Идеальный свидетель

ЧАСТЬ I. ПАМЯТЬ

Он проснулся с мыслью, что всё уже произошло.

Не с вопросом — с утверждением.
Как будто внутри него стояла точка, поставленная чьей-то рукой, и теперь от неё нельзя было отступить.

Потолок был серым, с тонкой трещиной, тянущейся от угла к центру. Он следил за ней взглядом, как за маршрутом. Трещина казалась знакомой. Всё в этой комнате казалось знакомым, но не уютным — скорее привычным, как давно не задаваемый вопрос.

Он лежал, не двигаясь, и ждал, что к нему вернётся контекст.
Не воспоминание — разрешение.

Но вместо этого пришли детали.

Запах.
Сырой, тяжёлый, с металлической нотой, от которой сводило челюсть.
Холод в пальцах.
И вес — не тела целиком, а именно веса в руках, когда делаешь что-то точное, требующее контроля.

Он резко сел.

Сердце билось ровно, слишком ровно. Не так, как бьётся от кошмара. Так бьётся сердце, когда ты закончил работу и смотришь на результат.

— Нет, — сказал он вслух.

Голос был хриплым, будто им давно не пользовались. Слово повисло в воздухе и не изменило ничего.

Он осмотрелся. Квартира была обычной. Слишком обычной, чтобы что-то объяснять. Ничего лишнего: стол, стул, шкаф, окно с грязным стеклом. На подоконнике — следы дождя, будто кто-то проводил по нему пальцами.

Он встал и посмотрел на руки.

Чистые.
Ни порезов. Ни пятен.
Но ощущение оставалось — словно кожа помнила больше, чем глаза.

В ванной зеркало вернуло ему лицо, которое легко было бы забыть. Возраст — неопределённый. Взгляд — усталый, но не растерянный. Такой смотрят люди, которые слишком много думают и слишком редко сомневаются в своих выводах.

Он наклонился к раковине, включил воду. Струя ударила о фарфор, и на секунду ему показалось, что цвет меняется — будто вода что-то уносит с собой. Он моргнул. Всё было нормально.

— Это просто сон, — повторил он, но теперь уже без уверенности.

Проблема была в том, что он не помнил сна.
Он помнил только то, что было после.

Он знал маршрут.

Эта мысль возникла внезапно, без подготовки.
Не «я думаю, что знаю», а «я знаю».

Аптека с зелёным крестом, который мигает через раз.
Арка, где всегда пахнет мочой и холодом.
Фонарь, не работающий уже несколько лет.
Переулок, узкий настолько, что в нём невозможно разойтись, не коснувшись плечами.

Он не помнил, когда там был.
Но знал, как там идти.

Телефон лежал на столе. Ни пропущенных. Ни сообщений. Часы показывали 05:47. Это время зацепилось за него, как заноза.

Он знал, что именно в этот момент что-то закончилось.

Одеваясь, он ловил себя на странной аккуратности. Движения были выверенными, спокойными. Он завязывал шнурки медленно, будто торопиться уже некуда.

На улице было сыро. Город ещё не проснулся, но и не спал. Асфальт блестел, отражая редкие фонари. Машин почти не было. Люди — редкие, с опущенными головами, словно они не хотели, чтобы их запомнили.

Он шёл и не выбирал путь.

Ноги сами вели его туда, где нужно было повернуть. Он не оглядывался по сторонам — не потому что боялся, а потому что не было смысла. Всё важное находилось впереди.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились детали в голове. Не образы — ощущения. Напряжение в запястье. Секунда колебания. Мысль, которая мелькнула и исчезла, потому что была неуместной.

Он знал, что там была девушка.

Он не видел её лица.
Но знал голос.
И то, как он изменился.

Переулок встретил его тишиной.

И лентой.

Жёлтой. Натянутой между стенами, как граница, которую нельзя было пересекать. За ней — люди в форме, вспышки камер, перчатки. Всё выглядело слишком организованным, слишком правильным.

Он остановился.

— Проходите, — сказал кто-то другому. — Нашли минут десять назад.

Десять минут.
Он опоздал ровно на столько, сколько нужно.

Он не видел тела.
Но знал, где оно лежит.
Знал, как именно.

— Свидетелей нет, — сказал полицейский кому-то рядом. — Камер тоже.

Он сжал пальцы в карманах. Сердце билось всё так же спокойно. Это пугало больше всего.

Если бы его сейчас спросили —
он смог бы рассказать всё.

До мелочей.
До секунд.

Проблема была только в одном.

Он не знал —
было ли это на самом деле.

И если нет —
откуда тогда эта память?

ЧАСТЬ II. ГОРОД

Он ушёл раньше, чем кто-то успел к нему обратиться.

Не потому что испугался — наоборот, потому что понял: если задержится ещё на минуту, его попросят остаться. А он не знал, что именно тогда скажет. Он был уверен лишь в одном — говорить сейчас нельзя.

Город принял его безразлично.
Лента осталась за спиной, но ощущение её натяжения — будто она тянулась вместе с ним, тонкой полосой через грудную клетку.

Он шёл медленно. Уже не автоматически — осознанно. Словно проверял город на соответствие памяти.

Асфальт был мокрым. Не от дождя — от времени. В таких местах он всегда мокрый, даже в жару. Стены домов тянулись близко, давили. Окна на первых этажах были либо заколочены, либо закрыты решётками — как будто жильцы заранее отказались от попытки что-то увидеть.

Он знал этот район.
Не по названию.
По ощущениям.

Здесь всегда было чуть холоднее.
Здесь шаги звучали громче.
Здесь люди ускорялись без причины.

Он остановился у витрины закрытого магазина. В стекле отразился он сам — вытянутый, немного искривлённый, словно отражение не до конца совпадало с оригиналом. На секунду ему показалось, что отражение задержалось, когда он сделал шаг.

Он моргнул. Всё стало обычным.

— Возьми себя в руки, — тихо сказал он.

Голос снова прозвучал так, будто был не первым.

Он вспомнил, как следователь говорил о времени обнаружения. Около пяти утра.
Он посмотрел на часы. Почти семь.

Полтора часа.
Полтора часа, о которых он ничего не помнил.

Эта мысль была липкой. Она не пугала — она раздражала. Как недостающий фрагмент, который должен быть простым, но упрямо не находится.

Он пошёл дальше.

Город начинал оживать. Машины. Люди. Звуки. Но всё это казалось поверхностным, как слой шума, наложенный на настоящую картину. Его внимание цеплялось за другое: за тёмные проёмы между домами, за арки, за узкие проходы, куда свет почти не попадал.

Он ловил себя на том, что оценивает их.

Не «красиво» или «страшно».
А — подходит или не подходит.

— Чёрт… — пробормотал он и остановился.

Он понял, что идёт по второму маршруту.
Не тому, где уже была лента.
Другому — параллельному.

Он не помнил, чтобы думал об этом маршруте.
Но знал, куда он выведет.

Когда впереди снова появилась жёлтая полоса, он даже не удивился.

Теперь полиция работала активнее. Машин было больше. Людей — тоже. Он увидел знакомые движения: кто-то фотографирует асфальт, кто-то записывает, кто-то просто стоит и смотрит в одну точку слишком долго.

— Сегодня прям утро, — сказал кто-то рядом. — Второй за день.

Он повернул голову. Мужчина лет сорока, в куртке, с кофе в бумажном стакане. Говорил спокойно, почти буднично.

— Второй? — переспросил он.

Мужчина кивнул.
— Да. Девушка. Там, — он махнул рукой куда-то за ленту. — Говорят, похоже.

Слово «похоже» прозвучало неправильно.

— На что? — спросил он, прежде чем успел себя остановить.

Мужчина пожал плечами.
— Не знаю. Я не смотрел. Но полицейские суетятся одинаково.

Он замолчал.
Он знал, на что похоже.

Его снова заметили. Другой полицейский, не тот, что в прошлый раз. Взгляд внимательный, оценивающий.

— Вы здесь уже были, — сказал он не вопросом.

Он кивнул.
— Я живу неподалёку.

— И часто так… гуляете?

Он задумался.
— Иногда.

Полицейский смотрел на него ещё секунду, потом кивнул.
— Если что вспомните — подойдите. Мы тут надолго.

Эта фраза задела сильнее, чем должна была.

Если что вспомните.

Он отвернулся и пошёл дальше. Уже быстрее. Город будто сужался, подталкивал. Он чувствовал, как внутри растёт странная уверенность — не в себе, а в том, что это только начало.

Он знал, что его позовут.

Не сегодня — так завтра.
Не сюда — так в другое место.

Он был слишком полезен, чтобы его игнорировать.

И пока он шёл, среди обычных утренних звуков, у него во рту снова появился слабый, знакомый привкус.

Металлический.

Он не придал этому значения.
Пока.

ЧАСТЬ III. ЛЕНТА

Он понял, куда идёт, за квартал до поворота.

Не по вывескам.
Не по домам.
По тому, как воздух становился плотнее, как звук шагов менялся — будто асфальт здесь был другим, более глухим. В таких местах даже собственное дыхание звучит неуместно.

Он замедлил шаг. Не специально — тело сделало это само.
Поворот был резким. Слишком резким для такого узкого прохода. Стены сходились почти вплотную, и если вытянуть руки, можно было коснуться обеих сразу. Он знал это. Знал, что здесь всегда пахнет старой влагой и мусором, даже зимой. Знал, что фонарь над входом в переулок не работает уже давно, но его всё равно не меняют.

Он помнил это место не как точку на карте, а как состояние.

