Ictu misericordiae

Макриния разбудила ноющая боль. Тело закостенело, суставы жаловались — холод собачий, сырость, колени намекают, что они уже староваты для таких походов… Но жалеть себя Макриний не привык: с юности научился вставать и делать что должен. Скрипя зубами, про себя — а то и вслух — поминая всех демонов Тартара, через боль и усталость подниматься и шагать. Человек может уйти из легиона, но легион из человека не уходит никогда.

Встать, размяться, невзирая на хруст в коленях. Обмыться ледяной водой из ручья, растереться шерстяным плащом. Разжечь огонь в отсыревшем кострище. Принести котелок воды и повесить над огнём. И только тогда можно будить корриганку.

Макриний её не жалел: сама виновата, сама забралась так далеко от родных мест. Сидела бы дома, как положено приличной женщине, — ничего бы с ней не случилось. Ну а раз не сожрали её волки, а у самой хватило ума попросить его помощи — он поможет таким способом, какой знает. А способ один: как можно быстрее шагать и шагать, обходя римские посты и сторожевые лагеря. Не подниматься на гребни холмов, не переправляться через реки по бродам и мостам, не жечь огня лунной ночью, а главное — не останавливаться даже на день. Всё это он сказал ей сразу же, как только она стала умолять проводить её домой. Она согласилась слушаться его. Никто не заставлял.

— Вставай, — Макриний пихнул корриганку в бок. — Вари кашу, я пойду проверю силки.

Она называла своё имя, когда они только встретились, но Макриний не запомнил его. Да и не пытался.

— Ещё же рано, — девица попыталась натянуть одеяло на нос, но Макриний одеяло отобрал.

— Вставай. Выходим, когда солнце покажется над деревьями.

Не сварит кашу — пойдёт голодной. Он-то привык не есть день или два, ничего ему не сделается.

В силки попался заяц — тощий, облезлый, но лучше, чем ничего. На похлёбку сгодится. Макриний разделал зайца и прямо здесь же, под раскидистым дубом, закопал потроха и шкуру — толку с неё никакого, вся лысая, а вонять будет на три мили.

Кашевар из корриганки был так себе: крупа снизу переварилась, а вверху осталась твёрдой. Да и соль разошлась неравномерно. Но Макриний прожевал свою порцию молча, без упрёков. Если руки у человека не из того места, тут ничего не поправишь. У ни все там такие, что ли, в корриганских лесах? Как они там выжили-то?

Справиться с несъедобной кашей, как всегда, помог гарум. С ним можно даже подошвы от сандалий съесть!

— Фу, воняет, — сморщилась корриганка и замахала ладонью перед лицом.

— Ничего ты не понимаешь! Это наше сокровище, — усмехнулся Макриний и тщательно заткнул пробкой бутылочку с драгоценным соусом. Пара капель всё-таки протекла, впиталась в землю. Гарум он покупал задорого у торговцев с юга — мог себе позволить.

— Здесь, в Кельтике, его не делают. Рыба не та: речная для этого не годится. А вот если взять потроха анчоуса, настоять как следует пару месяцев под солнцем, а потом ещё выдержать с солью, уксусом, чесноком и травами…

— Фу, перестань! — взмолилась корриганка. — Весь аппетит перебил.

— Тогда сворачивай одеяла, а я помою котелок, — скомандовал он и пошёл к ручью. При наличии женщины мыть посуду вроде бы должна она, но корриганка без ноги будет полдня ковылять к берегу и обратно. Пусть на месте сидит, так от неё толку больше.

Вышли даже раньше времени, назначенного Макринием: солнце ещё только загорелось где-то на краю земли. Корриганке он вырезал отличные костыли: на них она бодро скакала по ровному месту, так что Макриний мог идти рядом своим обычным шагом. Но если попадался овраг или надо было перебираться через речку, он просто брал девчонку на закорки и переносил на другую сторону. Весу в ней всего ничего.

Если бы он не пошёл тогда за тростником для починки крыши, корриганке настал бы конец. Волки почему-то не послушались её приказов, хотя вроде волшебство корриганов позволяет управлять зверями. То ли эта девица колдует не лучше, чем готовит, то ли волки попались необразованные, то ли есть очень хотели… Когда Макриний нашёл её, окружённую стаей хищников, вся поляна вокруг была залита кровищей. Волков он отогнал, а парочку убил: никуда не ходить в одиночку без копья и ножа — полезная привычка!

