... и умерли в один день

То был один из тех непримечательных летних дней, когда ни ранняя улыбка солнца, ни напевные переклички птиц, ни потрескивающий ход настенных часов не дарят пробуждению сердечного вдохновения, не влекут в объятия цветущей природы и не обещают ничего нового. Игнатий Николаевич отбросил набитое лебяжьим пухом одеяло, свесил на пол замерзшие ноги, втирал в пухлые фиолетовые вены густую желтую мазь. Едва слушаясь, сухие пальцы кружили сначала по левым бедру, голени, ступне, затем, также сверху вниз, по правым. В процессе тюбик привычно выскальзывал и падал. Закончив с процедурой, Игнатий Николаевич расслабленно откинулся на спинку дивана и тяжело вздохнул.

Арина Васильевна вставала раньше мужа. Ее кровать была заправлена, подушки аккуратно уложены друг на друга и прикрыты расшитой белой накидкой. Услышав, что Игнатий Николаевич проснулся, она щелкнула выключателем чайника и под скоро нарастающий шум поспешила в комнату.

Родившись в бурных двадцатых ушедшего века, застав калейдоскоп великих событий и прослужив на благо Родины шестьдесят с лишним лет, Игнат Николаевич практически не мог самостоятельно ходить. Каждое утро, взявшись под руки, они с женой делали три, пять, восемь десятков кругов по тесной комнатке, чтобы загустевшая старческая кровь смогла насытить и согреть сосуды немеющих ног. Затем шли пить чай.

Этот день не стал исключением.

В молодости они предпочитали кофе с молоком и ореховые вафли. Завтракали наспех, говорили быстро и вечно страшились опоздать. Так, год за годом незаметно иссякли все возможные слова. Теперь они ели молча, никуда не спеша. Под мерный рокот советского холодильника смотрели в сиреневое небо, расшторивали окна, раскладывали по тарелкам вчерашнюю яичницу. Изредка проскакивал одинокий вздох удивления на очередной пируэт резвящихся птиц. Арина Васильевна подкладывала крупно нарезанные ломти хлеба, Игнат Николаевич кивал, разламывал кусок пополам, отделял мякиш и возвращал корки обратно. «Зубы не те» – буднично гласила немая полуулыбка.

После завтрака, утреннего туалета и краткосрочных сборов Игнат Николаевич и Арина Васильевна отправились в магазин, расположенный прямо в том же доме, где они жили. Необходимо было лишь спуститься с пятого этажа, выйти на улицу и в двух шагах от подъезда потянуть за ручку дверь скромной продуктовой лавки, в которую ежедневно завозили свежую выпечку, молоко и фрукты. Такое простое, казалось бы, действие, как поход за продуктами, оборачивался тяжелым испытанием для Игната Николаевича: крутые и скользкие бетонные ступеньки лестницы так и норовили выбить из равновесия, пестрая раскраска стен вкупе с ярким холодным светом диодных ламп непрестанно кружила голову, сломанные перила на пролетах первых этажей не позволяли спускаться в одиночку. Если б не Арина Васильевна…

Вцепившись друг в друга, они осторожно спустились в залитый утренним солнцем двор. Возле горки уже резвилась детвора, шуршали колесами проезжающие машины, на редких лавочках сидели знакомые старики. В магазине стояла привычная очередь. Закупались, в основном, одним и тем же. Неустанно здороваясь, перебрасываясь подобающими вопросами, ответами, и краткими замечаниями по поводу, Игнат Николаевич и Арина Васильевна купили ароматный хрустящий каравай, десяток яиц, молоко, пачку рассыпчатого чая, печение и вафли, пару веточек румяных томатов. Поднимались по лестнице заметно дольше, дважды останавливались, тяжело дышали, прислушивались к рваному ритму пульса. Игнат Николаевич сильно раскраснелся, в дыхании проявился астматический свист, по лицу текли крупные капли пота. Оказавшись в квартире, он передал пакет Арине Васильевне, и пока та разбирала продукты на кухне, устало присел на диван. Удары сердца нарастали, к горлу подкатил ком, легкие жгло, и дышать становилось все труднее.

Арина Васильевна копошилась на крохотной кухоньке. Положив пакет на стол, поочередно вынимала одно за другим и сразу же рассовывала по шкафчикам, емкостям и в холодильник. Сложила пустой пакет вчетверо, припрятала в выдвижном ящичке стола в соседстве с малым набором вилок и ложек, ополоснула руки, умылась и вновь открыла холодильник, раздумывая о том, что приготовить на ужин. На средней полке все еще громоздилась кастрюлька супа – на обед; а вот на верхней, едва заметно выглядывая из-за банки варенья, притаилась упаковка сельди в масле. Картошка лежит в мешках на балконе, а на дверце, в емкости под прозрачной крышкой, зеленеет пучок укропа. Довольная нащупанным решением, Арина Васильевна поспешила сообщить о нем Игнату Николаевичу, но обнаружила того лежащим на диване в поту, с бордово-пунцовым лицом и судорожно вздымающейся и опадающей грудью.