И когда он увидел жёлтую ленту, внутри ничего не оборвалось.

Она была натянута чуть криво, закреплена на ржавом крюке с одной стороны и на временном металлическом ограждении — с другой. Лента слегка дрожала от ветра, издавая едва слышный, раздражающий звук, будто что-то пыталось привлечь внимание.

За ней стояли люди.

Полиция.
Кто-то в перчатках.
Кто-то с блокнотом.
Кто-то просто смотрел в одну точку слишком долго.

Он остановился, не подходя близко. Он знал, на каком расстоянии лучше встать, чтобы не вызвать вопросов, но при этом видеть всё. Это знание пришло сразу, без размышлений.

— Нашли около пяти, — сказал чей-то голос. — Прохожий наткнулся.

Он нахмурился.

Наткнулся — неправильное слово.
Здесь нельзя было «наткнуться» случайно.

Он сделал шаг в сторону, чтобы лучше видеть. Полицейский тут же заметил движение и повернул голову.

— Дальше нельзя, — сказал он ровно, без раздражения.

— Я понимаю, — ответил герой.

Слишком спокойно. Он понял это уже после того, как сказал.

Полицейский посмотрел на него внимательнее.
— Вы здесь живёте?

— Недалеко.

— Часто ходите через этот переулок?

Вопрос был обычным. Ответ — тоже.
— Иногда.

Он сказал это и сразу понял: это правда, но не та, которую можно объяснить.

Он смотрел, как люди за лентой двигаются по заранее понятной логике. Кто куда идёт. Кто что делает. Кто старается не смотреть вниз. Он знал, где сейчас находится центр внимания, хотя ничего не видел.

Он знал, где именно остановится следователь.
Знал, где будут стоять фельдшеры.
Знал, с какой стороны подойдут фотографы.

Он не видел — он узнавал.

— Свидетелей нет, — сказал кто-то. — Камер тоже.

Эта фраза ударила неожиданно сильно.

Нет свидетелей.

Он сжал пальцы в карманах. Сердце билось спокойно, ровно. Это было неправильно. В таких ситуациях люди волнуются. Или пугаются. Или испытывают любопытство.

Он же испытывал только одно — подтверждение.

Полицейский снова посмотрел на него.
— Вы что-то вспомнили?

Вопрос прозвучал буднично, но в нём было что-то опасное.

— Нет, — ответил он слишком быстро. — Просто… странно видеть это здесь.

Полицейский кивнул, но взгляд не стал мягче.
— Если вдруг вспомните что-то важное — подойдите. Мы тут ещё будем.

Мы тут ещё будем.

Эта фраза осталась с ним, даже когда он отошёл.

Он сделал несколько шагов назад, не отрывая взгляда от ленты. Жёлтый цвет резал глаз. Он был слишком ярким для этого места. Слишком живым.

Он знал, что за лентой — она.
Не лицо.
Не имя.
Не тело целиком.

Он знал расположение.

И это знание было точным до пугающей ясности.

Он отвернулся и пошёл прочь. Только когда переулок остался за спиной, он заметил, что во рту появился слабый, почти незаметный привкус.

Металлический.

Он не стал об этом думать.

Пока.

ЧАСТЬ IV. ТРУП

Он вошёл в переулок раньше, чем большинство.

Лента уже натянута. Полиция двигалась по заранее понятной схеме. Герой отошёл в тень, словно проверял, как место реагирует на его присутствие.

Тело.

Он не видел лица. Но ощущал порядок. Всё было на своих местах. Не хаос, не паника. Каждая деталь — будто выстроена в чертёж, который он видел в памяти.

Запах: смесь крови и металла, но не резкий, а… фиксирующий. Как будто воздух сам пытался удержать момент.

Он обошёл по периметру, не отрывая глаз от точек интереса. Он видел:

Он знал: здесь был кто-то ещё, кроме полиции. Кто-то, кто делал то, что нельзя было оставить незамеченным.

— Похоже, — сказал полицейский рядом, и герою стало противно от этого слова.
— На что? — спросил он, но сам знал ответ.
— То же, что и раньше. Метод. Почерк.

Он почувствовал, как пальцы сами сжались. Не от страха. От понимания.

Он подошёл ближе, но не слишком. Его внимание цеплялось за детали:

Он знал: каждая часть тела была размещена не случайно. Каждая деталь — часть ритуала фиксации момента.

И именно это знание давило на него сильнее всего.

Он вспомнил запах из квартиры — металлический, тяжёлый. Тот же, что теперь висел здесь. Он понял: это не просто чувство памяти. Это — мост. Между ним и тем, что произошло.

— Свидетелей нет, — услышал он снова.
— Камер тоже.

Сердце билось спокойно. Ненормально спокойно. Он понял: это не страх. Это подтверждение.

Он обошёл ещё раз, оценивая линии, следы, порядок. И вдруг заметил то, чего раньше не видел: маленькая деталь, которую пропустили все. Маленький знак, который подтверждал почерк убийцы.

Он сжал пальцы в карманах. Всё сходилось. Всё подтверждало то, что он уже знал.

Но вопрос оставался:

— Было ли это на самом деле, или только в моей памяти?

И когда он ушёл, этот вопрос продолжал преследовать его, растворяясь в сыром воздухе переулка.

ЧАСТЬ V. ПЕРВЫЙ ДОПРОС

Комната допроса была холодной. Свет лампы падал с кронштейна прямо на стол. Герой сел на стул, проверяя его устойчивость.

Следователь вошёл без спешки, с блокнотом.

— Вы что-то видели? — спросил он спокойно.

Герой кивнул, но не сказал ничего. Он знал: если начнёт говорить, нужно будет объяснять слишком много.

— Вы идеальный свидетель, — продолжил следователь, почти шёпотом, словно боясь, что слова разобьются о стену.

Герой слегка улыбнулся. Он понимал это по-другому. Не как похвалу. А как предупреждение: знать слишком много — тоже опасно.

Вопросы следователя были точными. Он отвечал точнее. Каждый ответ был аккуратным, но вместе с тем — вызывал тревогу.

— Вы можете описать всё, что видели? — спросил следователь.

Он кивнул. Не словами. Мыслью. Всё, что он знал, было уже в голове. И это знание тяжело ложилось на грудь.

— Расскажите, — сказал следователь.

Герой сказал ровно то, что видел. И то, чего не видел.

— Вы идеальный свидетель, — повторил следователь. И на этот раз его взгляд не скрывал интереса.

Герой молчал, слушая, как сердце бьётся равномерно. В этом молчании было больше, чем слова: подтверждение, страх, загадка — всё одновременно.

ЧАСТЬ VI. ФОТО

Он сидел в комнате, освещённой лишь тусклым светом настольной лампы. На столе перед ним лежала стопка фотографий — кадры с места преступления. Каждый снимок был аккуратно пронумерован и разложен в порядке обнаружения.

Он взял первую фотографию. Снимок был чёрно-белым, но это мало меняло ощущение: линии тела, расположение объектов, мелкие детали на земле — всё казалось знакомым, почти родным. Он узнал каждый изгиб, каждую тень.

— Так, — сказал он тихо, почти себе. — Здесь.

Никто не слышал. Он указывал на точку на снимке пальцем, будто показывал её невидимому собеседнику.

Металл. Тот самый запах снова появился во рту. Он вспомнил лёгкую тяжесть в пальцах, когда делал точное движение. Руки сами воспроизвели последовательность действий, хотя глаза видели только статичное изображение.

Он перелистнул фото. Каждое последующее — как повторение уже известного маршрута. Расчленение тела — аккуратное, почти учебное, линии на земле — точные, почти математические. Но не было страха. Не было ужаса. Только понимание.

— Я знаю это место, — прошептал он. — И знаю, что здесь никто не будет случайно.

Он проводил пальцем по фотографии, ощущая текстуру бумаги, холод лампы, лёгкую вибрацию от вентиляции. Всё это усиливало эффект присутствия. Он вспомнил мельчайшие детали, которых не было на снимке:

Он снова взглянул на стопку фото. И вдруг остановился.

Там было что-то, чего не мог объяснить. Маленькая деталь, едва различимая: угол одежды, смятие бумаги, след пальца на мокром асфальте. Она не была в его воспоминаниях. Или была?

Он ощутил странную смесь раздражения и возбуждения. Раздражение — что кто-то сделал что-то не идеально. Возбуждение — что он может это увидеть, исправить в памяти.

— Это почти как… фрагменты реальности, — прошептал он. — Только я знаю, как должно быть.

Он взял следующую фотографию. Та же улица, тот же переулок, но другой угол. Всё совпадало. Он видел там движения, которых камера не зафиксировала: как кто-то встал, как кто-то опустил блокнот, как лёгкая дрожь передала точку равновесия.

И снова привкус металла. Снова ощущение тяжести. Снова понимание: здесь не просто снимки. Здесь — память, зафиксированная другим способом.

Он почувствовал тревогу, которую трудно было назвать страхом. Это была тревога контроля. Контроля над временем, над тем, что уже произошло, над порядком вещей. Он понимал: эти фотографии не нужны полиции. Они нужны ему.

— Я вижу то, чего нет на снимках, — сказал он тихо. — Но это я должен видеть.

Он закрыл глаза. Представил себе переулок, свет фонарей, звук шагов, ветер, жёлтую ленту. Каждое движение тела, каждое падение тени — всё совпадало с памятью. Он видел больше, чем кто-либо.

И тут осознал: фотография — это не просто изображение. Это инструмент. Инструмент фиксации момента. Так же, как убийца делит тело на фрагменты, он фиксирует память.