В этой глуши, на границе Лугдунской Галлии и Белгики, несмотря на римские гарнизоны и сторожевые башни, ещё можно встретить и шайки разбойников, и диких зверей, да и местные галлы-землепашцы иногда по старой памяти промышляли нападениями на одиноких путников. Макриний и сам отправил в царство Орка парочку таких дураков: полезли, полезли зачем-то, ножиками махали… Видно, решили, что старик на дороге — лёгкая добыча. А легион-то из человека не уходит никогда!

Корриганке волки отгрызли ступню, да и крови она потеряла немало. Случись такое на поле боя, легионный лекарь отрезал бы все размозжённые ткани, а дальше — только молиться Асклепию и Аполлону, чтобы в ране не завелась зараза. Но корриганка оказалась живучая. Макриний очищенным в пламени ножом удалил, как смог, обрывки кожи, мышц и осколки костей, а потом хотел зашить рану, но дикая девица сказала «нет». Язык римлян она знала с пятого на десятое, но смогла растолковать, что у неё есть какое-то колдовство, которое не даст ране загноиться и быстро всё заживит.

Не обманула! За пару дней, что она провалялась в доме Макриния, культя заросла без всяких рубцов. А девица заявила, что дома, в родных лесах, умелые колдуны отрастят ей и ногу обратно. Главное — добраться туда… И предложила Макринию большую награду, если он ей поможет.

Одинокий отставник, ни семьи, ни толкового хозяйства — почему нет? Макриний согласился. Не ради награды, не в ней дело! Видал он разные награды в жизни, да ни одна не принесла счастья и удачи. Деньги быстро кончались, а громкие славословия и вообще ничего не стоили. Тут другое: ему было не впервой выбираться в огромный мир.

Однажды давным-давно желание посмотреть, что творится за околицей родной деревни, привело его в легион. И уж он посмотрел мир! Куда только его не заносило… Правда, глядеть на мир приходилось в основном из-за частокола каструма, а иногда из-за стены щитов. Помнится, молодыми они с товарищами жалели, что не поспели к войне с корриганами в Галлии.

Воевать корриганы умели! Отбили у римлян и разрушили четыре города, деревень и каструмов сожгли десятка три. Свирепый народ, не зря их служившие в легионе иберы называли по-своему «фата» — роковые. И с колдовством тогда приходилось встречаться, в этом корриганы большие знатоки. Если бы божественный Юлий не был понтификом, да если бы гадатели не помогали — плохо пришлось бы Римской Галлии! Но ничего, отбились, и с тех пор про корриганов, считай, и не слышали толком.

Около полудня сделали привал — у корриганки от костылей устали руки. Мозоли и ссадины она заживляла своим колдовством, а вот боль в мышцах почему-то вылечить не могла… Костра не разжигали — слишком долго. Макриний принёс в котелке воды, дал напиться девице, потом отхлебнул сам.

И тут корриганка завела вдруг речь о странном:

— Ты не пытаешься мной овладеть. Почему?

Макриний даже растерялся немного. Потом пришёл в себя, буркнул:

— Одноногих не люблю.

— Ну правда, почему? Я выгляжу как ваши молодые девушки, да я и правда молода. И тут, и тут, — она провела руками по маленьким круглым грудям, потом по бёдрам, — что-то есть. И на лицо я не уродка. Так почему?

— Совсем из ума выжила, что ли? Тащимся по лесу, как дикари, впроголодь, зайцев жрём, спим вполглаза, а мне ещё об утехах думать?

— Неужто ни разу не подумал? — Корриганка вдруг хлопнула ресничками, поглядела искоса, как заправская шлюха из Лютеции. Макриний крякнул:

— Чего это тебя разобрало? Легионерского копья захотелось?

— Ну да, а почему нет? — успехнулась корриганка. — Говорят, у легионеров копьё всегда наготове…

— Ага, вот это, — Макриний дотянулся до оружия, лежавшего рядом на траве.

— Тьфу, ты всё про своё!

