Игра в Атана

Глава I — Дождь и огни

Дождь шёл, как вечный метроном чужой жизни — не прекращался ни на миг, ударяя по асфальту плотными, упрямыми пальцами. Город сливался в смазанный акварельный холст: неон растекался по лужам, крошечные огни становились пятнами, а тени — длинными мазками. Я стоял под крошечным капающим навесом, воротник куртки поднят до ушей, будто можно было отгородиться от холода пластом ткани и собственной лжи.

Мои волосы, выкрашенные в вызывающий — почти глупо — рыжий цвет, прилипали к лбу и напоминали мне о несделанных обещаниях. Это была попытка быть кем-то другим: молодым, дерзким, человеком, которого ещё не износила жизнь. Теперь цвет казался бессмысленной куклой в моей собственной маске.

В кармане трескучий телефон тёпло звенел — голос бывшей жены, фон, где тихо щебетала дочь, и в этой щебетанье — целый мир, который мне был недоступен. Я слышал её смех как нож. «Прости», — сказал я, и слово упало в трубку мокрой крошкой. Я не мог прийти. Не было ни крошечной куклы, ни торта, ни конфетки — ничего, чем можно было бы облечь любовь в материальные формы. Это чувство — невозможность подарить даже самое простое — сжимало грудь до боли, до бессилия.

Перед тем как войти в казино, я зашёл в маленький ларёк у станции. За стеклом лежала дешёвая кукла с кривым швом — та самая, что могла бы вызвать у ребёнка улыбку. Я провёл пальцем по запылённой упаковке и понял, что купюра, которую держал, была не для подарка: она предназначалась за аренду. Я стоял и считал монеты будто молитву — и молился не к богу, а к какому-то немилосердному везению.

Казино встретило меня запахом табака и старых духов, синевой искусственного света и шёпотом надежд, расписанных на зеленом сукне ставок. Я поставил всё — аренду, купюру на хлеб — и думал, что вот-вот вырвусь из тени. Азарт — это обманщик с ласковыми руками: он шепчет тебе, что удар судьбы настигнет в следующем взмахе. Первый раздачей всё и кончилось; за ней последовала вторая, и моя надежда таяла как свеча под дождём.

Когда яркие лампы превратились в насмешку, я вышел, чувствуя себя полностью опустошённым. Холод ударил в лицо, и мир стал ещё темнее. Я бродил, не зная, куда идти, — домой идти значило смотреть в глаза поражению. Я вспомнил, как дочь разучивала песенку, как называла меня «папой» так, будто слово было священным. Эти воспоминания были едва слышимыми эхом — и я тянулся к ним, как к последней соломинке.

Переулок был пуст, когда чёрный фургон свистнул тормозами. Двери открылись, маски показали геометрические знаки — круг, треугольник — и мир закружился. Запах сладковатой ткани, железная хватка, и все дальнейшие мысли исчезли, оставив на их месте только одна — о дочери. Я не успел испугаться за себя: мысли о ней приходили раньше страха.