ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Книга 3. Чертежи для империи

Звук разбудил его раньше солнца.

Не гул скважины, не вой морозного ветра на вахтенной палубе. Другой. Ровный, методичный, неумолимый. *Тук-тук-тук.*

Игорь открыл глаза, вслушиваясь. С потолка низкой деревянной светлицы падал бледный, почти синий рассветный свет. *Тук-тук-тук.* Топор. Не боевой удар, а рабочий. Как метроном. Он слышал его сквозь сон уже больше года, с тех пор как начали ставить новый частокол от Подола до Угорского.

Он встал, босыми ногами нащупав знакомые шершавые доски пола. Не было привычного спазма в пояснице от стальной койки. Была знакомая, въевшаяся в тело усталость, другая – не от вахты, а от постоянного, нескончаемого напряжения. Как будто он все эти пять лет держал на вытянутых руках огромный, хрупкий груз, боясь пошевелиться.

Он подошел к узкому оконцу, отодвинул занавесь из плотного льна. Воздух, ворвавшийся внутрь, был холодным, чистым и влажным. Пахло рекой, дымом недавно потушенных ночных костров и… свежей стружкой.

Киев просыпался.

Не так, как будила его когда-то вахтенная сирена на платформе «Варяг». Здесь пробуждение было постепенным, как подъем теста. Сперва тот самый *тук-тук-тук* где-то у новых амбаров. Потом, с противоположного конца города, от реки, донесся протяжный скрип – заработала большая жерновая мельница на Почайне. Ее водяное колесо, собранное по его чертежам из дубовых спиц, вздохнуло, как живое, и закрутилось, приводя в движение жернова. Скоро к этому басу добавится резкий, ритмичный свист с южного склона – там на пильной мельнице уже наверняка разводили огонь в горне, чтобы пустить паровую пилу (подарок византийских «гостей», который он заставил работать на воде). Город не просыпался – он запускался. Как сложный, но отлаженный механизм.

Игорь потер переносицу, глядя на этот механизм. С его «капитанского мостика» – светлицы в каменном основании новой цитадели – было видно почти все. Прямо под окном белел нижний ярус стены – грубовато отесанные блоки местного известняка. Их учились класть три года, методом проб и ошибок, сожгли гору дров на обжиг извести, сломали десяток лебедок. Но стена стояла. На этом каменном поясе, как на фундаменте, высился знакомый, но теперь невероятно массивный дубовый частокол – не в один, а в два ряда, с боевыми площадками между ними.

Улицы внизу уже не были грязными тропами, превращавшимися в весеннее месиво. Теперь это были настилы из толстых плах, уложенных на лаги. Между ними – аккуратные дренажные канавки, выложенные камнем. Со вчерашним дождем они справились на ура. Простое решение. Элементарная гидродинамика. Но какого черта потребовалось проваляться в веках, чтобы додуматься до этого здесь?

Он отвернулся от окна, стал одеваться. Простые штаны из грубого полотна, поношенная рубаха, сверху – безрукавка из толстой волчьей кожи, на локтях уже протершаяся до дыр и аккуратно залатанная сухожильными нитями. Его «кожанка». Единственное, что осталось от того мира в привычном, тактильном смысле. Он натянул сапоги – не варяжские, а сшитые здесь, по его же эскизу, с учетом анатомии стопы. Удобные.

На столе, заваленном восковыми табличками, свитками пергамента (редкая роскошь) и обрезками бересты, лежала его «записная книжка» – небольшая, в ладонь, плитка грифельного сланца и заостренная палочка. Он взял ее, проверил острие, сунул в карман безрукавки рядом с складным ножом «Victorinox». Нож был почти реликвией, им редко пользовался. А вот грифель… это был главный инструмент. Острее любого меча.

На пороге его ждала Ольга. Она уже была одета – простое льняное платье серого цвета, поверх – темный платок. На лице – следы умывания холодной водой, глаза ясные, внимательные.

«Не спалось?» – спросила она, не «доброе утро», а именно так. Они давно перестали тратить слова на формальности.

«Спалось, – буркнул он. – Механизм разбудил. Наш механизм».

Она улыбнулась чуть заметно, уголком губ. «Идиот. Это же хорошо. Значит, работает».

Они вышли, не взяв охрану. Это было новым правилом – внутри стен, на своих улицах, князь и княгиня ходили как все. Игорь настаивал на этом. «Если за каждым углом мне мерещится враг, значит, я плохо построил город». Пока что работало.

Их путь лежал не в гридницу, не на двор, а за стены, вниз, к полям. Еще одно правило – проверять не по отчетам, а глазами. Особенно сейчас, накануне жатвы.

Утренний Киев встречал их не поклонами, а делом. Мужик на телеге, груженной бочками, покивал им, придерживая вожжи: «Князь! Княгиня!». Девка с коромыслом, спеша к колодцу-журавлю (еще одно его детище), смущенно улыбнулась. На перекрестке, у нового колодца с каменной обкладкой, уже стояла очередь – женщины с ведрами, болтая. Увидев их, разговоры стихли на секунду, потом возобновились, но уже тише, с почтительным любопытством. Не страх. Не подобострастие. Привычка. Признание.

