Идеальный день!

Жара в деревне стояла такая, что время текло густым, тягучим мёдом.

До самого вечера Илья, Макс и Саша наслаждались этим благословенным бездельем на старом бабушкином участке: шашлык, рыбалка на заросшей ряской речушке, разговоры до хрипоты на веранде. Но к сумеркам мед начал застывать, и легкая скука подкралась незаметно.

— Давайте что-нибудь развенчаем! — предложил Саша, болтая ногами с крыльца. — Местные говорят, в лесу есть заброшенная часовня.

Скукотища, — флегматично ответил Макс, не отрываясь от телефона. — Все часовни одинаковые: битые кирпичи, надписи и запах плесени. Нужно что-то с приключением.

Илья молча наблюдал за друзьями. Ему нравилась эта тишина, этот покой, словно вернувшийся кусочек детства. Он боялся, что любое движение его разрушит.

Колодец, — вдруг сказал он, вспомнив. — В дальнем углу сада, у старой яблони. Бабка говорила, он «сглазной», заговорённый ещё её прадедом. С тех пор не пользуются. Любопытно же?

Идея, пахнущая тайной, а не просто заброшенностью, сработала.

Через десять минут они стояли вокруг почерневшего от времени сруба. Крышки не было. Внутри, в десяти метрах под ними, тускло поблескивала вода. Воздух оттуда тянуло сырым холодом и древней земляной сыростью.

— Ничего не видно, — заявил Саша, заглянув внутрь. — Только своё умное лицо в отражении.

— Осветим. — Макс, всегда готовый, достал телефон и включил фонарь. Луч света прорезал темноту, уперся в черную гладь. И вдруг — золотая искра. Маленькая, но отчётливая. Не просто блик. Что-то металлическое, утопленное в илистом дне у самого края.

— Видали? — азартно выдохнул Макс. — Клад! Монетка царских времён, как минимум.

— Или крышка от бутылки. — съязвил Саша, но сам загорелся.

Макс уже осматривал сруб, ища опоры для спуска. Илья почувствовал тревогу.

— Макс, ну его. Глубоко. И гнилое всё.

— Ты же сам предложил, Иль! Не бойся, я как Шварценеггер в своих лучших проявлениях.

Саша притащил из сарая старую, но крепкую верёвку и ржавый крюк.

Через пятнадцать минут импровизированный страховочный трос был готов. Макс, скинув майку и привязав веревку под мышки, ловко, как альпинист, начал спускаться по скользким бревнам сруба. Илья и Саша, тяжело дыша, подстраховывали его сверху.

На дне Макс скрылся из виду. Слышно было только его сдавленное эхо и плеск воды.

— Нашёл! — наконец донеслось снизу. — Не монета... Кольцо! Тяжёлое!

Когда они вытащили его наверх, Макс был грязный, мокрый, но сияющий.

В его ладони лежал массивный перстень. Он был из темного, почти черного металла, но не железный. Верх украшала крупная гравировка из какого-то мутного, молочного камня, на котором был вырезан странный символ — не то ладонь, не то закрытый глаз.

Внутри ободка просматривалась стёршаяся вязь букв, не похожих ни на кириллицу, ни на латиницу.

— Вот это вещь, — с уважением сказал Саша, рассматривая находку. — Похоже на старинную печатку. Мужская. Чувствуется вес истории.

— И в граммах, — добавил Макс, примеряя перстень на разные пальцы. Он пришелся как раз на мизинец правой руки. — Моё! Нашёл — плачу, как говорится.

Илья молча взял перстень из его рук.

Холодный металл будто прилип к коже. От него веяло не просто стариной, а чем-то острым, напряжённым.

— Выбрасывай его, Макс. — тихо, но очень чётко сказал Илья.

— Что? Ты с ума сошёл? Мы же только что его достали!

— Он не просто там лежал. Его туда бросили. Нарочно. Чувствуешь? Он... нехороший.

— Ой, Илья, ну ты и мистик разыгрался, — засмеялся Саша, хлопая его по плечу. — Бабушкины сказки в голове засели.

Макс, решив разрядить обстановку и подразнить Илью, вернул перстень на палец и, будто цирковой акробат, вскарабкался на край сруба.

— Ох, голова кружится от такой ценности! — крикнул он, покачиваясь на скользком бревне. — Щас грохнусь обратно, вместе с вашим «сглазным» сокровищем!

— Макс, слезь, дурак! — почти в один голос закричали Илья и Саша.

Но было поздно.

Макс, пытаясь спрыгнуть назад, на безопасное место, поскользнулся на мхе. Его нога бешено заскользила, руки взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие. На лице на мгновение отразился не театральный, а самый настоящий, животный ужас.

И он рухнул в чёрный провал колодца.

Глухой, страшный удар о воду внизу.

И тишина.

Илья застыл, оглушённый. Саша вскрикнул и рванулся к краю.

...Илья резко дёрнулся, словно от толчка в спину. Он сидел на пассажирском сиденье машины. За рулём был Саша, напевая что-то под играющее по радио. В салоне пахло кофе и чистыми ковриками.

...и я говорю, мол, ребята, это ваше воображение! — доносилось с водительского сиденья. — Эй, Иль, ты уснул?

