Иду, не ведая. История одного легиона

Боль была первой. Острая, раскалённая игла, вонзившаяся в ребро, заставила тело сжаться в спазме. Сознание всплывало из чёрной, вязкой трясины, нехотя, обрывками.

Вторым пришёл холод. Ледяная влага пропитывала спину, просачивалась сквозь ткань. Он открыл глаза. Над ним было низкое, свинцовое небо, из которого сеялась мелкая, противная морось.

Третьим обрушился запах. Сладковато-приторный, тяжёлый, перемешанный с гарью и дымом. Запах горящего дерева, шерсти и чего-то невыразимо отталкивающего, биологического. Его вырвало. Судорожно, пусто, только желчью, разъедавшей горло.

Он попытался подняться на локтях. Пронзительная боль в боку заставила его застонать. Звук собственного голоса был чужим, хриплым. Он осмотрелся, и мир распался на бессвязные, ужасающие фрагменты.

Он лежал среди руин. Не руин города, а руин жизни. Обгоревшие балки, обрушившаяся кровля из черепицы, развороченная глиняная посуда, смешавшаяся с землёй. И тела. Несколько тел. Мужчина в простой тунике, смотревший в небо остекленевшими глазами. Женщина, прижавшая к себе сверток — нет, не сверток, ребенка — их лица были пепельно-серыми. Старик, почти разорванный пополам чем-то тяжёлым и острым.

Паника, чистая и животная, сжала его горло. Он отполз, натыкаясь на обгорелое бревно. Его рука коснулась чего-то металлического. Инстинктивно схватил. Короткий, тяжелый нож с прямым лезвием и деревянной рукоятью, липкой от дождя и грязи. Оружие. Оружие — это хорошо. Это что-то, за что можно зацепиться.

Кто он? Откуда он здесь? Что это за место?

В голове — вакуум. Имя, лицо, история — всё смыто, как песок с берега. Оставались только обрывки ощущений, чувств, неоформленных образов. Вспышка: оглушительный рёв, не звериный, а механический, рвущий уши. Ещё: вид с высоты на сеть огней, растянувшуюся до горизонта. И чувство… тоски по чему-то чистому, белому, холодному. По снегу? По льду?

Он зажмурился, пытаясь поймать хоть одну цепочку мыслей. Ничего. Только пустота и всепоглощающий, первобытный страх.

Звук заставил его замереть. Не птица. Не ветер. Металлический лязг. Приглушённый удар о дерево. И голоса.

Они доносились с другой стороны полуразрушенной стены. Голоса говорили на гортанном, отрывистом языке. Ни одного слова не было знакомо. Звуки казались дикими, варварскими, лишёнными смысла, но интонация была ясна — это были команды, насмешки, деловое обсуждение.

Он прижался к стене, судорожно сжимая рукоять ножа. Боль в боку пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Он рискнул выглянуть.

За стеной, на утоптанной земляной площадке, стояли трое мужчин. Но какие это были мужчины! Они выглядели как воины из кошмара или плохого исторического фильма. На них были короткие, потрёпанные туники, поверх — металлические пластины на груди, скреплённые кожаными ремнями. На головах — горшки из бронзы с гребнями из конского волоса, теперь мокрыми и поникшими. На ногах — какие-то сандалии, обмотанные ремнями до колен. У двоих в руках были длинные копья с массивными железными наконечниками, у третьего — короткий меч на поясе и щит, обтянутый грубой кожей, с каким-то значком.

Легионеры.

Мысль пронеслась в голове, ясная и чёткая, как удар колокола. Но откуда он это знал? Что такое «легионер»? Слово возникло из ниоткуда и повисло в пустоте, без контекста, без истории.

Они что-то грабили. Переворачивали ящик, вытряхивали содержимое: какие-то ткани, кусок сыра, глиняную флягу. Тот, что с мечом, отвинтил крышку, пригубил и с удовлетворением хмыкнул.

Один из копейщиков что-то сказал, кивнув в сторону развалин, где лежал он. Голос звучал небрежно, лениво. Меченосец, видимо старший, махнул рукой — мол, проверь, если не лень.

Сердце упало. Копейщик, плечами пожимаясь от холода, направился прямо к его укрытию. Его шаги были тяжёлыми, сандалии хлюпали по грязи.

Бежать? Не было сил. Да и куда? Сражаться? Против троих обученных воинов в доспехах, с одним ножом и со сломанными рёбрами?

Инстинкт, более древний, чем разум, подсказал решение. Он отполз в тень, в угол, где обрушенная кровля образовывала неглубокую нишу, и замер. Перестал дышать. Вжался в землю, в пепел, прикрывшись плащом из грубой, мокрой шерсти, который нашел рядом. Стал частью развалин. Частью смерти.

Тяжелые шаги приблизились. Копейщик заглянул за стену. Его глаза, маленькие и пронзительные, скользнули по телам, по грудке хлама. Они остановились на нем. На его скорченной фигуре под грубым плащом.

Воин что-то буркнул, скорее с отвращением, чем со злобой. Он ткнул копьём в тело старика, перевернул его. Убедился, что мёртв. Затем остриё копья приблизилось к нему. Он чувствовал холод металла сквозь ткань плаща, в сантиметре от шеи.

Он не шелохнулся. Не дрогнул. Его разум отключился, осталось только тело, затаившееся, притворившееся трупом.

Раздался резкий оклик с площадки. Меченосец явно торопил. Копейщик провёл остриём по плащу, но, не встретив сопротивления, счёл его ещё одним покойником. Фыркнул, повернулся и ушёл, бормоча что-то под нос.

Шаги удалились. Голоса стали тише. Потом послышался звук уходящих шагов — уже не троих, а, кажется, всех. Они ушли, забрав свою добычу.

Он лежал неподвижно ещё долго, может, минуту, может, полчаса. Дождь усиливался, смывая пепел и кровь с его лица. Только когда холод проник до самых костей и тело начало бить крупная дрожь, он пошевелился.

Он был жив. Он выжил. Но это было лишь начало. Он был в каком-то диком, жестоком мире, где говорили на незнакомом языке, где убивали и грабили как нечто само собой разумеющееся. У него не было имени. Не было прошлого. Не было дома.

Было только тело, полное боли, нож в руке и всепоглощающий, слепой ужас перед тем, что ждёт за пределами этих развалин.

Он подполз к луже, образовавшейся в углублении камня. На тёмной поверхности дрожало отражение. Изможденное, бледное лицо, покрытое сажей и кровоподтёками. Тёмные, почти чёрные глаза, полые от шока. Короткие, всклокоченные волосы. Щетина. Чужое лицо.

Кто ты? – спросил он беззвучно. Ответом был только шепот дождя и далёкий, одинокий крик вороны.

Он должен был двигаться. Сидеть здесь — значило умереть от холода, ран или от следующего отряда мародёров. Он с трудом поднялся, опираясь на стену. Мир закружился. Он увидел дорогу — просто утоптанную грунтовую колею, ведущую от усадьбы. Туда, куда ушли солдаты, идти было самоубийством. В другую сторону дорога терялась в холмистой, мрачной местности, поросшей чахлым леском.

Выбора не было. Стиснув зубы от боли, сжимая в потных пальцах чужой нож, он, шатаясь, пошёл прочь от трупов и пепла. Он шёл, не ведая куда. Он шёл, не ведая кто он.

Он шёл, потому что это было единственным, что он ещё мог делать.