь почувствовал себя глупо, разозлился — как так получилось, что он в полночь шептал над могилой неизвестной ему девушки слова заговора, который Настя могла просто придумать, пошутив таким образом над ним? И Брест, видимо, назвала специально, потому что сама где-то родом отсюда, ей ничего не стоит приехать, проследить за бывшим одногруппником, посмеяться и сказать, что это был розыгрыш. Но Настя вроде была не из тех людей. Вроде была не настолько глупой, не настолько глумливой, очень даже наоборот — сочувствовала, сопереживала, была на редкость эмпатичной девушкой, которая кормила каждую окрестную бездомную кошку и делилась домашним заданием, если кто-то не готов к паре. Такими людьми очень любят пользоваться, но Настя будто чувствовала, когда пересекали ту черту, которая отвечала за её комфорт, и резко отказывала, когда могла.

Чем-то Настя напоминала младшую сестру Михаила, Алину, а та, в свою очередь, была копией матери. Мать преподавала в школе, отец же находился в постоянных командировках на крайнем севере, а когда приезжал, в глазах его плавали льды, пускай он любил всю свою семью до безумия и пустил мужскую скупую слезу на свадьбе младшей дочери. Он тоже учёный, академик, исследует полярные широты, и каждый его приезд в детстве всегда говорил лишь об одном: в доме будет радость, дома появится множество разных историй, множество мечтаний и стремлений. Несмотря на всё, на то, что Кирилл Павлович был подобен льдам, которые изучал, на самом деле, глубоко в душе он был человеком, который был способен вдохновлять. С самого детства он обращался к сыну не иначе как Михаил, и потому он и во взрослую жизнь перенёс желание, чтобы его называли только Михаилом, потому что это признак взрослости.

Парадокс, но сейчас он чувствовал себя маленьким испуганным мальчиком, который не знал, как поступить, когда природа после его прошёптанных слов будто взбунтовалась: засвистел в кронах дубов ветер, холодный, до костей прорезающий, тучи собрались, пряча за собой, как за спиной, звёзды и полную луну, гром сотряс небеса и Михаила, который, будто поражённый в затылок, упал на холодную могилу. Его услышали, его увидели, его заметили — вот он, сидит рядом с миской, полной воды, готовый лакать из неё, будто котёнок, по первому приказу, и свечами, чьё пламя даже не пошевелилось, даже не трещало. Михаил взглянул на снимок юной девушки, взглянул в её глаза, полные гроз — он её потревожил, но не по собственной воле, а по её.

— Прости меня, — выдохнул, перекрещиваясь, и всё равно не отпустило напряжение, всё равно показалось, что было что-то неправильное и во взгляде девушки, и в том, что происходило вокруг. Ветер хлестал его по бокам, спине, голове, не задевал свечей и будто наказывал его за то, что он сделал. Наказывал, потому что нельзя звать тех, кто давно земле принадлежит, нельзя им вставать, задувать свечи и говорить «я здесь, пришёл по твоему зову».

— А я прощать не буду.

Послышалась мягкая кошачья поступь по гравийной дорожке, и Михаил обернулся, превозмогая боль во всём теле — его действительно наказала сама стихия, посмеялась над самонадеянным учёным, который не поверил разуму и пошёл призывать того, кого не должен был. За ним стояла девушка, её рыжие волосы колыхал сильный ветер, а глаза, яркие, будто кошачьи, смотрели не с обожанием, как во множестве снов, а с презрением, со злостью. Её потревожили — не зря кошка, гуляющая по кладбищу, убегала от него, подняв шерсть на загривке. Это была она — та самая Кристина, только не было в её образе любви, к которой Михаил так привык.

— Если не будешь, — Кристина присела рядом на гравий и задула свечи — сначала чёрную, потом белую, будто это был какой-то ритуал, и посмотрела на Михаила, которого наконец перестал хлестать ветер, — то зачем тогда приходила ко мне во снах? Зачем тогда пришла сейчас?

— Во сны ты сам меня позвал, пригласил, сказал «добро пожаловать», а я пришла. Ты видел меня такой, какой хотел видеть. А позвала меня Анастасия, она с местными духами на короткой ноге, а я, дочь Подвея, буду самым твоим страшным кошмаром навсегда, — в Михаила вцепились не ногти — когти, он вздрогнул всем телом, а потом увидел, как лицо Кристины обезобразилось, как вылезло то, что видеть никто не мог.

Она собиралась его убить, если получится. Но Михаил помнил из сказок бабушки, что Подвей, дух зимнего ветра, мог лишь сломать руку, ногу, лишить речи, но он никогда не слышал о его дочерях. Может, они опаснее? И откуда здесь взяться дочери зимнего ветра, если сейчас жаркий август? И что же она сказала про Настю — неужели она действительно наложила на него проклятие с его доброй воли?

Михаил через силу смог скрутить пальцы в кукиш — удивительно, но Кристина, или то, что скрывалось под её личиной, отпрянула, зарычав, но вновь набросилась, целясь в шею. Михаил разглядел на носу Кристины яркие веснушки, улыбнулся и подумал: «И у моей смерти есть веснушки». Он принял свою судьбу. И вдруг гравийные дорожки озарил свет, источаемый фонарём, что держал в руках человек в вычищенном и отглаженном мундире. Это был тот человек, что зажигал фонари на Советской улице, он шёл прямо к Михаилу и дочери Подвея, что обернулась, закричав, и скрыла лицо ладонями, но кожа на руках начала пузыриться, пошёл дым.

— Изгоняю тебя обратно, откуда ты пришла, силой света и словом своим, чтобы ведьма Анастасия больше не смогла тебя призвать, — раздался голос фонарщика, и Кристина закричала, затрещали ветки, зашуршал гравий, и всё её тело пошло чёрным дымом, что взвился к небу и рассеялся под облаками. А Михаил вместе с освобождением внутри почувствовал страх — кто же на самом деле этот человек? — Здравствуй, Михаил. Я видел тебя вечером на улице, которая закреплена за мной как за хранителем Бреста. Мы охраняем город от злых сил и людей, которые пришли извне. Я вижу, что ты умеешь призывать словом своим тьму, но явно сможешь и изгнать её в случае необходимости, если тебя научить. Хотел бы ты остаться в Бресте и хранить этот город так, как храним мы его с самого основания?

А может, это его путь? Может, ну её, эту магистратуру, раскопки, в которых он надышался пылью? Опять же будет пересекаться с Настей, ведь она уже поступила, а больше её видеть не хотелось, как будто она была проклята. Она же привязала к нему злого духа — что ей мешает сделать то же самое снова?

— Хочу.

А обо всём остальном он узнает позже. Теперь его путь осветит фонарщик, что направлялся к выходу из Тришинского кладбища.