Девица отвернулась как бы обиженно, но старик назубок знал все эти уловки. Был бы он помоложе да поглупее, тут же кинулся бы утешать, вину заглаживать, а там, глядишь, и правда завалились бы на травку. Только ему-то это всё зачем? А, ну её к Диту!

Он махнул рукой на глупую корриганку и принялся перебирать свой тощий дорожный мешок. Вот проклятье, бутылочка с гарумом опять протекла! Желтоватая пахучая жидкость просочилась через швы мешка и впиталась в землю.

Когда солнце чуть сдвинулось к западу, пошли дальше. Макриний шагал впереди, выбирая дорогу поровнее, и думал. Корриганке он не верил ни на грош. Этим вообще верить нельзя! В войну, рассказывали, они иногда соблазняли измученный гарнизон какой-нибудь крепостцы сдаться в плен, обещая сохранить жизнь. Некоторые по наивности соглашались… Их изуродованные тела потом находили повешенными на дубах, и повезло тем, кого просто повесили на верёвке, а не… Да что тут долго говорить — веры корриганам не может быть никакой! Это он, старый отставник, ничего уже не боится, иначе не пошёл бы никуда, а дал бы волкам догрызть эту девку, а то и сам бы прирезал.

Так что за гнусную хитрость задумала эта… как её там? Решила очаровать своим колдовством? Но никакого колдовства он пока не ощутил — так только, глазами хлопала да языком болтала. Он же не мальчишка, чтобы на такое клюнуть. Значит, ей другое нужно… но что?

Шагали до сумерек и остановились у озерца, заросшего до половины камышом. Макриний определил, откуда дует ветерок, и выбрал для ночёвки наветренную сторону, чтобы комаров ночью сдувало. Набрал хвороста, посадил корриганку ломать его для костра, принёс воды.

Варить зайца — дело долгое. Макриний успел задремать, пригревшись у огня, и едва не подскочил на месте — корриганка тормошила его за плечо:

— Хочешь помыться в озере?

— С ума сошла? — пробурчал Макриний. Выдохнул с облегчением: это всего лишь дикая девка, а ему уже успело такое привидеться…

— Вода ледяная.

— Я согрею воду в заливчике у берега. Я умею, правда!

Макриний прищурился:

— Что, провонял я за эти дни? Корриганский носик не выносит запаха?

— Правду говоря, да, — корриганка глянула исподлобья. — Давай, пойдём! И я тоже потом поплаваю. Я-то и в холодной могу.

— Так и я могу!

— Но тебе будет холодно, а мне нет.

Она подобрала костыли и захромала к берегу. Макриний подхватил копьё и плащ и пошёл следом.

Помыться-то хотелось, конечно. За весь поход однажды удалось искупаться в реке, но там ему не понравилось — в воде плавала какая-то илистая муть. Как только корриганка сказала про купание, сразу зачесалась спина, а потом и голова. Может, она его заколдовала?.. Да нет, никакое это не колдовство, просто грязь.

Корриганка села на берегу, опустила руку в воду и закрыла глаза. Вроде ничего не происходило, и Макриний перевёл взгляд на дальний берег, скрытый камышом: не прячется ли там что-нибудь? А когда снова поглядел на воду перед собой — от неё поднимался парок.

— Попробуй! — пригласила корриганка. Макриний наклонился, тронул воду рукой — и правда намного теплее, чем была, когда он с котелком приходил. Конечно, верить корриганке не стоит… но если быстро искупаться, ничего ведь не случится. Не утонет же он — тут мелко, да и дно твёрдое.

— Утопить меня хочешь? — Он поглядел в жёлтые глаза девки.

— Нет, что ты! — она вытаращилась на старика. — Кто же меня поведёт дальше? Одна я не доберусь, тут ещё далеко!

Макриний сбросил тунику и бракки, положил на землю плащ, разулся и шагнул в тёплую воду.

— А копьё тебе зачем? От мальков отбиваться? — рассмеялась с берега корриганка.

— Дура, — проворчал Макриний, — я на него опираюсь, чтобы не поскользнуться.