Металлический привкус снова появился во рту. Он не думал об этом. Он позволял себе просто быть свидетелем.

И чем дольше он смотрел на фото, тем яснее понимал: он не просто наблюдает. Он живёт этими моментами.

Он провёл рукой по столу, собрал фотографии в стопку. Каждая картинка словно дышала, как живой объект. И чем больше он видел, тем больше понимал, что знает слишком много.

Слишком много, чтобы быть просто свидетелем.

Он посмотрел на дверь. За ней тишина. Он был один. И одновременно — будто рядом кто-то присутствовал.

— Я понимаю, — сказал он себе. — Я понимаю лучше всех.

И это понимание было одновременно даром и проклятием.

ЧАСТЬ VII. ВТОРОЙ МАРШРУТ

Он вышел на улицу ещё до рассвета, когда город спал и дышал тяжело, словно сам пытался удержать свои тайны внутри. Воздух был сырой, но не холодный — он был плотным, липким, обволакивающим каждый шаг. Асфальт блестел, отражая редкие фонари, которые почти не работали. Каждый отражённый свет казался точкой в его памяти: точкой, на которую можно опереться, если потеряешься.

Он шёл медленно, но осознанно. Не по привычке, не автоматически — а по тому, что его внутренний компас говорил: «Сюда». Каждый шаг отдавался эхом в его сознании. Он слышал свой дыхание, но оно не звучало одинаково. В одном месте — лёгкое дрожание, в другом — ровная, почти искусственная тишина.

Он знал: этот маршрут отличается от того, что уже был. Это было что-то новое, но одновременно знакомое. Как если бы мир сделал шаг в сторону, но память осталась на прежнем месте. Он пытался понять — зачем снова? Почему второй маршрут?

Переулки менялись. Узкие проходы, где стены сходились почти вплотную, давили плечи, заставляя держать спину прямо. В одном месте он остановился: фонарь не работал, но знал, что когда-то он мерцал. Мгновение казалось вечностью, и он почувствовал, как внутри растёт напряжение — не страх, а осознание точности и неизбежности.

Он вспомнил: полтора часа между первыми событиями и тем, что он видел. Полтора часа пустоты, которых не было. Пустота была липкой, как вязкая смола — он чувствовал её на руках, когда пробегал пальцами по краям асфальта, словно проверяя, что она реальна.

Людей было немного. Они шли быстро, опущенные головы, редкие разговоры терялись в воздухе. Он понимал, что никто из них не заметит его. Никто не видел того, что он видел. Но он видел. Он знал — и это знание давило сильнее всего.

Он остановился у арки, где раньше пахло мочой и холодом. Теперь запах был другим — смесь сырости и старой бумаги, как будто весь город пытался напомнить ему о себе. Он услышал шаги позади. Сначала тихие, осторожные. Потом — ровные, уверенные. Он не оборачивался. Зачем? Он уже знал, кто идёт.

Переулок открылся в просторное, но странно пустое место. Здесь была жёлтая лента. Старая, рваная, натянута криво, но именно так, как он помнил. Люди в форме стояли на месте, кто-то фотографировал, кто-то проверял перчатки, кто-то просто смотрел вниз.

Он замедлил шаг ещё сильнее. Его тело почти само выбирало место, где остановиться, где наблюдать. Он почувствовал знакомое — металлический привкус во рту, тяжесть в руках, напряжение в запястьях. Всё это напомнило ему: здесь не просто улица. Здесь — продолжение того, что произошло.

Он наблюдал, как полицейский подходит к ленте. Герой видел, где тот остановится, с какой стороны наклонится, куда подведёт руку. Он не видел, а узнавал.

— Второе за день, — слышит он чужой голос. Он не удивился. Второе убийство. Второй маршрут. Второй порядок, повторяющий первый, но с лёгким искажением.

Он начал идти дальше. Медленно, но уже с внутренним напряжением. Каждый поворот, каждый фонарь, каждая арка совпадали с памятью и одновременно с ощущением присутствия другого, невидимого наблюдателя.

Он вспомнил, что за ним следят. Не люди — кто-то ещё. Чувство не покидало. Слабое, едва ощутимое, как дыхание на затылке. Он знал — убийца рядом. Или он сам — убийца.

Он прошёл мимо витрины закрытого магазина и увидел своё отражение. Оно задержалось. Нет, не задержалось — оно смотрело на него иначе, чем он сам себя видел. Взгляд пустой, выжидающий, спокойный, но смертельно точный.

Он остановился. Ноги сами подвели его к следующему повороту. Он видел перед собой новый переулок — ещё более узкий, ещё более глухой. И снова — жёлтая лента. И снова — тишина, разорванная лишь шорохом шагов.

Он знал: он опоздал ровно на столько минут, чтобы увидеть всё после, но не участвовать. Всё происходило как по нотам. Полиция двигалась, как музыкальный ансамбль, и каждая нота соответствовала его памяти.

Он вспомнил запах. Сильнее, чем когда-либо: металл, сырость, асфальт, страх, которого нет. Он ощутил, как внутри растёт понимание: он не просто свидетель. Он часть этого ритуала, даже если сам ещё этого не осознаёт.

Он шёл дальше, и в каждом шаге чувствовал двойственность: присутствие здесь и одновременно — в прошлом. Каждый звук, каждый отблеск света, каждый шорох казался знакомым. И вместе с тем — чуждым.

Он понимал, что этот маршрут — бесконечный. Что бы он ни делал, он всегда будет приходить сюда после. И кто-то, или что-то, всегда будет перед ним.

Металлический привкус снова появился. Он позволил себе ощутить его полностью.

Он шёл дальше. И знал: завтра он придёт сюда снова.

ЧАСТЬ VIII. ВТОРАЯ ДЕВУШКА

Он вышел на улицу ещё до того, как город окончательно проснулся. Воздух был холодный, с привкусом сырости и чего-то металлического — словно сам город пытался предупредить.

Первые шаги по знакомым маршрутам казались ритуалом: он не думал, куда идти, ноги сами выбирали путь, повторяя линии памяти, словно рисуя невидимый чертёж.

Когда он подошёл к второму переулку, что-то изменилось. Жёлтая лента уже висела, но на этот раз всё было иначе. Людей больше, шумнее. Полицейские двигались быстрее, с нервной точностью, как будто чувствовали приближение катастрофы. Он стоял в тени, наблюдая, как линии движения повторяли предыдущий случай, но с лёгким искажением.

Тело девушки было там. Не полностью. Часть, которую он видел, уже лежала на земле, остальное — скрыто от посторонних. Он не видел её лица. Он видел расположение, как и прежде: линии, угол наклона, порядок частей. Всё было аккуратно, почти учебно.

Но что-то было не так.

— Неидеально… — прошептал он себе.

Даже убийца, казалось, допустил ошибку. Положение тела было почти идентичным предыдущему, но мелкая деталь выбивалась из привычного ритма: смятие одежды, небольшой след на асфальте, который не соответствовал прежней схеме.

Он подошёл ближе, не привлекая внимания, и почувствовал знакомый металлический привкус во рту. Тяжесть в руках, холод в костях — всё повторялось, но с нюансами. Каждый шаг давал ощущение déjà vu, но одновременно — тревожного смещения реальности.

Он увидел движение среди полиции: кто-то сделал шаг в сторону, кто-то опустил блокнот. Он знал точно, что они не могли заметить его понимания. И это знание давило сильнее, чем видимое тело.

— Второе за день… — услышал он чужой голос. Это были слова, но он воспринял их как удар, как метку времени, подтверждение того, что всё повторяется.

Он оглянулся. Люди шли мимо, не замечая его. Кто-то смотрел вниз, кто-то проверял перчатки. А он видел дублирующиеся движения, которые камера никогда не зафиксирует: шаги, дыхание, напряжение мышц.

Он вспомнил запах из квартиры — металл, сырость, холод. Всё совпадало. Каждое движение рук, каждая секунда — как повторение его собственной памяти.

Он понял, что убийца был здесь. Или кто-то повторял его маршрут. Или он сам повторял чужой маршрут.

Внутри возникло чувство раздражения. Не страх, а раздражение: как будто кто-то сделал работу не идеально. Не так, как должно быть. Каждая линия, каждый угол, каждый шаг должен был совпадать с внутренним планом.

Он подошёл к ленте и остановился на безопасном расстоянии. Сердце билось ровно, слишком ровно. Он видел, как следователь оценивал ситуацию, но не подозревал о его понимании.

— Вы снова здесь? — спросил один из полицейских, взгляд проникающий и внимательный.
— Иногда, — ответил он спокойно. Но сам понимал: это не просто прогулка. Это проверка. Проверка себя, маршрута, времени.

Он оглянулся вокруг. Переулок сужался, асфальт блестел, фонари едва светили. Каждое движение было знакомым, но всё ощущалось как сон, из которого невозможно проснуться.

Металлический привкус усилился. Он почувствовал напряжение во всём теле: руки, плечи, спина, ноги. Каждый шаг отдавался эхом, которое только он слышал.

Он понял главное: убийца снова был здесь, точно по тому же принципу. Но кто — убийца, а кто — свидетель? Он не знал. Он знал только одно: он видит то, чего никто не видит. И это знание одновременно спасало и разрушало его.

Он прошёл мимо тела, не касаясь, но запоминая каждый сантиметр, каждую деталь, каждый нюанс. Он понимал: порядок важнее эмоций. Каждая секунда, каждая линия — зафиксирована навсегда, даже если сам он забудет когда-нибудь лицо девушки.