Это и было самым большим его достижением, понимал Игорь, спускаясь по мощеным ступеням к Подольским воротам. Не стены, не мельницы. **Привычка к порядку.** Пять лет ежедневного, методичного, порой жесткого внедрения простых правил: не сори, плати налог вовремя, судись не кулаком, а у судьи. И люди… привыкли. Они начали видеть в этом не княжеский каприз, а норму. Это и было тем самым «государством», которое он пытался построить – не на страхе, а на принятой всеми **системе**.

Но система, как он отлично знал из прошлой жизни, – штука живая. И уязвимая.

За воротами открывалась панорама полей, спускавшихся к самой воде. Золотисто-зеленое море пшеницы, уже наливавшееся тяжестью. Ветер шевелил колосья, и по полю бежала медленная волна. Игорь остановился, втянул воздух полной грудью. Запах земли, зреющих зерен, далекого дыма. Никакого сернистого духа нефти, вони машинного масла. Чисто.

Он шагнул с тропы прямо в поле, осторожно раздвинул стебли. Ольга последовала за ним. Он нашел мощный, полный колос, взял его в ладонь. Зерна были твердыми, упругими, упирались в кожу. Он осторожно сдавил, растирая одно зерно между пальцами. Белая, мучнистая мякоть. Высший сорт. Урожай.

«На треть больше, чем в прошлом году, – тихо сказала Ольга, стоя рядом и наблюдая за его действиями. – Твоя трехполка работает».

Игорь кивнул, отпустив колос. Он щурился, глядя на поле, на линию леса за ним, на высокое, светлеющее небо.

«Работает, – сказал он, и в его голосе не было триумфа. Была усталая констатация факта. – Пока. Земля не обманешь. Отдаст – и потребует свое. Выжмет все соки. Надо думать об удобрениях. О севе бобовых на будущий год».

Он говорил о земле, но взгляд его был отрешенным, будто он видел не поле, а сложную диаграмму, график с кривой, которая неминуемо пойдет вниз, если не придумать, как ее поддержать.

Ольга молчала минуту, изучая его профиль. Линии вокруг рта стали глубже, чем пару лет назад. Уголки губ опущены вниз даже в нейтральном состоянии. Глаза, всегда такие острые, сейчас смотрели куда-то внутрь, в какую-то свою, недосягаемую для других даль.

«Ты говоришь о земле? Или о людях?» – спросила она наконец, и в ее голосе прозвучала знакомая, тихая тревога. Как сторожевой звонок, который она научилась слышать за годы рядом с ним.

Игорь повернул к ней голову, встретил ее взгляд. Понял, о чем она. Помассировал переносицу.

«Обо всем сразу, Оля. Все связано. Урожай – амбары – зима – налоги – дружина – стены. Одна цепь. Одно слабое звено…»

«И ты это звено ищешь. День и ночь. Ты стал реже смеяться, Ингорь».

Он усмехнулся сейчас, беззвучно, одним уголком рта. «Смех – непозволительная роскошь для прораба. Особенно когда фундамент еще не везде залит». Он отвернулся, снова посмотрел на поле, но уже как на объект, требующий решения. «Надо будет расширять амбары у пристани. К весне греческие корабли придут. Если, конечно, не передумают».

Он достал из кармана грифельный сланец и палочку. Придерживая плитку на ладони, быстро, четкими штрихами вывел: «Амбары +2. Укрепить фундамент. Кирпич?»

Ольга наблюдала за этим ритуалом. Эти странные, быстрые черточки, которые складывались в память. Его память. Власть не в мече, не в гриднице. Она была здесь, на этом сланце, в этом умении раскладывать мир на задачи и решения.

Они уже собирались вернуться в город, когда на дороге от ворот показалась знакомая, чуть ковыляющая фигура.

Ратибор.

Он шел быстро, несмотря на хромоту – след той самой раны, полученной в битве с печенегами три года назад. Он был одет не в доспех дружинника и не в судейскую мантию (ее Игорь так и не ввел, считая пафосом). На Ратиборе была простая, темная одежда из грубой шерсти, почти монашеского покроя. На поясе – не меч, а тяжелая, резная дубовая палка, увенчанная знаком княжеской печати. Знак судьи. Его лицо, прежде открытое и ясное, теперь было изборождено морщинами напряжения, а в глазах стояла тяжелая, взрослая серьезность.

Он подошел, не кланяясь. Между ними давно отпала необходимость в церемониях. Он был первым. Первым учеником, первым помощником, первым, кто назвал его «учителем». И сейчас в его взгляде было то, от чего у Игоря похолодело внутри. Не беда. Не катастрофа. **Работа.**

«Учитель», – сказал Ратибор, и его голос был низким, усталым. Он протянул вощеную деревянную табличку – не береста, а добротная дощечка с ровным слоем воска. На ней был нацарапан протокол.

Игорь взял табличку, скользнул взглядом по строчкам. Знакомые термины: «староста Подольский», «казенная мера», «недоимка». Цифры. Аккуратные, выведенные рукой Ратибора. Он прочел быстро, до конца. Потом поднял глаза.