Вода была как парное молоко — в самый раз, теплее и не надо. Макриний даже рискнул погрузиться с головой… и хорошо, что копьё на берегу не оставил. Сквозь тёмную воду на него из глубины неслось что-то большое, гибкое, быстрое! Он успел вынырнуть — и над ним взметнулось из воды длинное толстое кольчатое тело. По сторонам от брюха шевелились десятки ног, украшенных острыми кривыми когтями. Сколопендра ростом в три человеческих, и это только то, что над водой!

Макриний не устоял на ногах — шлёпнулся на задницу, но рука не выпустила копьё. Перехватывать его времени не было, но легион никогда не уходит из человека: можно бить и левой рукой, если правая занята чем-то более важным! Попасть, а тем более пробить чудовище он не тщился: достаточно того, что сколопендра отшатнулась от острия, выгнулась назад. Макриний выпустил на миг копьё, выкатился на берег и снова схватился за оружие, теперь уже двумя руками.

— Червяк, чего явился? Я на рыбалку не собираюсь!

Нечисть бросила верхнюю часть тела вперёд, к добыче — тут Макриний разглядел, что у неё за голова. Нет, голова на сколопендру не похожа — скорее, на муравья: громадные жвала, глаза на стебельках. Мерзость! Макриний прямо сидя на берегу примерился — удар! Тварь уклонилась, но и атаковать не смогла. Затрясла башкой, защёлкала жвалами.

Макриний вскочил на ноги, встал как положено копейщику. Ещё удар! Снова мимо, чудище слишком быстро.

Почему оно не вылезает на берег? На суше с таким количеством ног можно быть очень быстрым… А может, оно водное? Может, оно бегать по суше не умеет? А ну-ка проверим!

Макриний отступил на три шага от воды:

— Иди сюда, червяк, иди, я из тебя креветку на рожне сделаю… По-неаполитански… С гарумом!

И тварь выскочила на берег целиком. Умеет она по суше! Изогнулась и снова бросила вперёд верхнюю часть тела, жвала щёлкнули над самой головой Макриния. Всё, пора кончать с этим нелепым существом.

— Ну давай, креветочка, там уже угли прогорели, можно жарить! Давай!

Вряд ли чудовище понимало его, если и слышало, но о тактике боя против копейщика понятия не имело. Как только мерзкая голова снова поднялась повыше, чтобы метнуться вперёд, Макриний рванулся к ней и ударил в самый верх тулова, туда, где кончалась голова. Шеей-то не назовёшь...

Копьё с усилием пробило слой чешуек на теле чудища, из раны брызнуло что-то неприятное, никак не похожее на кровь. Такая желтоватая жидкость вытекает иногда из жирной мухи, если её раздавить… Макриний на всякий случай выпустил древко копья и отскочил подальше. Теперь уже или повезёт, или нет!

Тварь дёрнулась всем телом, судорожно свернулась в кольцо, чавкнула напоследок жвалами и издохла. Макриний подождал ещё немного, убедился, что враг не шевелится, подошёл, наступил на чудище ногой и с усилием выдернул оружие. Искупался называется! Кстати о купании… где же корриганка, владеющая могучим колдовством?

Девицу Макриний нашёл за поваленным стволом могучего бука, который служил им на стоянке скамьёй. Когда он заглянул за ствол, корриганка перестала вжиматься в землю, опасливо подняла взгляд:

— Оно… ты его…

— Убил, — Макриний рывком поставил её на ноги. — А теперь, — не отпуская её руки, он притянул её к себе и схватил сзади за шею, — рассказывай, зачем ты его вызвала.

— Я не… Ай!

— Говори, иначе шею сломаю.

— Правда, это не я!

Из глаз корриганки покатились слёзы. С кем другим это бы и сработало, но Макриний женскому плачу давно не верил. Да и то сказать, корриганка вдруг взялась проверять его моральные силы: то глазки строила и чуть ли не лезла на его копьё, теперь рыдает, как трёхлетняя девочка, у которой отняли куклу…

— Ты знала, что в озере сидит такая тварь. Или знала, или призвала её. Тёплая вода — это на тепло она выскочила, да? Говори!

— Я не знала, — корриганка захлёбывалась слезами и корчилась в его руках, как пойманная за шкирку кошка. — Я просто не подумала… такие чудовища жили тут в древности, но я не думала, что они ещё остались… Клянусь Матерью Зверей, это не я!