Он отошёл назад, в тень. Люди за лентой двигались по схеме, которую он видел раньше. Он видел детали, которых не было на фотографиях, которых никто не сможет описать.

И снова металлический привкус. Снова тяжесть. Снова подтверждение: память здесь сильнее реальности.

Он повернулся и ушёл. Город за спиной начал просыпаться. Машины, шум, случайные разговоры. Всё это казалось поверхностным слоем, накладывающимся на настоящую картину.

Он знал: завтра он придёт сюда снова. И не просто придёт. Он будет знать всё, что произошло, и всё, что произойдёт.

А вопрос оставался прежним: если он всегда приходит после — кто тогда всегда был до?

ЧАСТЬ IX. РАЗГОВОРЫ

Герой сидел в тихой комнате следственного отдела. В помещении пахло кофе и влажной бумагой, слабым перегаром асфальта, принесённым с улицы. Он наблюдал за следователем — человеком, который пытался понять то, что невозможно понять.

— Иногда свидетель знает больше убийцы, — сказал следователь, отставляя блокнот, и его слова эхом отразились в голове героя.

Он молчал. Потому что понимал: это не вопрос, а предупреждение. Знание — это бремя. Особенно знание того, чего никто не видел.

— Вы действительно помните всё? — продолжил следователь, осторожно, будто проверяя, насколько хрупок его разум.

— Не всё, — сказал герой тихо, — только то, что важно.

Следователь сделал паузу. Он видел, как герой сжимает пальцы, как сжимаются мышцы челюсти, как глаза бегают по комнате, не фокусируясь на предметах.

— Иногда память врёт, — сказал следователь, словно говоря с самим собой. — Иногда ты видишь то, чего не было.

Герой кивнул, и внутри разгорелась тихая буря. Он знал: именно так и было. Внутри памяти — не просто отражение событий. Там — порядок, линии, звуки, запахи, движение воздуха. И иногда память добавляет то, чего не было, как будто сама хочет проверить его.

— А если свидетель помнит слишком много? — продолжил следователь. — Что если он знает больше, чем убийца?

Герой усмехнулся, тихо, почти невидимо. Услышал звук собственного дыхания, как метроном, синхронизированный с движением часов на стене.

— Тогда он становится… идеальным. — Он посмотрел на следователя, и в его взгляде была холодная точность. — И проклятым одновременно.

Следователь нахмурился.

— Я не понимаю…

— Понимать не обязательно, — сказал герой. — Знание не требует объяснений. Оно просто есть.

Слова повисли в комнате, будто стараясь заполнить воздух. Герой заметил, как на столе блокнот слегка сдвинулся. Он видел: каждая деталь — знак. Не на бумаге, а в пространстве, которое он чувствовал.

— Но вы же не были там… — осторожно сказал следователь, — вы не видели того, что происходило.

Герой усмехнулся снова, чуть шире.

— Я видел это внутри себя. Внутри памяти. Внутри ощущения. Вы думаете, что события происходят там, где есть физические объекты. Но на самом деле они происходят здесь, — он коснулся груди. — Здесь фиксируется всё: движение, звук, запах, тяжесть, взгляд. Здесь сохраняется момент, даже если мир об этом забывает.

Следователь молчал. Он видел в глазах героя что-то странное — не страх, не волнение, а абсолютное понимание, холодное и ясное.

— И если память врёт? — снова спросил следователь, словно пытаясь найти точку опоры.

— Память не врёт, — сказал герой. — Она лишь оставляет фрагменты. Фрагменты, которые можно собрать. Иногда идеально, иногда с ошибкой. Но они всегда точны для того, кто их видит.

Слова повисли, и в комнате стало тихо. Только часы на стене отмеряли секунды, каждая из которых казалась бесконечной. Герой вспомнил запах асфальта, металл, влажность — всё, что он ощущал на улицах, в переулках, возле ленты. Всё это было здесь, внутри него, и теперь он мог проговорить это вслух, объяснить тому, кто не видел.

— Значит, — сказал следователь, слегка наклоняясь, — вы помните больше, чем мы.

— И больше, чем убийца, — ответил герой, не моргая. — Я вижу шаги, которых не было. Движения, которых никто не заметил. Звуки, которые растворились в воздухе.

Он сделал паузу, слушая, как сердце бьётся ровно, как дыхание замедляется, как время течёт и замирает одновременно.

— Я не знаю, кто я в этом мире, — сказал он тихо, — но я знаю, что вижу. И этого достаточно, чтобы быть одновременно свидетелем и участником.

Следователь откинулся на спинку стула, понимая, что слова не объясняют того, что он видит. Герой же чувствовал только одно: знание стало тяжёлым, как свинец. Но это был тот свинец, который держал его на плаву.

И когда он вышел из комнаты, воздух был другим: насыщенным тишиной, ожиданием и ощущением того, что завтра он снова придёт, и снова будет знать больше всех.

Металлический привкус снова появился во рту. И теперь это было не просто воспоминание. Это был знак, что он жив, что он видит и что он — часть этого мира, каким бы пугающим и несовершенным он ни был.

ЧАСТЬ X. ФЕТИШ

Он сидел в темной комнате, лампа давала тусклый свет, но этого было достаточно, чтобы увидеть каждую линию на фотографиях, каждую деталь записей следствия. На столе перед ним лежали материалы: схемы, фотографии, записи. Всё, что осталось от действий убийцы, всё, что полиция не смогла полностью понять.

И он видел главное.

Не лицо. Не тело. Не даже места преступлений. Он видел фетиш — маленький, почти незаметный знак, который повторялся в каждом убийстве. Убийца не оставлял его как трофей. Не ради гордости. Не ради страха. Он оставлял его ради завершенности. Ради того, чтобы зафиксировать момент, удержать его в виде идеального фрагмента.

Герой снова почувствовал металлический привкус во рту. Тяжесть в руках усилилась. Он понимал: это знание — одновременно и дар, и проклятие.

Он взял фотографию с места третьего убийства и рассмотрел её. И там, между линиями асфальта и следами шагов, он увидел знак. Маленькая деталь, почти незаметная, но идеально повторяющаяся в каждом случае. Он узнал её мгновенно: угол складки одежды, капля жидкости, смятие бумаги — что-то, что не должно было иметь значения, но именно это делало каждое преступление завершённым.

— Это… не для нас, — прошептал он. — Это для него.

Он закрыл глаза и вспомнил все моменты: движение рук, положение тела, тишину переулка, запах сырости и металла, который оставался в воздухе. Он понял: убийца делал это не ради боли, не ради жестокости. Он делал это, чтобы удержать момент. Чтобы время остановилось. Чтобы память была точной.

И тут пришло понимание, которое одновременно пугало и успокаивало: он видел это не просто как свидетель. Он видел это так, как убийца сам видел. Как человек, который фиксирует реальность через фрагменты, через детали, через маленький знак завершённости.

Он провёл рукой по фотографиям, мысленно воспроизводя движения убийцы. Каждое действие было выверено до секунды, до грамма, до мельчайшей линии. Герой ощущал холод, тяжесть, напряжение — всё так же, как тогда, когда всё это происходило.

— Я понимаю его, — сказал он тихо. — Я понимаю, потому что чувствую так же.

И это понимание вызвало странное ощущение: не отвращение, не страх, а раздражение и восхищение одновременно. Раздражение — что кто-то делает идеально, почти священно. Восхищение — что он может это увидеть и осознать.

Он посмотрел на свои руки. Чистые, но с ощущением памяти, которой не было видно. Он понял, что эта память — не просто воспоминание. Она — инструмент. Инструмент понимания, инструмент наблюдения, инструмент фиксации момента.

Он вновь открыл глаза и взял следующую фотографию. Тот же знак повторялся: точно так же, как и на предыдущих местах. Он знал: это не случайность. Каждое убийство — это не просто акт, а ритуал. Ритуал фиксации. Удержания времени.

— Я просто пытаюсь понять его, — сказал он вслух, и в голосе прозвучала неуверенность, хотя он знал: это правда.

Он вспомнил металлический привкус снова. Он был знакомым, почти родным. И тогда осознал: именно этот привкус, эта тяжесть, эта память делают его тем, кто он есть сейчас. Тем, кто видит больше всех. Тем, кто может понять ритм, порядок и цель.

Герой сжал кулаки, вдохнул глубоко, и в этот момент понял окончательно: он уже стал частью этого ритуала, независимо от того, хочет он этого или нет.

Он посмотрел на фотографии в последнем ряду и позволил себе мысль, которая пугала сильнее всего:

— Если я вижу это так ясно, если я понимаю этот ритм… кто тогда на самом деле стоит перед лентой?

Металлический привкус усилился. Он отпустил фотографии, но чувство не покидало. Оно жило внутри, в каждой клетке, в каждом движении, в каждой секунде.

Он знал: это знание будет преследовать его дальше, по всем улицам, по всем переулкам, пока он не разгадает последний шаг, пока не поймёт, кто всегда был до него.

И снова — жёлтая лента всплыла в его памяти, как точка начала и конца.

ЧАСТЬ XI. ПРОВАЛЫ

Город встретил его туманом и холодом. Улица была пустая, мокрая, каждый шаг отдавался эхом, которое казалось слишком громким. Внутри него росло чувство: он снова потерял контроль.

Он шёл по маршруту, который когда-то считал своим. Но теперь всё казалось смещённым: линии домов, узкие арки, даже отражения в лужах казались странными. Как будто город пытался напомнить: он не хозяин здесь.