Минуло больше пятидесяти лет с их свадьбы. Деревенской, многолюдной, веселой… Прозвучавшие не раз слова старой сказки – «жить вам долго и счастливо, и умереть в один день» – сказанные больше со смехом, желавшие юной паре сплестись воедино и разделить неизбежную тяжесть дней во взаимной поддержке, стали явью. Скрытый между строк эфир выплеснулся наружу, окутал невидимым коконом и скрепил древней, позабытой магией их союз.

Но неспроста на тех словах сказки обрываются. Ложь, прикрытая сладким финалом, в дальнейшем лишь растет, обретает фатальные черты и удушливые формы.

Игнат Николаевич и Арина Васильевна стали друг для друга всем. У них не было друзей. Они не могли родить ребенка. Они, казалось, читали общие мысли, к старости лет совершенно утратив необходимость в словах. И они безмерно устали от самих себя.

Потому в ту минуту, когда Игнат Николаевич умирал, задыхаясь, а его жена сидела возле, держа дрожащую, холодеющую ладонь в своих руках, ни у кого не возникло желания как-то прервать, предотвратить подступающий финал. Игнат Николаевич умер, стоически перенеся последние минуты, полные оглушающего страха, больной неизбежности, отчаянной грусти. Не произнес ни слова. Не выдал мечущимся взглядом чувств. Тяжело выдохнул. Содрогнулся всем телом. И застыл.

Арина Васильевна прижалась к опалой груди мужа, вслушивалась в невозможную тишину и лежала так, ожидая, что вот-вот и ее сердце охватит рука горя, сожмет ледяными пальцами, потушит слабый огонек, и все закончится. Чувства обострились. Наверное, так всегда перед смертью – думала она – даруются всевышним последние мгновения: напомнить человеку то, для чего он был задуман, чего всю жизнь боялся и старался скрыть. Но пульс Арины Васильевны оставался ровным. Смерть ушла, забрав одного.

Многие, многие годы их жизнь подчинялась внешне одобряемой форме. Они жили долго и, наверное, счастливо, ведь смогли сберечь себя в алом пламени костра двадцатого века. Каждый из них все время нес гордо вверенный обществом статус: старший сын, единственная дочь, славный октябренок, прилежный ученик, защитники отечества, примерные комсомольцы, ответственные труженики… Сами не заметив того, они срослись воедино, как залежалые друг на друге железки. Они стали крепче. Легче переносили внешние перемены и катаклизмы… Но как же тяжело теперь было расстаться…

Арина Васильевна чувствовала себя выпотрошенной оболочкой. В груди у нее зияла окровавленная рана. Будто бы охваченный идеей металлург, вдруг вернулся к позабытой полке, схватил две приставшие друг к другу детали, да и, недолго думая, оторвал одну от другой. Как жить дальше? Выходить в магазин одной, готовить лишь себе… Боже мой, она же никогда не жила в одиночестве!.. В опустошенную душу Арины Васильевны начало пробираться неведанное ранее чувство: ее начала поглощать обида.

Да, обида… Как так вышло, что влачить одинокое существование выпало именно ей? Чем она провинилась в этой жизни? Разве не лучше ли было, чтобы ушла она – так же скоро и просто – а муж остался? Почему все сложилось именно так?..

Скорая помощь констатировала смерть. Тело Игната Николаевича увезли в морг, и на Арину Васильевну выплеснулось море необходимых дел, вынужденно требующих лихорадочной спешки. Это ее отвлекло. Хотелось сделать все как надо, чтобы просто-напросто не было стыдно. И выбрать гроб, и найти старый свадебный костюм, и разобрать покрытые пылью фотоальбомы… Арина Васильевна, подчиняясь охватившей ее круговерти, спеша с одного края городка в другой, и общаясь с десятком незнакомых, невиданных ранее людей, странным образом почувствовала себя по-настоящему живой.

Спустя две недели со смерти Игната Николаевича, она села за стол, вооружившись двойным листочком, карандашом и ластиком, и, как часто учил муж, начала выписывать, планировать и рассчитывать.

Что ж, смерть оставила ее, значит Богу что-то нужно. Значит, пусть и на старости лет, она на что-то еще сгодится…

Арина Васильевна, как того требовала сказка, умерла в один день с мужем.

С разницей лишь в семь бесконечно долгих лет.