Макриний выпустил девицу. Корриганам верить нельзя, ни одному слову, если это слово не клятва их любимой богиней. Они верят: богиня слышит всё, что о ней говорят, и за ложь её именем жестоко наказывает.

— А почему не помогла своим волшебством? Видела же, что тварь волшебная!

— Испу… пугалась.

После рыданий на корриганку напала икота, и она долго пила из деревянной кружки ледяную озёрную воду. А Макриний понял: он не только пить из этого озера больше не станет — он теперь туда помочиться побрезгует! Тут где-то должен быть ручей, что-то же стекает в озеро, надо там воды набрать.

Тушу твари он хотел отволочь подальше в лес, но даже не смог сдвинуть с места — очень тяжела оказалась. Пришлось ночевать бок о бок с чудищем: хоть и дохлое, но всё равно мерзко.

А наутро, когда двинулись дальше, лес стал меняться. Не то чтобы вдруг пальмы вместо дубов выросли, нет, но что-то появилось такое… непохожее на обычные галльские леса. Макриний думал об этом теперь постоянно. Смотрел на деревья, на листву, на птичек, шмыгающих в кустарнике, на следы оленей у водопоя. На дневном привале подобрал задумчиво семечко ясеня, залежавшееся на земле с прошлой осени… и увидел. Длиной семечко было почти в его ладонь. Он нашёл опавший лист, измерил — в длину больше локтя! Не поленился отыскать дуб и не съеденные зверями жёлуди под ним: жёлудь был величиной в половину его кулака. Ну а сам дуб не меньше чем в три обхвата, а ведь он ещё не старый… Деревья становились всё больше и больше. Может, и не врали галлы, когда рассказывали, что корриганы живут в краю громадных деревьев?

Лес становился с каждым часом темнее: солнце редко пробивалось через высоченные кроны. Всё гуще воздух, всё больше мха по гигантским корням деревьев… Хорошо хоть, животные не увеличивались! Муравьи оставались муравьями, белки — белками, олени— оленями. Встретить тут в чаще букашку размеров с овцу — это было бы уже слишком! А если ворона ростом с лошадь пролетит и нагадит? Это же беда…

На ночёвку остановились на невысоком взлобке под дубами. Вернее, под одним дубом: в ямке между его корней уместились и кострище, и две лежанки. Макриний простодушно спросил:

— Далеко ещё идти?

— Нет! — Когда корриганка повернулась к нему, глаза её сияли. — День или чуть больше — и будет граница наших владений. Там мы расстанемся — тебе не стоит входить за этот рубеж…

— Да не очень-то и надо, — хмыкнул Макриний. — А кто мне выдаст награду? Ты обещала серебро!

— На границе я подам знак своим, они принесут столько серебра, сколько захочешь.

Очень легко она говорила, будто о неважном. Может, серебро у них не ценится? А может… обещания, данные людям? Макриний не стал пока донимать корриганку вопросами: скоро всё разъяснится. По обыкновению сдобрил пресную кашу гарумом — опять пролил немного. Жаль, как бы на обратном пути не оказаться без приправы… Самое-то главное в ней — соль.

Хотя лес и тревожил его своими странностями, идти по нему, пожалуй, было полегче, чем вначале. Трава не путала ноги, да её вообще почти не было. Куда-то подевались комары. Правда, и птицы исчезли, в лесу было удивительно тихо. Скрипнет ветка, зашумит листва — и всё… как в пустом покинутом городе. Макринию доводилось видеть пустые города: ветер носит мусор по улицам, хлопают там и сям незакрытые ставни, порой завоет где-нибудь за забором забыта на привязи собака — а в остальном тишина. Если где-то здесь живут корриганы, то почему всё выглядит таким пустынным? Вопрос не праздный: охотиться-то не на кого! Придётся поберечь запасы крупы и сухарей, мяса тут не добудешь, да и рыбы в речках не видно.