Он заметил грязь на обуви, которую не мог объяснить. Пятна, царапины — как будто кто-то ещё прошёл по этим улицам одновременно с ним. Он остановился, прислушался. Шорохи, шаги, дыхание — всё было знакомо и одновременно чуждо.

Внутри росло ощущение: за ним следят. Не просто люди. Кто-то знает его маршрут, его привычки, его мысли. Он ускорил шаг, но ноги, казалось, слушались другого порядка. Он понимал: каждое движение фиксируется, каждое дыхание просчитывается.

Он попытался вспомнить последние события. Полтора часа пропали. Воспоминаний нет. Только ощущение, что он был здесь, но одновременно — не был. Как будто кто-то вырвал куски времени и оставил пустоту, которую невозможно заполнить.

Он дошёл до знакомого переулка. Лента снова натянута, полиция присутствует, но он чувствует: это не просто повторение. Всё движение слишком точное, как будто кто-то повторяет его действия, подстраивая реальность под его память.

— Всё повторяется, — пробормотал он себе. — Но кто пишет эти линии?

Металлический привкус снова появился во рту. Тяжесть в руках. Напряжение в плечах. Он понял: память больше не принадлежит ему. Она течёт как река, и он лишь пытается не утонуть в её потоке.

Внутри появился страх — не страх перед телами, убийцей или полицией. Страх, что он сам может исчезнуть, раствориться между событиями, стать лишь наблюдателем чужой игры.

Он попытался сосредоточиться на деталях: асфальт, фонари, трещины на стенах, запах сырости, отражения света в лужах. Всё казалось знакомым, но каждый объект — с оттенком искажения. Он понял: память играет с ним. Она одновременно точна и обманчива.

Он вспомнил тело девушки на втором маршруте. Как оно лежало, как именно была натянута лента, какие движения делали полицейские. Он знал всё до мелочей. И в то же время понимал, что не видел этого на самом деле.

— Я был здесь… и не был, — шептал он, сжимая кулаки. — Я помню… и не помню…

Ноги сами повели его дальше. Он пытался восстановить маршрут, но пустота тянулась за ним, тянула его шаги в сторону неизвестного. Пропуски во времени росли, растягивались, превращаясь в пустые промежутки, которые невозможно объяснить.

Он остановился у витрины магазина. Отражение задержалось. Не отражение — второе лицо. Оно смотрело на него с точностью наблюдателя, без эмоций, без страха. Он понял: он уже не один.

Шаги позади ускорились. Он не оглянулся. Зачем? Он знал, что кто-то идёт в тех же трещинах, по тем же линиям, по которым идёт он. Кто-то повторяет каждый его шаг, фиксирует каждое движение.

Внутри разгорелось странное понимание: он больше не контролирует своё тело и память. Всё это — эксперимент. Он — часть схемы, которую кто-то ведёт. И чем больше он понимает, тем сильнее теряет себя.

Он почувствовал, как руки дрожат, но сердце бьётся ровно. И это ровное биение пугает сильнее всего. Не хаос — порядок. Не паника — тишина. Не смерть — осознание того, что он может быть следующим элементом в цепи, которого ещё никто не заметил.

Он отошёл от переулка, но пустота оставалась. Она тянулась за ним, как тень, как память, как металлический привкус, который невозможно выжечь изо рта.

Он знал: завтра он снова выйдет на улицу. И снова пропуски будут там. И снова он будет пытаться собрать себя из фрагментов времени, которые ему не принадлежат.

И внутри он понял: этот процесс не остановится никогда.

ЧАСТЬ XII. ЛОЖНЫЙ ВИНОВНЫЙ

Он вошёл в комнату допроса, и воздух показался ему тяжелым. Словно стены давили, сжимали пространство до минимума, а лампа над столом усиливала ощущение наблюдения. Герой сел напротив подозреваемого — молодого человека, который выглядел растерянным и напуганным.

Следователь открыл дело, показал фотографии, схемы, детали предыдущих преступлений. Герой слушал всё внимательно, но внутренне держался в стороне. Он знал: этот человек не убийца. Каждое движение, каждая реакция — не совпадали с тем, что он видел в памяти.

— Вы узнали что-нибудь? — спросил следователь, внимательно глядя на героя.

— Да, — сказал герой ровно, — но это не подтверждает виновность.

Молодой человек всхлипнул. Он был слишком напуган, слишком замкнут. Каждое слово следователя добавляло веса, но герой видел больше: мелкие детали, которые полицейские не замечали. Тремор в пальцах, взгляд, который мелькнул в сторону лампы, дыхание, прерывающееся через нервы.

Следователь попросил его составить версию. Герой начал говорить: аккуратно, точно, логично. Он описывал шаги, движения, возможные мотивы, расположение тела. Всё это звучало убедительно.

— Он может быть виновным? — спросил следователь, проверяя реакцию.

Герой кивнул, но внутренне чувствовал, что это ошибка. Логика совпадала с картой улиц, с последовательностью действий, но не с сущностью преступника. Он наблюдал за подозреваемым и видел: это не тот ритм, не тот порядок, не та аккуратность, не тот знак завершённости.

— Давайте попробуем другой подход, — предложил следователь. — Мы можем заставить его вспомнить детали.

Герой кивнул. Он понимал: участие в этой игре — необходимость. Его роль — идеальный свидетель. Но каждый раз, когда он подтверждал что-то полиции, внутри росло чувство тревоги. Он видел структуру преступления целиком, и он видел ложного обвиняемого. И это противоречие — оно давило сильнее всего.

Он следил за каждым движением молодого человека. Каждый взгляд, каждое слово, каждая пауза — всё записывалось в памяти героя. Он понимал: этот человек переживает нечто чуждое, нечто, что герой видел в другом времени, в другой последовательности.

— Он признался, — сказал один из следователей тихо, — но что-то не так.

Герой почувствовал лёгкое напряжение в груди. Да, признание было. Но это признание — как неправильная нота в идеальном ритме. Оно не соответствовало знаку завершённости.

Он повернулся к следователю:

— Это ошибка. Это не он. — Его голос был ровным, холодным, но каждое слово отдавало внутренней ясностью. — Вы можете собрать доказательства, но этот человек не создавал порядок. Он не фиксировал момент. Он не видел то, что я видел.

Следователь молчал, изучал героя. Было ощущение, что он впервые осознаёт масштабы того, что видит перед собой. Герой видел это молчание как подтверждение: его роль — не только свидетель, но и хранитель точности, без права на сомнение.

Он наблюдал, как подозреваемого выводят, как его глаза наполняются страхом и надеждой одновременно. Герой понял: он сохранил жизнь человека, которого полиция хотела обвинить. Но внутри — осталась пустота. Пустота, потому что никто не узнает, что на самом деле произошло, кроме него.

Когда он вышел из комнаты допроса, город снова встретил его тишиной. Лента, переулки, запах асфальта и металлический привкус во рту — всё было здесь. И он знал: завтра снова будет место преступления, новые линии, новые детали.

Он шёл по улицам, и каждый шаг отзывался пустотой пропусков во времени. Он понимал: идеальный свидетель не может быть счастлив. Его знание — проклятие и дар одновременно.

Металлический привкус усилился. Он сжал кулаки, но сердце оставалось ровным. Он знал: он нужен этой игре. И если он перестанет видеть — пропадёт сам смысл.

ЧАСТЬ XIII. ТРЕТИЙ ТРУП

Он пришёл раньше, чем кто-то ещё успел заметить. Город спал, но переулки не обманывали — они всегда знали, когда появится тот, кто видит слишком много. Асфальт был холодным, стены сырыми, воздух тяжёлым. Металлический привкус снова появился во рту, но теперь он стал не только воспоминанием — это был знак, предупреждение.

Лента была натянута, как всегда, ровно и чуждо. Он не приближался, но видел всё: расположение фигур, движения полицейских, шаги фельдшеров, фотографов, следователей. В памяти уже существовала карта этого места: линии, точки, шаги. Он знал, кто куда пойдёт, кто замедлится, кто опоздает.

И он знал, где будет тело.

Третий труп. Наименее скрытный, но максимально расчленённый. Каждое движение убийцы было выверено, как учёный измеряет объекты в лаборатории: порядок частей тела, направление каждого фрагмента, положение относительно стен и пола. Нет следов паники. Нет хаоса. Только точность. И этот знак завершённости, который повторялся во всех случаях.

Он подошёл ближе, чуть сдвинулся, чтобы не мешать работе. Полицейские не видели в нём угрозы. Он был невидимым. Он был идеальным свидетелем, но слишком самостоятельным, чтобы подчиняться чужой логике.

Герой изучал тело, не видя ужаса, но фиксируя детали: угол головы, положение рук, линии одежды, капли крови, которые образовали идеальный ритм. Он знал: убийца делал это не ради жестокости, а ради удержания момента, ради фетиша завершённости.

— Это почти… учебное, — сказал он тихо себе, — почти идеально.

Внутри росло ощущение тревоги: каждое движение, которое он воспроизводил в памяти, совпадало с тем, что видел на месте. Каждая мысль убийцы была понятна. Каждое действие — точно в ритме.

Он видел не только тело. Он видел порядок, который создавал убийца: линии, шаги, запахи, отражения света, тяжесть воздуха. Он понимал: убийца фиксирует мир через фрагменты, через расчленённость, через детали. И это понимание одновременно восхищало и пугало его.

— Я вижу… — пробормотал герой, — я понимаю, как он это делает.

Его руки дрожали, но сердце билось ровно. Он наблюдал за следователями, которые делали замеры, фотографировали, фиксировали детали. Он видел, как они повторяют порядок убийцы, не осознавая это. Как будто они пытаются собрать пазл, который уже собран внутри него.

