Идеальный ремонт

Когда мне сказали, что Сенька «шаманит с жильём», я почему-то представил человека с отвесом и пузырьковым уровнем.

Ну, знаете. Такой дядечка в спецовке, с усами, матерится профессионально, стены штробит — красота.

Сенька пришёл без всего.

Вообще без всего. Даже без сигареты. В руках только пакет с бубликами. И сам типичный студент, не строитель.

— А где… ну… — я выразительно посмотрел на его пустые руки.

Сенька посмотрел на них тоже. Потом на меня.

— Я и есть инструмент, — сказал он, догадавшись.

И разулся.

Дом у меня старый. Достался от деда, деду — от его деда, и все они, судя по состоянию фундамента, в строительстве понимали примерно как я в квантовой физике.

То есть: знали, что это существует, но предпочитали не трогать.

Зимой в доме дуло изо всех щелей одновременно, летом в подвале что-то капало с философским унынием и заходили зимовать мыши, а на чердаке поселились воробьи. Я пробовал их выгонять — они обижались и гадили на чердачную лестницу.

В общем, когда Сенька сказал: «Я сейчас с домом договорюсь», — я решил, что это такая метафора.

— С кем договоришься?

— С ним. Не мешай. Он стесняется.

И сел в кресло.

Моё кресло.

Положил ладони на подлокотники, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Прямо как в фильмах про экстрасенсов.

Я замер. Жду.

Тишина.

Слышно только, сосед пилит дрова. Он пилит бензопилой, его на весь район слышно.

И вдруг…

— ЧИРИК?! ЧИРИК-ЧИРИК-ЧИРИК-ЧИРИК-ЧИРИК!!! ЧИК-БЛИН-ЧИРИК!!!!

Я чуть не подпрыгнул.

Из-под крыши вылетела стая воробьёв. Не вылетела — выбросилась, с таким воплем, будто там начался конец света.

Они кружили над домом, орали, ругались, а один, самый старый, в отчаянии долбил клювом по водосточной трубе.

— Выселение незаконных жильцов, — не открывая глаз, сказал Сенька. — Первая фаза.

Я хотел спросить, какая будет вторая, но тут пол под ногами мягко скрипнул.

Потом ещё раз.

Потом заскрипел потолок.

А потом зашуршало внутри стен.

Я когда-то смотрел передачу про размножение термитов. Вот примерно так они и звучали.

— Сень…

— Тсс. Структура выравнивается.

Из подвала через люк вдруг строем двинулись мокрицы.

Я не шучу. Именно строем. Не врассыпную, не в панике — организованно, парами, как будто у них профсоюз и они согласовали маршрут заранее.

— Я предложил им альтернативное жильё, — пояснил Сенька. — У забора бревно лежит. Сырое. Трухлявое. Для мокриц — пентхаус.

Мокрицы послушно топали к выходу. Изредка вдоль их строя кавалерийской размашистой рысью пробегали сороконожки.

Я попятился, уступая дорогу.

Стены зашуршали громче. Я приложил ухо — внутри что-то двигалось. Перемещалось. Старая глина, которой дед конопатил щели ещё при Хрущёве, мягко чавкала и перераспределялась.

— Ты что там делаешь?..

— Утепляю. У тебя саман с пенопластом не дружил. Я их познакомил.

— Как?!!

— На уровне молекулярного доверия.

Я решил больше не спрашивать.

В окне что-то щёлкнуло. Я обернулся и увидел, как старая замазка, которая держалась на честном слове и плесени, вдруг… втянулась. Расплавилась. И аккуратно, с какой-то даже нежностью, срослась со стеклом и рамой в единую гладкую линию.

— Герметизация, — довольно сказал Сенька. — Теперь ни один комар не пролетит.

— А форточка?

— Зачем?

— ЧТО ЗНАЧИТ — ЗАЧЕМ?!

Бензопилу соседа теперь было не слышно.

Сенька переключился на пыль.

Пыль на подоконнике начала… исчезать. Нет, не исчезать — впитываться. Она просто вплавлялась в дерево, становясь частью поверхности, превращаясь в подобие лака.

— СЕНЯ, ТЫ ЧЕГО ДЕЛАЕШЬ?!

— Это не пыль. Это будущее декоративное покрытие.

— МНЕ НУЖНА БЫЛА ПРОСТО ВЛАЖНАЯ ТРЯПКА!!!

— Тряпка — прошлый век.

Я глубоко вздохнул.

Пол под ногами перестал скрипеть. Он вообще перестал издавать любые звуки. Он стал… уверенным. Тёплым. Монолитным.

Я постучал носком тапка.

Звук был такой, будто я стучу по скале.

— Сень…

— Фундамент я подправил. Там трещина была. Критическая.

— Критическая?!

— Ну. Квадратичная. В общем, теперь её нет.

Я оглядел комнату.

Она выглядела… идеально. Идеально ровно. Идеально гладко. Идеально герметично.

— А дышать тут чем? — спросил я.

— Воздухом, — удивился Сенька. — Дом же дышит. Вентиляция осталась. Я не монстр.

— У тебя окна с рамами срослись!

— Зато не дует!

Я открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возразить нечего.

Действительно, не дуло.

Совсем. Да, именно от этого слова.

— Ладно, — сказал Сенька, довольно крякнув и вставая с кресла. — Работа принята?

— Я ещё не решил.

— Пойду руки помою.

И он бодро потопал в ванную.

Я остался стоять посреди комнаты, прислушиваясь к ощущениям. Дом молчал. Не скрипел, не вздыхал, не жаловался на погоду. Простоял три поколения, кряхтел, охал — и вдруг выздоровел.