Воздух в этом новом лесу тоже был не такой, как обычно: не сырой, не пахнущий прелью. И у корриганки будто бы сил прибавилось: скакала на костылях бодро, не ныла, на привалах без напоминаний варила еду. Каша у неё получалась по-прежнему невкусная, но хотя бы проваренная как положено. Макриний понял уже, что корриганка не любит соль. И в кашу не кладёт, и похлёбку не солит. У него-то есть запас и соли, и гарума, он себе в миску добавляет сколько надо, но как можно есть несолёное! Одно слово — нелюдь.

Стемнело, установилась жутковатая ночная тишина. Обычно сразу после заката корриганка засыпала, и первую половину ночи сторожил Макриний. А тут девица вдруг нарушила обыкновение:

— Ты поспи, я не устала. Покараулю до захода луны, а потом ты.

— Ну давай, — Макриний пожал плечами, завернулся в плащ и лёг, упираясь спиной в изогнутый корень великанского дуба. Что опять за новости? Что-то она задумала, не иначе! Может, пока не спать?..

По шороху и скрипу Макриний понял, что корриганка отошла от дуба. Подождал, пока ковыляющие шаги отдалятся, осторожно повернулся на другой бок, посопел для надёжности — пусть думает, что он засыпает. Потом бесшумно поднялся на локте, уцепился за шершавый корень и осторожно выглянул.

Лунного света на пригорке хватало: сквозь громадные ветви далеко в вышине он проливался щедро. Корриганка села на пятки лицом к луне, что-то разложила перед собой, сделала такое узнаваемое движение, как будто вонзила в землю нож.

— Мамм ал Лёнед! Итрон ал Лоар! Дегемер ан денсе эвэль а аберз. Гээтт е о гант ар спан — ха гунезет, гээтт гант ар юл — ха стурмэт. Кемерит анезань, дегемерит анезань эвэль дэаллер хо домани! Грит у э вад аз альвэз, грит у ан дорн ен ду э лазет а шаллуд! Дегемер, дегемер, дегемер!

И снова — нож в землю, вода из чаши, заклинание из уст...

Макриний почувствовала все до одного волоски на шее — они дыбом встали. Как у зверя на загривке. Корриганскую речь, похожую на галльскую, он понимал с пятого на десятое, но тут всё, что нужно, уловил. Мать Зверей — это их богиня, Царица Луны — её титул, это все знают. Что-то про мужчину, испытанного страхом и битвой… или половой любовью… А главное — «прими его кровь»! Его кровь? Его, Макриния?! Других-то мужчин тут поблизости не видно. И ещё что-то про ключ… его кровь — это ключ…

Откуда только взялись силы после целого дня пути! Макриний белкой взлетел на толстый корень, перескочил на другой, оттуда — на траву и ринулся на пригорок, залитый светом луны. Корриганка не ждала его — и Макриний легко сомкнул руки на её шее:

— Этим-то серебром ты думала со мною расплатиться?

— Я не… ты… не понял… — хрипела корриганка.

— Всё я понял. Ты меня скормить хотела своей богине! Нашла дурачка…

Макриний встряхнул свою пленницу, как мешок репы.

— Кровь ей нужна? Будет ей кровь!

— Не надо… Ты не понимаешь…

— Да ладно, понять-то нетрудно. Ты провела обряд, всё честь по чести, осталось только кровушку разлить. Знаю я ваши ритуалы, в Британии нагляделся. Ну а теперь, — одной рукой Макриний по-прежнему сжимал шею своей пленницы, а другой вытянул нож. — Теперь, пожалуй, я закончу то, что ты начала.

Корриганка вытаращила глаза, свет луны отразился в зрачках:

— Давай… ты не знаешь, что… кх… будет…

— Знаю, голубка моя, — Макриний наклонился к её лицу и нежно выдохнул:

— Я, Гай Макриний Галл, бывший центурион второй центурии первой когорты Двадцатого Победоносного легиона, я стану рукой, что держит ключ от вашей тайной защиты. И я открою вашу границу армии, когда она будет здесь.

Корриганка криво усмехнулась:

— Ты не… кх… выберешься от…сюда…

Макриний вернул ухмылку:

— А мне и не надо. Я просто подожду здесь. Они придут сами — найти меня легко.

И прежде чем нож погрузился в белое тонкое горло корриганки, он объяснил — медленно, как дурочке:

— Гарум. Какая вонь, правда? Наши молосские собаки чуют его за три мили.

2024