Он вспомнил металлический привкус снова. Он понял: это не просто запах или вкус — это связь с убийцей, с моментом, с памятью. Он ощущал каждый фрагмент так, будто сам участвовал в процессе.

— Если кто-то увидит меня сейчас… — прошептал он, — они подумают, что я равнодушен. Но это не равнодушие. Это понимание.

Он закрыл глаза на мгновение, воспроизводя весь процесс: шаги убийцы, движения рук, расчленение, линии, запах, тяжесть. Всё было на своём месте. Всё идеально. И это знание давило, как свинец, как память, которую невозможно забыть.

Когда он открыл глаза, полицейские уже отходили, заканчивая работу. Лента оставалась натянутой, переулок снова погружался в тишину. Герой сделал шаг назад. Он знал: завтра появится новое место, новый труп, новый знак завершённости.

Он снова почувствовал тяжесть во рту, металлический привкус, напряжение в руках. Он понимал одно: он видит слишком много, чтобы оставаться обычным свидетелем. Он уже стал частью этого ритма, частью этого порядка, и это понимание было одновременно даром и проклятием.

И пока он уходил, за спиной осталась тишина. Но внутри — понимание, которое не отпускало: если он видел всё, если он знает всё, кто тогда тот, кто всегда был до него?

ЧАСТЬ XIV. ЗЕРКАЛО

Он вошёл в квартиру и сразу почувствовал странную тяжесть воздуха. Тусклый свет лампы отражался от стен, и на полу проступали тени, которые двигались не совсем так, как он ожидал. Каждое движение казалось знакомым, но странно искажённым, как будто сам город проникал в пространство комнаты.

Он подошёл к зеркалу в коридоре. И увидел не просто своё отражение.

Лицо смотрело на него с точностью, которая была пугающей. Глаза — усталые, спокойные, но с холодом, который он не мог узнать как собственный. И тогда произошло то, чего он боялся: зеркало не просто отражало, оно отвечало.

— Ты знаешь слишком много, — прозвучал внутренний голос, не его, но как будто исходящий из него самого.

Он отшатнулся, но тело слушалось странного порядка: шаги к зеркалу были выверены, ровные, без колебаний. Он посмотрел снова. Отражение не повторяло движения мгновенно, оно задерживалось на секунду, создавая ощущение, что внутри него живёт другое сознание.

— Кто ты? — спросил он, хотя знал, что это не просто вопрос.

— Тот, кто помнит, — прозвучало в ответ, мягко, почти ласково, — и тот, кто фиксирует. Тот, кто видит. Тот, кто знает, что будет дальше.

Слова отразились эхом в его голове. Он почувствовал, как дыхание замедляется, как внутри появляется странное ощущение пустоты и давления одновременно. Он понимал: это не сон, не иллюзия. Это раздвоение памяти, раздвоение восприятия, раздвоение самого себя.

Он поднял руки, чтобы коснуться зеркала, и на мгновение показалось, что отражение делает то же самое, но чуть иначе — медленнее, точнее. Как будто оно опережает его, фиксируя каждое движение, каждый сигнал нервов.

— Я всё видел, — сказал он, — я всё знаю.

— Но помнишь ли ты себя? — прошептало отражение. — Или ты лишь воспроизведение того, что видел?

Герой ощутил, как внутри растёт тревога. Металлический привкус во рту усилился. Сердце билось ровно, но каждое движение отражения добавляло внутреннего хаоса. Он понял: здесь нет случайности, нет внешнего убийцы — есть только он и это второе «я».

Он начал говорить вслух:
— Я помню все убийства. Я знаю каждый шаг. Я знаю порядок. Я знаю, где была лента. Я знаю, где лежало тело. Я знаю…

— Ты знаешь слишком много, — перебило отражение, — но ты не знаешь себя.

Герой сжал кулаки. Тревога переросла в холодное ощущение ясности: он видел больше, чем кто-либо, но каждая деталь приближала его к грани — к пониманию, что он не просто свидетель, а часть цепи, которую никто не замечает.

Он провёл рукой по стеклу. Оно отразило его жест идеально, но на секунду показалось, что рука задержалась, что движение продолжилось без него. Сердце замерло на долю секунды. И тогда он понял: его память стала зеркалом, а зеркало — его памятью.

— Я не могу доверять себе, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— И не нужно, — ответило отражение. — Ты нужен наблюдать. Ты нужен фиксировать. Ты — идеальный свидетель. Но идеальный свидетель не существует для себя.

Он присел на пол, обхватив голову руками. Всё тело дрожало, но разум продолжал фиксировать детали. Он вспомнил третий труп, второй, первый, ленту, шаги полицейских. Всё повторялось как цикл, как бесконечный ритм.

— Если я помню это так ясно, если я вижу это так точно… кто тогда я? — спросил он, обращаясь к отражению.

Отражение не ответило. Оно лишь смотрело. И взгляд был знакомым, пугающим, но не его. Он видел себя, каким он может быть без памяти, а одновременно — себя, каким он стал, частью ритма и фетиша.

Он встал, взглянул на руки, и металлический привкус усилился. Он знал: он уже никогда не будет просто человеком, который наблюдает. Он стал свидетелем, фиксирующим момент, частью схемы, частью порядка, который невозможно объяснить.

И пока он стоял перед зеркалом, внутренний голос говорил снова:
— Если ты всегда был после — кто был до?

И впервые он понял, что этот вопрос не про других. Он про него.

ЧАСТЬ XV. ПСИХИАТР

Он вошёл в кабинет, где запах медикаментов и бумаги сливался в густой, слегка химический туман. Лампа над столом давала холодный свет, отблески которого отражались на стенах с многочисленными сертификатами и дипломами. Перед ним сидел психиатр — спокойный мужчина средних лет с взглядом, который казался одновременно изучающим и оценивающим.

— Садитесь, — сказал он ровно. — Начнём с основного. Почему вы здесь?

Герой сел, руки сложены на коленях. Он смотрел на психиатра и видел всё: положение карандаша на столе, движение пальцев, едва заметный ритм дыхания. И понимал, что его собственная точность, его наблюдательность — это не просто черта характера, а способ выжить в этом мире воспоминаний, которые могут быть и правдой, и ложью одновременно.

— Память, — сказал герой, — слишком яркая. Слишком полная. Она приходит сама. Иногда я вижу то, чего не было. Иногда я вижу то, что ещё не произошло.

Психиатр кивнул, делая пометки в блокноте.

— Это называется диспозиционное воспоминание, — произнёс он, — когда мозг соединяет события, которые могли произойти, с реальными впечатлениями. Иногда человек фиксирует детали, которые ему незнакомы, но воспринимаются как свои собственные воспоминания.

Герой наблюдал за его движениями. Слова были правильными, научными, но они не объясняли того, что он чувствовал. Он снова почувствовал металлический привкус во рту и напряжение в руках.

— Иногда я вижу людей, которых ещё нет на улице, — продолжил герой. — Иногда я иду по маршруту и понимаю, что тело ещё не найдено, а я уже знаю, где оно будет.

— Это гиперпамять, — сказал психиатр. — Или же ваше сознание формирует сценарий для компенсации отсутствующих данных. Но вы воспринимаете это как реальность.

— А если это реальность? — тихо спросил герой. — А если я вижу не сценарий, а завершённый момент, который случился до меня, вне моего контроля?

Психиатр вздохнул, не сразу отвечая. Он смотрел на героя так, будто пытался разглядеть внутри него не просто слова, а саму сущность.

— Мы называем это расщеплением сознания, — сказал он наконец. — Иногда память и личность расходятся. Иногда человек видит себя и события как бы со стороны. Вы не узнаёте себя в том, что делаете, что видите и что фиксируете.

Герой услышал это, но не почувствовал облегчения. Напротив, внутри разгорелось ощущение: это слово — не диагноз, это рамка, которая пытается сдержать хаос. Он понимал, что диагноз не изменит того, что он знает. Не изменит того, что память фиксирует последовательность убийств, что он видит ритм и знаки завершённости.

— И что я должен сделать? — спросил герой. — Заблокировать память? Игнорировать её?

Психиатр наклонился чуть вперёд, словно пытаясь приблизиться к истине.

— Вы должны понять границу, — сказал он. — Понимать, что принадлежит вам, а что — вне вас. Но граница размыта. Вы видите слишком много. Вы фиксируете слишком точно. И это делает вас… уникальным.

Герой почувствовал, как сердце бьётся ровно, холодно. Внутри не было ужаса — было понимание: он — не просто свидетель. Он — инструмент, который фиксирует момент, даже если сам теряет себя.

Он посмотрел на руки, на металлический привкус, на внутреннюю тяжесть.

— Тогда я — идеальный свидетель, — сказал он тихо.

— Возможно, — кивнул психиатр, — но идеальный свидетель платит за это ценой себя.

Герой вышел из кабинета и снова оказался на улицах города. Переулки, ленты, мокрый асфальт — всё повторялось как ритм, но теперь внутренний голос напомнил: он должен различать, где он сам, а где то, что видит, фиксирует и переживает через память чужих действий.

И пока он шёл, ощущение раздвоения усилилось. Он знал, что завтра будет новая улица, новый переулок, новая лента и, возможно, новая жертва.

Металлический привкус снова появился. Он вдохнул глубоко и почувствовал, что граница между ним и наблюдаемым миром становится всё тоньше.