Мне даже немного жаль стало.

— Э-э-э…

Я вздрогнул. Голос Сеньки доносился из коридора и звучал как-то… растерянно.

— Что там?

— А дверь… ну…

Я вышел в коридор.

Сенька стоял перед дверью в ванную и дёргал ручку.

Ручка двигалась. Дверь — нет.

— Заело? — спросил я с надеждой.

Сенька потрогал косяк. Постучал. Приложил ухо.

— Понимаешь… — сказал он медленно. — Тут нет зазора.

— В смысле?

— В прямом. Дверь теперь — часть стены.

Я моргнул.

— Сделай обратно.

— Я пытаюсь.

— И?

— Дом не хочет. Ему так нравится.

— ЕМУ НРАВИТСЯ?!

Мы побежали к входной двери.

Та же история. Дверное полотно плавно переходило в косяк, косяк — в стену. Единый организм. Монолит.

— Окна! — крикнул я.

Окна...

Я схватил табурет и с размаху врезал по стеклу.

ТЫНЬ.

Звук был такой, будто я стучу по танку. По очень довольному танку.

— Ты что с ними сделал?!

— Упрочнил структуру, — виновато сказал Сенька. — До состояния…

— До состояния ЧЕГО?!

— …бронестекла.

Я медленно опустил табурет.

— Сеня. Мы заперты.

— В доме, — кивнул он.

— В доме, который ты превратил в несокрушимый бункер!

— Зато тепло, — попытался он.

— НАМ НЕ ВЫЙТИ!

— Ну… есть же окна.

— ОНИ НЕ БЬЮТСЯ!

— Да, — согласился он. — Качество.

Мы сидели в прихожей на корточках и смотрели друг на друга.

— Может, позвонить кому? — предложил Сенька.

— У меня телефон в куртке. А куртка в шкафу. А шкаф — это вот эта стена, которая раньше была дверью. Купе замуровалось.

— А у меня телефон дома остался.

— Гениально.

Я обхватил голову руками.

— Слушай, — вдруг сказал Сенька. — А что это за дверь?

Я поднял голову.

Он смотрел на кладовку.

— Кладовка, — сказал я. — Там всякий хлам.

— А окно там есть?

— Есть. Но оно завалено коробками. И я туда уже лет сто не лазил.

— И главное, — Сенька встал. — Я его не обрабатывал.

Мы переглянулись.

Окно в кладовке было старое, щелястое, с рассохшейся рамой и стёклами, которые держались исключительно на наглости.

Сквозняк из него был такой силы, что зимой коробки на подоконнике покрывались инеем.

Я никогда не думал, что буду так рад видеть этот сквозняк.

— Ломай! — скомандовал я.

Мы били по раме коробками. Мы пинали её ногами. Мы орали на неё матом. Благим матом.

Старая рама крякнула, вздохнула и подалась.

Стекло жалобно звякнуло и вылетело на траву.

— ЖИВЁМ! — заорал я и полез первым.

Мы сидели на лавочке у крыльца.

Дом стоял перед нами, красивый, подтянутый, без единой щёлочки.

Идеальный.

— Красивый, — вздохнул Сенька.

— Ага, — кивнул я. — Крепость.

— Простоит лет триста.

— А я тут при чём? Я через триста лет буду в другом месте, надеюсь тёплом, но не слишком.

— Ну, зато коммуналка меньше.

— Я СЕЙЧАС КОММУНАЛКУ ПЛАЧУ! И хочу войти в дом и жить. СЕЙЧАС, А НЕ ЧЕРЕЗ ТРИСТА ЛЕТ.

Сенька вздохнул.

— Денег за работу не дам, — сказал я.

— Я понял.

— Но ножовку дам.

Я сходил в сарай, вернулся с ножовкой и дрелью.

— Это тебе.

— А это зачем?

— Затем, что вход в дом теперь только через кладовку. Значит, кладовка станет прихожей. А новую дверь мы будем делать сами. Вручную. И ты будешь пилить.

— Справедливо, — кивнул Сенька.

Помолчали.

— Я могу просто попросить дом сделать дверь, — осторожно сказал он.

— НЕТ.

— Но это же проще…

— СЕНЯ.

— Ладно-ладно. Пилить так пилить.

Он взял ножовку, повертел в руках.

— А это чем смазывать?

— Понятия не имею. У деда солидол был, но он, наверное, уже структурировался в монолит.

— Я могу его дематериализовать…

— НЕ НАДО.

К вечеру мы выпилили дыру в стене кладовки.

Дверь купили самую дешёвую, фанерную. Никакой тебе дубовой монолитности.

— Эту дверь не трогать, — сказал я, вешая её на петли. — Это памятник моей доверчивости.

Сенька кивнул.

Он сидел на табуретке и смотрел, как я закручиваю шурупы.

— А вообще, — сказал он. — Хороший дом.

Я оглянулся.

Дом стоял тёплый, ровный, без сквозняков. Воробьи не вернулись, а мокрицы уже обживали трухлявое бревно. Мыши осенью очень удивятся.

Пыль больше не летала по комнатам.

— Хороший, — согласился я. — Но в следующий раз будешь чинить табуретку.

— Табуретку? — оживился Сенька.

— Да. Самую простую. И чтобы не срослась с полом. И В САРАЕ!

— А если срастётся?

— Значит, будешь пилить табуретку. Тоже полезный навык.

Он улыбнулся.

Я вздохнул.

Дом за спиной довольно молчал.

Кажется, ему всё-таки удалось нас приручить.

До завтра.

Завтра возьму у соседа бензопилу, и будет перепланировка.