Иголка. Страшная быль

Колдуны у нас до сих пор водятся, и любое недоброе дело спроворить могут. Но только если кто по глупости к ним обращается за помощью, то потом долго расхлебать не могут ту кашу, которую сами заварили. Вот, к примеру, жила одна семья – муж да жена, и было у них двое детей. Старшая Настя хотела в город уехать, на швею учиться. Младший брат Захар сестру любил и не хотел, чтобы она уезжала. Вот Настя стала к отъезду готовиться. Мать думает: как она одна будет, ей только шестнадцать годков. Отец серьезно рассуждал: пускай учится. Да и не одна будет, родные в городе есть, приютят. Захарка молчал больше, что-то обдумывал. Как остался день до отъезда сестры, встал он и ни свет ни заря и пошел за три села, через три леса. Пришел к колдунье, стал в дверь стучать. Открывает ему женщина – ни молода, ни стара, ни страшна, ни хороша.

– Зачем пришел? – спрашивает.

– Не хочу, чтоб сестра в город ехала, пусть дома останется, – говорит мальчишка.

– Ладно, сделаю, – говорит колдунья.

– Плату какую возьмешь?

– Взять возьму, да не с тебя. Иди до дому, только ни через реку вброд не переходи, ни через ручей.

Странный наказ этот паренек выполнил. Он пришел домой, а там уж сестра собрана сидит. Завтра уезжать ей. А отца дома не было, задержался на вырубке с рабочими. Мать сидит, убивается: кто ж проводит дочь, если ей в поле нужно работать? Может, брат? Нет, я не могу, мне неможется что-то, – отнекивается Захарка.

Утром, чуть свет, мать в поле отправилась, а Настя позже встала, вещички взяла и пошла одна. Захарка притворился, что спит.

Настя идет по тропке, грустно ей. Ни с кем, выходит, не попрощалась. Навстречу ей шла женщина, не из их деревни. Настя поздоровалась, а женщина и говорит:

– А я знаю, куда ты, девонька, направилась. В город. А что же ты с собой ни иголки, ни нитки не взяла? Аесли платье твое порвется? В городе нельзя в драном ходить.

“И впрямь,– думает Настя, – почему маменька мне ни иголки, ни нитки в дорогу не дала?”

И тут женщина дает ей иголку, а в иголку черная нитка продета, и на нитке узелок завязан. Девочка взяла иголку и в сумку свою положила. И тут же напрочь забыла, куда и зачем шла. Повернулась и назад домой отправилась. Пришла, легла и впала в сон. А когда проснулась, поняли все, что она разум потеряла. Или болезнь какая приключилась? Не знает никто. То вроде ничего, только не говорит, а то вдруг падучие припадки начинаются. Девчонка даже во двор выйти не могла: только ногу за порог – тут же приступ, судороги начинаются. Мать вся иссохла от горя: такая была девочка: и умница, и послушная, а тут в одночасье беда пришла. Сидит мать как-то и с отцом это обсуждают. А Захар слышит их разговор, и вдруг начинает понимать, что беду эту он своими руками в дом привел. А как скажешь родителям? А тут, как нарочно, мать и говорит:

–Это порча у нее. Надо знахарку найти, пускай порчу снимет.

Отец в ответ:

– Еще чего, не вздумай даже. Это все бабские сказки ваши.

Тогда Захар понял, что надо делать. Собралсяи, не сказавшись, отправился к той колдунье. И будто кто ему шепнул на ухо, что идти надо не напрямки, а тем путем, что он от нее возвращался. Реки и ручьи обходить, значит. Долго он шел, большие крюки делал, но пришел-таки. Постучал в дом, где ведьма жила. Открывает ему девушка.

– Чего тебе? – спрашивает.

Парень смутился, не знает, что сказать, а та в дом приглашает:

–Ты, наверно, к моей матери пришел, так она скоро вернется.

Сидят они, а девушка золотом вышивает. Он смотрит на нее и глаз отвести не может.

– А зачем тебе моя мать понадобилась? – спрашивает ведьмина дочь.

– Твоя мать заколдовала мою сестру, та разум и память потеряла, я хочу, чтоб колдунья исправила все.

– Зря ты сюда пришел, – опечалилась девушка. – Помочь она не поможет, а у тебя душу заберет, как у твоей сестры.

– Что ж делать?

– Не знаю, что она твоей сестре дала, только это надо найти и сжечь. А тебе лучше уйти, худо будет, если мать тебя застанет.

Когда он уходил, дала ему золотошвейка шапочку, золотой канителью вышитую, сказала, чтоб на сестру надел, когда наговоренную вещь сожжет. С неохотой уходил он, но девушка торопить его стала – вот-вот колдунья заявится, тогда быть беде. Пошел он на сей раз напрямки, через речки и ручей вброд перебирался, и скоро пришел домой. А там такое твориться! Сестра как неживая стала, только и доброго, что дышит. Он – к матери.

– Мама, с чем Настя тогда в город собиралась?

– Да мало чего брала, сумку одну.

– Дай мне сумку эту.

Взял он сумку, пошел на двор, костер запалил. Открывает сумку, роется в ней, а мать рядом стоит, дивится, но мешать не мешает, и страшно ей очень. Про каждую вещь он спрашивал у матери: Настенькина ли она. Как дошло дело до иголки с ниткой, мать говорит:

– Нет, не давала я Насте ни иголку, ни нитку черную. Коли сжечь хочешь, то жги скорей.

Бросил Захар иголку с ниткой в огонь, пламя очень сильное вдруг разгорелось, а из огня змеи полезли. Он давай их обратно в огонь бросать. Скоро все прогорело, даже углей не осталось. Смотрят мать с сыном: отец с работы идет. А уже темно стало. Отец подходит и спрашивает:

– Что вы тут делали?

– А ничего, так просто.

– А что у тебя из кармана выглядывает, сын?

– Да так, ничего.

– Дай мне это.

– Не могу, это подарок.

Вдруг отец стал у них прямо на глазах раздуваться, будто шар, потом лопнул и ветром унесло черный дым. Мать давай креститься.

– Пойдем-ка, Захар, в дом, как там.

Приходят, а отец, оказывается, давно уже пришел, сидит, ужина ждет.

Захар пошел к сестре и надел на нее шапочку, золотом шитую.

Утром Настя в себя пришла. То-то радости было! Мать сына ни о чем спрашивать не стала, не пытала, как он додумался иголку с черной ниткой сжечь. Но спустя года два спросила. А он сказал:

– Мне одна золотошвейка чудную шапочку дала, она Настю и вылечила.

Только шапочки этой никто, кроме Захара, не видел, пропала она. А Настя все-таки в город уехала, там на швею выучилась. А Захар тоже вырос и женился на одной девушке-сиротке, скромной и трудолюбивой. Мать у нее, говорят, в бане мылась да и угорела. Знатно эта девушка золотой канителью вышивала. Та ли, не та ли, не скажу, врать не буду. Потому что золотошвеек в наших местах много, и все мастерицы, все скромные да трудолюбивые.