«Поймали», – сказал он просто. В его голосе не было ни удивления, ни ярости. Была горькая, усталая горечь. Как будто он ждал этого. Как инженер ждет первой усталостной трещины в новом мосту.

«С поличным, – подтвердил Ратибор. – Принимал подать с горкой, а в казну сдавал по ровной черте. Разница – три воза за сезон. Не амбар, конечно. Но система».

«Система», – повторил Игорь безжизненно. Он посмотрел на табличку, будто пытаясь найти в ней ошибку, просчет. Не нашел. «По «Ряду» что?»

Ратибор вздохнул. Это был не вздох сожаления, а звук человека, который вынужден произносить тяжелые, но неизбежные слова.

«Штраф в шестеро. И каторга на год. На лесозаготовках». Он сделал паузу, его пальцы сжали судейский посох. «Но… он не один, учитель. У него зять в третьей дружине Хергирра. И брат – поставщик сена для конюшен. Уже ропщут. Шепчут по углам: «За горсть зерна – каторга? Да мы кровь за эту землю лили!»

Игорь молчал. Он смотрел не на Ратибора, не на табличку. Он смотрел вдаль, на широкую, спокойную ленту Днепра. По ней уже скользила рыбацкая лодка, оставляя за собой тонкий, тающий след.

«Они не понимают, – сказал он наконец, очень тихо, будто размышлял вслух. – Это не за зерно. Это – за доверие. За то, что один взял горсть, зная, что другой, видя это, возьмет две. Потом – ведро. Потом – воз. И тогда все… все, что мы строили…» Он не договорил. Повернулся к Ратибору, и в его глазах застыла холодная, железная решимость. «Приговор в силе. Без изменений. Пусть видят: «Ряд» – не бумага. Он – железо».

Ратибор кивнул, но в его глазах оставалась тень. Он знал цену этому «железу». Знавал того зятя – хороший воин, рубак. И знал, как быстро «ропот» может превратиться в открытый бунт, если задеть родовые связи.

«Исполню», – просто сказал Ратибор, взял табличку и, слегка прихрамывая, пошел обратно к городу, к своей невеселой работе.

Игорь смотрел ему вслед. В его руке невольно сжался грифельный сланец. Враг. Он пришел. Не со степным кличем, не с блеском чужеземных мечей. Он приполз изнутри, из самой сердцевины его же системы. Его звали не Печенег и не Хазарин. Его звали **Жадность**. И против него не было чертежей.

Ольга молча стояла рядом. Она не говорила «я же предупреждала» или «надо было быть мягче». Она просто положила руку ему на предплечье. Легко. На секунду.

«Пойдем, – сказала она. – Завтрак ждет. А потом – совещание по новому мосту. Живи сейчас, Ингорь. Пока есть что укреплять».

Он позволил ей повести себя. Его мысли уже работали, просчитывая последствия, варианты, контрмеры. Механизм дал сбой. Его надо было чинить. Немедленно.

***

Вечер того дня был тихим и ясным. Первые звезды зажигались над Днепром, еще неяркие, робкие. Игорь стоял на северной стене цитадели, опершись локтями на дубовый брус. Внизу, в городе, зажигались огни в окнах, слышался смех, лай собак, чей-то возглас. Жизнь. Обычная, мирная жизнь.

Он искал на небе Большую Медведицу, Полярную – старый, до тошноты знакомый ритуал. Но сегодня его взгляд скользил мимо. Он не искал ориентиров. Он просто смотрел в чернеющую бездну, усеянную искрами, и чувствовал необъятную, давящую тяжесть. Тяжесть всего этого. Стен, законов, полей, людей, которые смотрят на тебя, ожидая решений. Тяжесть ответственности, которая не уменьшалась, а только росла с каждым днем, с каждой новой постройкой, с каждым подписанным указом. Он построил не княжество. Он построил **машину**, гигантскую, сложную, и теперь был ее единственным оператором, инженером, кочегаром и смазчиком в одном лице. И эта машина, как он сегодня понял, имела собственные, непредсказуемые вибрации. Свою волю.

За спиной послышался легкий шаг. Он узнал его, не оборачиваясь. Ольга.

Она подошла и встала рядом, тоже глядя в ночь. Не касаясь его. Просто – рядом. Потом, медленно, положила ладонь ему на плечо. Тепло ее руки просочилось сквозь кожаную безрукавку, тонкой струйкой живого тепла в этом каменном, звездном холоде.

Игорь накрыл ее руку своей. Большой, шершавой, испачканной в графите и древесной смоле. Не страсть. Не нежность даже. Это был жест чего-то большего. **Усталой солидарности.** Двух людей, стоящих у штурвала одного огромного, неповоротливого корабля, плывущего в непроглядную тьму. Они знали, что под ними – не вода, а тонкий лед. И что где-то там, впереди, уже слышен его треск.

Они молчали. Звезды зажигались одна за другой. А внизу, в теплых огнях Киева, уже зрел тот самый, первый, тихий и беспощадный кризис.