Илья повернулся. Рядом сидел Саша.

На заднем сиденье, развалившись, полулежал Макс. Но что-то было не так. Его обычная, чуть наглая ухмылка была напряжённой, а глаза, прищуренные от солнца, смотрели куда-то внутрь себя, невидяще. Он был бледен.

— Макс? Заболел? — выдавил из себя Илья.

— Да нормально я, — отмахнулся тот, но голос звучал сипло. — Просто... не выспавшийся. Приснилась хрень. Сегодня рулите вы, я в заднице посплю.

Это было странно. Макс всегда рвался рулить, особенно на деревенских дорогах. А сейчас он смотрел в окно, и пальцы его правой руки нервно теребили что-то на мизинце левой. Но мизинец был пуст.

Остаток пути прошёл в неестественном для компании полу-молчании. Саша пытался шутить, но шутки повисали в воздухе. Макс не поддерживал. Илья чувствовал ледяной ком в желудке.

Заселение, шашлык, вечерние разговоры. Макс был другим. Он не рвался на авантюры, отмалчивался. Уже в сумерках сам, без всяких подсказок, повёл к старому колодцу.

— Слышал тут от местных — интересное место. — буркнул он, избегая глаз друзей.

Когда они подошли к срубу, Макс первым заглянул в чёрную прорубь. Потом обернулся. Лицо его было серьёзным, почти пепельным.

— Саша, свети.

Луч фонаря. Яркая искра на дне.

— Я полезу. — бросил Макс с какой-то мрачной решимостью.

Спуск, возня внизу. И вот он снова наверху, разжав потёртую ладонь.

На ней лежал крупный мужской перстень с молочной гравировкой.

— Так, пацаны, — голос Макса дрогнул. — Сейчас я скажу вам дичь. Вы не поверите. Я сам не верю. Но это правда.

И он рассказал. Про шутку. Про падение. Про страшный удар, хруст, черноту. И про то, как открыл глаза на заднем сиденье машины, за день до того, как они впервые нашли это кольцо.

Илья слушал, и мир вокруг медленно менялся, становясь хрупким и ненастоящим. Его тревога материализовалась в этот холодный кусок металла.

Саша первым нарушил тягостное молчание после рассказа.

— Максик, — осторожно начал он. — Ты ударился, когда лез? Может, стукнулся головой в колодце? Сотрясение, галлюцинации...

— Я не ударялся! — резко парировал Макс. — Я помню. Помню вкус той гнилой воды. Помню, как вы оба орали. Помню, что я... умер. А потом — откат. Как в игре. Это оно, — он ткнул пальцем в перстень. — Я надел его, когда полез. И когда упал... оно сработало.

— Невозможно, — прошептал Саша, но в его глазах уже не было насмешки, а лишь нарастающая паника перед необъяснимым. — Этого не бывает.

А Илья не сказал ни слова. Он смотрел на перстень, и в нём боролись ужас и... странное, запретное понимание. Если это правда... то это означало конец всем несчастным случаям. Конец всем неправильным поворотам. Конец боли, которую он так боялся.

Он протянул руку.

— Дай сюда.

Макс, встретившись с его взглядом, увидел там что-то, что заставило его на мгновение замереть. Потом, медленно, он снял перстень с пальца и положил его на ладонь Илье.

Металл холодил кожу. Но в этом холоде была не просто тревога. Было обещание.

Перстень после находки лежал не в шкатулке, а в консервной банке из-под тушёнки, которую Саша, маясь от нервного напряжения, закопал под крыльцом. Нельзя было, чтобы такая штука просто валялась на полке.

Она требовала ритуала, тайны. Три дня они молча ходили вокруг да около, переваривая необъяснимое. Теории строили и рушили, пока Макс не выпалил, рыча от злости на собственный страх:

— Хватит мозги пудрить! Проверим на кошках, то есть на себе. Кто доброволец?

Добровольцем стал Саша — легонько ткнул себя в палец раскалённой канцелярской скрепкой. Вскрикнул, отпрыгнул, и тут же осел на пол, бледный, с глазами, полными непонимания. Он смотрел на свои целые, нетронутые пальцы, потом на часы, которые показывали время на час назад.

— Огонь… — прошептал он. — Огонь был. Я его помню. А пальца… нет.

Илья провёл эксперимент тихо и методично, как хирург.

Разрезал себе ладонь перочинным ножом — ровно, глубоко. Успел увидеть алую черту, прежде чем мир сжался в точку и отпружинил. Он очнулся за письменным столом, с неповреждённой рукой, сжимающей тот же нож.

От ужаса его не вырвало. Его пронзила ледяная, кристальная ясность. Механизм работает. Срабатывает на пороге. На краю. Он — пограничник между «было» и «не было».

Правила установили в ту же ночь, при свете керосиновой лампы, отбрасывающей гигантские, пляшущие тени.

— По очереди, — сказал Макс, его лицо, грубое и решительное, было похоже на вырубленный топором деревянный брусок. — День — твой. Потом дышим, думаем. Никаких фокусов без совета.

Они кивнули. Но уже тогда, в пульсирующем свете, было ясно: каждый понимал слово «фокус» по-своему.