ЧАСТЬ XVI. ПОГОНЯ

Город проснулся в серых тонах раннего утра, когда асфальт ещё блестел от ночной влаги, а улицы были пустынны, словно ожидали чего-то. Герой шёл по знакомому маршруту, но на этот раз шаги казались чужими — не его, но одновременно ведомыми им самим. Он ощущал присутствие. Не кого-то конкретного, а ощущение, которое давило на грудь и заставляло сердце биться ровно, но напряжённо, как струна на пределе.

Он остановился у узкого переулка, где всегда пахло старой влагой и мусором. Металлический привкус снова появился во рту, но теперь он был острее, сильнее, как сигнал тревоги. Он знал: кто-то идёт по его следам.

— Здесь кто-то есть, — прошептал он себе. Но это не вопрос — это констатация факта.

Он ускорил шаг, но ноги, казалось, сами распределяли ритм, выбирая линии и углы, где легче скрыться, где можно спрятать дыхание, где звук шагов растворяется в эхе стен. Он чувствовал: преследование не хаотично. Оно выверено, как он сам, но навстречу ему. Кто-то повторяет его движения, но слегка отстаёт.

Повороты улиц, арки, фонари, тени — всё становилось частью маршрута, частью игры. Он понимал: кто-то знает его привычки. Знает, как он реагирует на ленты, на запахи, на металлический привкус. И это знание пугает сильнее всего.

Он вспомнил третий труп. Линии движения, порядок расчленения, точность действий убийцы. Он понимал, что преследователь не просто повторяет его шаги — он изучает ритм, пытается предугадать действия героя.

Дыхание участилось, хотя сердце оставалось ровным. Он чувствовал напряжение мышц, холод в пальцах, лёгкость головы и тяжесть осознания: он сам стал частью схемы.

Он свернул за угол, и узкая арка встретила его тьмой. Шаги позади ускорились. Герой снова ощутил металлический привкус, но теперь он был предупреждением, сигналом: движение должно быть идеальным, иначе потеряешь контроль.

Он прыгнул через канавку, пробежал мимо мусорных баков, зацепился за стену, чтобы сместить силу, — всё происходило автоматически, но каждая деталь фиксировалась внутри. Он видел не только пространство, но и вероятные траектории преследователя: кто где будет через секунду, где он замедлится, где потеряет баланс.

И вдруг ощущение стало физическим: за спиной кто-то выдохнул. Не звук — давление. Герой понял, что преследователь рядом, почти на расстоянии шага. Его мозг мгновенно отработал план: левый поворот, скользкая лужа, узкий проход между стен. И он пошёл, не думая, — тело и память действовали как единое целое.

Переулок внезапно сузился, и свет фонаря осветил фигуру. На секунду показалось, что это отражение его самого. И в этот момент герой осознал ужасное: он идёт по своим же следам, но кто-то уже прошёл здесь первым. Каждое движение — повторение, но чужое.

Он развернулся, ускорился, ноги несли его через мокрый асфальт, слышался стук шагов позади, гулкий, уверенный. Герой понимал: это не случайность. Это игра в ловушку, которую он сам придумал, но теперь её правила изменились.

Он прыгнул через препятствие, вывернул руку, чтобы схватить перила, балансировал на краю, а каждый шаг — словно запись в памяти, которая фиксировала движение не только его, но и преследователя. Он чувствовал его дыхание, слышал слабый звук одежды, и это знание одновременно давило и защищало.

И тут, в глубине переулка, он заметил желтую ленту. Но это была не просто граница. Лента дрожала, вибрировала, как будто предупреждала: здесь скрыто то, чего ты ещё не видел. Он сделал шаг в сторону, и почти мгновенно понял, что преследователь тоже остановился. Движение замерло, но напряжение — нет.

— Ты думаешь, что управляешь маршрутом, — сказал внутренний голос, который казался одновременно его и чужим. — Но ты уже часть чужого ритма.

Металлический привкус усилился до остроты. Герой почувствовал холод в пальцах, в руках, в плечах. Он был полностью погружён в движение, в маршрут, в игру.

И когда он достиг конца переулка, он понял: это ещё не конец. Это только подтверждение: кто идёт первым, кто идёт после — не имеет значения. Важно, что игра продолжается, и он снова выйдет на улицу, снова встретит ленту, снова почувствует металлический привкус.

Он остановился, отдышавшись, посмотрел на руки и подумал: «Если я всегда преследую — кто тогда всегда впереди?»

ЧАСТЬ XVII. НЕЗАВЕРШЁННОЕ

Город утонул в серых тенях позднего вечера. Асфальт был скользким, фонари давали тусклый свет, а переулки выглядели чужими, хотя каждый угол герой знал до миллиметра. Он шёл по маршруту, который казался знакомым, но на этот раз ощущение было другим: в воздухе висело присутствие, которого нельзя было увидеть, но которое невозможно игнорировать.

— Кто-то здесь, — сказал он тихо себе, почти шёпотом.

Его тело реагировало мгновенно: шаги выверенные, дыхание ровное, глаза фиксировали всё вокруг. Он ощущал каждую вибрацию асфальта, каждую тень, каждый звук, который не должен был быть слышен.

И тогда он услышал шорох за спиной. Сначала слабый, почти незаметный. Потом — отчётливый. Ноги быстрее несли его, но сердце оставалось ровным. Он понимал: это не случайность, это сигнал.

Он свернул за угол, и перед ним возникла фигура. Девушка. Её глаза широко раскрыты, паника заполняла лицо, руки дрожали. Она пыталась убежать, но пространство переулка было слишком узким, ограниченным стенами, как ловушка.

— Стой! — крикнул кто-то из тени.

Герой понял, что это не голос полицейского. Это — тот, кого он видит в памяти, тот, кто фиксирует порядок, ритм и завершённость. Он почувствовал металлический привкус во рту, напряжение в пальцах, холод в спине.

Девушка упала на землю, пытаясь перепрыгнуть через мусорные баки. Герой остановился. Он видел, как убийца двигался, точно выверяя каждый шаг. Но на этот раз что-то пошло не так: жертва выжила.

Она не могла описать лицо. Только ощущения: движение, присутствие, ритм шагов. И именно это совпало с героем, но не доказывало его вины. Герой понимал это на уровне интуиции, но внутри появилось странное чувство: раздражение, будто кто-то сделал работу «неидеально».

Он замер, наблюдая сцену. Девушка всхлипнула, обхватывая голову руками, пытаясь понять, что происходит. Убийца не завершил ритуал, и порядок нарушился. Герой почувствовал странное облегчение, смешанное с внутренним напряжением: его память — идеальна, но реальность — нет.

— Всё правильно, — сказал он себе. — Но не так, как должно быть.

Он подошёл к девушке, чтобы убедиться, что она в безопасности, но не слишком близко, чтобы не вмешаться. Металлический привкус снова появился во рту, холод проник в руки. Он видел линии движения убийцы, которые не совпадали с тем, что было в памяти, и это разрывало внутреннюю гармонию.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он, не зная, слышит ли кто-то кроме него.

Но внутренний голос сказал:
— Ты видел, что должно было произойти. Ты знаешь ритм, знаешь порядок. И теперь что?

Герой ощутил, как дыхание замедляется, но напряжение не уходит. Он понял: идеальный порядок нарушен, но его знание остаётся, и именно это знание делает его уникальным.

Он посмотрел на руки, на металлический привкус, на улицу, которая снова погрузилась в тишину. И внутри родилось ощущение, что он снова будет идти по маршруту, снова встретит ленту, снова ощутит присутствие и пустоту одновременно.

— Если я совпадаю с этим ритмом, — прошептал он себе, — кто тогда настоящий убийца?

И ответ оставался пустым, как холодный переулок, в котором всё ещё висело ощущение не завершённого, не увиденного, не осознанного.

ЧАСТЬ XVIII. СХЕМА

Он закрыл дверь своей квартиры и включил свет. На столе лежали карты города, фотографии переулков, заметки с мест преступлений. Герой разложил всё перед собой, словно хирург на операционном столе: каждая улица, каждый угол, каждая лента — точка, линии, связи.

— Всё это — схема, — пробормотал он себе, — и всё это кто-то видит, фиксирует.

Он начал выстраивать полную картину. Первый труп: время обнаружения, маршрут жертвы, положение тела, особенности места. Второй: те же линии, те же повторения, но другой переулок. Третий — почти учебное убийство, порядок расчленения, знаки завершённости. И теперь — не завершённое нападение, где жертва выжила.

Он расставлял стрелки, соединял точки, помечал интервалы времени. Полтора часа, два часа, пять утра, шесть тридцать. Каждая цифра была важна. Каждое движение — закономерностью. Он понимал, что убийца действует по ритму, почти музыкальному, и каждый шаг выверен, как аккорд.

— Время, место, движение… — шептал он, — всё совпадает с моими ощущениями. Я знаю их последовательность лучше, чем кто-либо.

Он вспомнил металлический привкус, ощущение веса в руках, холод в пальцах, напряжение в теле, когда наблюдал за лентами и полицейскими. Всё это было частью схемы, частью ритма, который нельзя было нарушить.

Он разложил фотографии на столе: поза тела, линии одежды, капли крови. Каждое фото — подтверждение того, что он не просто свидетель, а инструмент, фиксирующий детали, которые другие не заметят. Он видел закономерности, которые не описаны ни в одной криминальной книге, ни в одной инструкции: способ, которым убийца удерживает момент через расчленённость, через фиксацию деталей, через знак завершённости.

— Мотив? — сказал он себе. — Он не ради жестокости. Он — ради контроля. Ради фиксирования реальности. Чтобы момент не исчез.

Он нарисовал линию маршрута убийцы. И тут осознал: это не просто карта улиц. Это схема души. Каждое убийство, каждая лента, каждый шаг — отражение внутреннего ритма, внутренней логики убийцы.

— Я понимаю его лучше всех, — прошептал он, — но это понимание пугает меня сильнее всего.

Он снова посмотрел на фотографии, на заметки, на стрелки маршрутов. Каждая линия была точной до миллиметра. Каждая цифра — точной до секунды. Каждое воспоминание — настолько ясным, что казалось, будто он сам участвовал.

Но схема была неполной. Последнее нападение, когда жертва выжила, нарушило ритм. Герой видел это как пробел, как неидеальность, которая резала внутреннее ощущение порядка. Он понимал: это шанс, но также и угроза. Если ритм нарушен, кто-то может заметить его участие.

Он записал все вероятные маршруты будущих действий убийцы. Рассчитал временные интервалы, точки появления ленты, позиции камер (или их отсутствие), положение полицейских. Он снова почувствовал металлический привкус во рту, напряжение в руках и холод в пальцах.

— Если я вижу всё это… — сказал он тихо, — кто тогда тот, кто всегда был первым?

Он сел на стул, уставился на схему, и впервые ощутил одновременно удовлетворение и ужас: он владеет картой, понимает ритм, мотивы и действия, но сам становится частью схемы, частью ритма, частью того, что он изучает.

Металлический привкус усилился. Пальцы дрожали. Сердце билось ровно, холодно. Он понял одно: он не просто идеальный свидетель. Он — продолжение ритма, инструмент, часть схемы, и граница между ним и убийцей исчезла.

Он посмотрел на руки. И снова вопрос возник сам:
— Если я понимаю всё, если я знаю всё, кто тогда настоящий убийца?

В комнате снова наступила тишина. Только схема, стрелки и линии, которые фиксировали прошлое, настоящее и вероятное будущее.

ЧАСТЬ XIX. ПОСЛЕДНИЙ ДОПРОС

Кабинет был холодным. Лампа на столе отбрасывала узкий конус света, оставляя углы комнаты во мраке. Герой сидел напротив следователя, руки на столе, спина прямая. Внутри всё было напротив: напряжение, концентрация, холодное осознание.

— Вы понимаете, почему мы вас пригласили? — начал следователь ровно, тихо, но с оттенком ожидания.

— Понимаю, — ответил герой. Его голос был спокойным, ровным, почти отстранённым. Но внутри каждое слово отзывалось эхом: он знал, что сейчас не просто допрос, а момент, когда его собственная память и наблюдательность будут проверены на пределе.

— Расскажите, как действует убийца, — сказал следователь, наклонившись ближе. — Мы хотим понять мотивы, последовательность действий, порядок расчленения.

Герой сделал паузу. Он смотрел на следователя, но видел одновременно улицы города, мокрый асфальт, жёлтые ленты, переулки, которые он проходил снова и снова. Он видел трупы, фотографии, схемы маршрутов. И в этот момент понял: он знает всё, потому что видел всё через память, которая может быть реальной или нет, но точна до миллиметра.

— Убийца всегда действует по ритму, — начал он тихо, — как дирижёр, который задаёт порядок всему вокруг. Каждое движение выверено. Каждое действие — знак завершённости. Не ради жестокости. Ради фиксации момента. Чтобы момент не исчез.

Следователь слегка наклонил голову, слушая. Герой продолжал:

— Он выбирает момент, когда город ещё пуст, когда люди не увидят. Он идёт по маршруту, который заранее определён ощущениями, запахами, ритмом. Металлический привкус, холод в руках, тяжесть веса — всё это сопровождает действия. Каждое движение фиксируется, каждый шаг — часть схемы.

Следователь сделал пометку, поднял взгляд.
— Это совпадает с местами преступлений, — сказал он, — но вы слишком подробно описываете ощущения. Откуда это знание?

Герой усмехнулся, но это было почти незаметно.
— Я наблюдал, фиксировал. Вижу детали, которых нет на фотографиях, которых нет у свидетелей. Я вижу ритм, порядок, мотив. Я понимаю его лучше всех.

Следователь замолчал. В глазах героя была точность, которая не оставляла сомнений. Он говорил не из страха, не из догадок. Он говорил как человек, который соприкоснулся с самой логикой убийцы, который знает его мысли, шаги и действия.

— Если вы знаете всё это… — произнёс следователь тихо, — кто тогда убийца?

Герой наклонился чуть вперёд, голос был почти шёпотом, но каждый звук точен:
— Вы только что описали человека, которого ищете. Но это не тот, кого вы ждёте. Это тот, кто всегда идёт после, кто фиксирует, кто понимает ритм, кто знает, что произойдёт, но не вмешивается. И иногда — совпадает с убийцей.

Следователь посмотрел на него дольше, чем следует. Он понял, что перед ним не просто свидетель. Перед ним идеальный свидетель, который видел больше, чем могло быть объяснено, который знал детали, которых не было на месте преступления, и который, возможно, уже понимал убийцу до того, как полиция это заметила.

Герой опустил взгляд на руки. Металлический привкус снова появился во рту. Он знал, что допрос закончился, но сам процесс понимания, фиксирования, наблюдения — никогда не завершится.

— Хорошо, — сказал следователь наконец. — Вы можете идти. Но… — он замялся, как будто боялся произнести это вслух, — если вспомните что-то важное — подходите сразу.

Герой кивнул, поднялся. Внутри он уже знал: это было подтверждение, но не конец. Он выходил из кабинета, и его маршрут снова начинался, снова город, снова переулки, снова ленты.

Он ощущал знакомый привкус, холод пальцев и тяжесть памяти. И мысленно повторял вопрос, который преследовал его с самого начала:

— Если я всегда понимаю после, кто тогда был до?

И пока он шёл по пустым улицам города, ощущение ритма, порядка и незримого присутствия убийцы снова направляло его шаги.

ЧАСТЬ XX. ИДЕАЛЬНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Город был пуст, но не тих. Шум машин на отдалённых улицах, редкие шаги прохожих, скрип фонарей — всё казалось поверхностным, фоном, наложенным на настоящий ритм. Герой шёл по маршруту, который теперь ощущал не как путь, а как линию жизни, зафиксированную временем и памятью. Каждая лужа, каждый фонарь, каждая тень — знакомые точки, которые напоминали ему о прошлом, но одновременно говорили: это никогда не кончится.

Металлический привкус снова появился во рту, холод в руках усилился, напряжение в плечах — постоянное ощущение контроля и опасности. Он знал: за каждым углом может быть то, что нарушит его порядок. То, что заставит сердце биться иначе, чем сейчас. Но этого не произошло. Ему не было страшно — было ясно.

Он подошёл к переулку, где когда-то начиналось всё: лента, полиция, фотографии, тела. Жёлтая полоска теперь висела почти бесцветной в утреннем свете, но для него она сияла ярче, чем всё остальное вокруг. Она была границей между наблюдением и участием, между памятью и настоящим.

Он остановился. И на мгновение всё замерло. Время, маршрут, ощущения — всё объединилось в одном моменте, как если бы сама жизнь ждала его реакции.

Он взглянул на руки. Чистые. Пальцы сжаты, но без напряжения. Он знал, что способен воспроизвести каждое движение, каждый шаг, каждую секунду убийств, но теперь понимал, что за этим знанием скрывается большее: понимание себя, понимание того, что он — не только свидетель, но часть ритма.

— Я всегда приходил после, — прошептал он, почти себе, — но кто тогда всегда был до?

Ветер пронёсся по переулку, и металлический привкус усилился, словно сигнализируя о том, что память никогда не отпустит. Он сделал шаг вперёд. Каждое движение было точным, выверенным, выстраданным. Он ощущал пространство вокруг, предугадывал реакции прохожих, движения машин, положение каждого фонаря, даже линии света на мокром асфальте.

И тогда он увидел отражение в лужице у края переулка. Не лицо, а движение, позу, осанку — как тень себя самого. Отражение повторяло каждое его действие с точностью, которую невозможно было объяснить. И это было одновременно пугающе и утешительно: оно показывало, что он фиксирует реальность так же, как фиксируют её убийцы, свидетели, город, время.

Он остановился, наклонился, чтобы увидеть лучше. Отражение тоже замерло, почти живое, словно подтверждая: он знает слишком много, он видит слишком ясно, он идёт по линии, которой не было бы без него.

Город медленно просыпался. Звуки становились насыщеннее, движение оживало, но для него это было фоном, поверх схемы, поверх ритма, поверх памяти. Он знал: он способен увидеть то, чего никто не заметит, предугадать то, чего ещё нет, и понять то, что никогда не будет объяснено словами.

Он снова взглянул на руки. Чистые. И всё же ощущение веса присутствовало, как будто в руках хранится сама память, сама жизнь, сама логика убийства и наблюдения одновременно.

Он сделал ещё один шаг вперёд. И внутренний голос произнёс:

— Всё завершено… только для тебя.

Он остановился на середине переулка, обводя взглядом знакомые линии, вспоминая металлический привкус, холод, ритм, маршрут, жёлтые ленты, трупы, выживших. Он понял, что он больше не ищет убийцу. Он ищет себя.

Последний раз он взглянул на руки и прошептал:

— Если я всегда приходил после — кто тогда всегда был до?

И шагнул вперёд, растворяясь в городе, в ритме, в памяти.

Металлический привкус остался. А с ним — понимание: граница между наблюдением и участием исчезла. Он — идеальный свидетель, который никогда не перестанет видеть, никогда не перестанет помнить и никогда не узнает, кто был первым.