Игра в кости 1: Страх, породивший мечту

«Во тьме разжёгся вдруг огонь,

Я не увидел его сразу!

И мой единственный герой,

Почил, оставив одну лишь фразу:

Не льстец мне тот, кто «тычет ярко в спину» —

Он не дикарь и не герой.

Когда провёл катаной снизу,

Мой враг бежал, оставив за собой лишь геморрой…»

Комедийная постановка «Дряхлые дельфины». 2088 год.

Я был бывалым воином в своё время. Не из тех, кто носит награды на груди и любит рассказывать, как всё было. Нет — для меня было главным не забыть тот самый запах гари и лица павших, которые ложились в своё время под танки за других людей.

После войны я с тяжелой раной на голове попал в комплекс «Ратманова». Под землёй всё звучало глуше — даже совесть. Я помогал в разработках, о которых лучше было не спрашивать. Металл, бетон, схемы, новые системы контроля. Мир наверху уже дышал по-другому, а мы строили то, что должно было его удержать.

Когда нас наконец выпустили на поверхность, мир оказался для всех чужим — тёмным и мертвым.

Я подался в стражи. Следить за порядком единственное, казалось, что я умел делать лучше всего. Конечно мнимым — да, но всё же порядком. Людям всегда нужно было верить, что есть тот, кто их защитит от любой угрозы. Если они видят форму, оружие и уверенный взгляд — они верят, что всё под контролем.

В моём подчинении было трое бравых пареньков с идентичной мне идеологией — наша цель в защите.

Егорка Зуйчев — черно-волосенький чертёнок с вечной ухмылкой.

Сашка Дмитровский — молчаливый, как старый бетонный блок, но если приходилось бить, то всегда насмерть.

Димка Пуфковский — самый старший из них и заодно самый дерзкий.

Это был мой не первый отряд, но в нём я чувствовал себя как в «семье». Мы делили всё на четверых: еду, патроны, деньги и, как следствие, женщин. Всегда заказывали четверку девочек на ночь — не из романтики, а из принципа. Если уж жить на «широкую ногу» — то вместе. Если падать в пучину — то в обнимку и под веселые напевания Егорки. Мы были самой настоящей элитой — никто не смел даже пальцем шевельнуть в нашу сторону. Люди уступали дорогу, а бандиты опускали глаза вниз, преклоняясь к земле.

Все было здорово, пока не пришла она. Никто не видел, откуда она появилась — камеры не заметили её движения. Просто в одно мгновение — среди серого бетона и грязного асфальта, возникла фигура в лёгком платье. Слишком лёгком для этого морозной погоды, которая бесконечно стояла на улице.

И в одно мгновение всё закончилось. Я не увидел самого боя — это даже нельзя было назвать боем! Скорее это был резко пришедший шторм со стороны моря. Движение — словно ветер, который невозможно охватить взглядом. Словно порыв, что срывает крыши и не оставляет следов. Когда я вернулся со стаканчиками дешёвого кофе из автомата, который был куплен после того, как отошёл отлить за угол склада — мир уже изменился. Три обременённых жизнью тела лежали на холодном и заметённом бетоне.

Егорка смотрел в небо, будто всё ещё щурился от падающих снежинок.

Сашка лежал на боку — как всегда, будто просто решил отдохнуть.

Димка… у него на лице застыло удивление.

А рядом с ними — записка.

«Так будет с каждым».

Я стоял и не чувствовал ни холода, ни ветра. Только пришедшую пустоту. Я подвёл своих товарищей. «Братьев по оружию», которых клялся оберегать до последнего своего вздоха. Мы были не разлей вода — мы знали о друг друге слишком много. Знали, как Егорка прятал детские рисунки в бронежилет. Знали, как Сашка говорил о дочке — будто о своём самом большом достижении в жизни. Димка каждый месяц покупал что-то «интересное с работы» и привозил домой, сияя как мальчишка.

А я… просто отошёл. Гребанный цистит…

После этого я не смог остаться в элитном корпусе. Предательство не всегда в действии, как говорил Сашка. Иногда — оно проявляется в отсутствии в нужный момент там, где ты нужен больше всего.

Меня проводили со всеми почестями. Возвели в ранг «Легенды». Весь корпус приходил жать мне руку в знак уважения, а также проговаривая пустые слова о службе и долге.

И после наступил «закат». Браться приходилось за всё: за двадцать девять лет я успел поработать громилой у входа в ночной клуб — смотрел, как пьяные богачи строят из себя королей. Был в частной охране у тех самых «новых богов», которые верили, что деньги сделают их бессмертными. И нигде я не мог найти себе «укромного местечка». Я везде видел те самые три лица, которые излучали счастье и жизнь. Слышал их голоса, будто они бормочут о чем-то отстраненном, идя позади меня. Иногда казалось, что они просто стоят рядом и смеются вместе со мной над новым анекдотом. А иногда спрашивают, почему я выжил один... Годы стёрли все воспоминания, кроме этого — самого больного.

И однажды я понял — если стоять на месте, можно сгнить быстрее, чем в земле. Нужно двигаться дальше. Податься куда угодно, лишь бы не остаться позади.

— Эй, помоги мне, хватит сидеть думать… Там Юля опять в штаны напрудила!

Голос резанул реальность, и я моргнул.

— Хорошо, Катерина! — ответил я, поднимаясь со стула.

Порой жизнь не даёт умереть окончательно — иногда она просто отправляет тебя менять подгузники и следить за детьми.

Катерина Будинчина в обычной жизни была женщиной темпераментной, строгой и громкой, если того требовал случай. Дома у неё творился настоящий хаос: муж уходил в запои так же регулярно, как солнце садилось раньше за горизонт. Иногда его не было дома неделями — он возвращался с глазами стеклянными и пустыми, как бутылки, которые за собой приносил. Но стоило ей переступить порог детского сада — она кардинально менялась. Здесь она была блаженством, излучающим добро и позитив. Каждый ребёнок — будто часть её собственной семьи. Каждый синяк, каждая слеза, каждая первая буква — она проживала это вместе с ними. Ей были не важны взносы родителей на «новые комнаты для виртуального развития». Её не интересовали пафосные отчёты и голографические презентации — она работала только ради улыбок не замазанных времен детишек.

И я это увидел в первый же день, когда пришел сюда работать год назад. Когда только устроился сюда охранником, думал, что всё будет по-старому: моя задача следить за порядком и вычислять еще за милю от забора «нежданных гостей». Быть огромной плотиной, которая сможет защитить города от неожиданных потопов.

Как же я тогда ошибся. Иногда, когда воспитательница заболевала — я сидел с детьми на ковре, собирал башни из кубиков и нарочно проигрывал им в «кто громче рычит как динозавр».

На Новый год — я Дед Мороз.

На Пасху — заяц с ушами, которые всё время сползали с головы.

На Ивана Купалу — вообще что-то среднее между сказочным духом и потерявшимся шаманом.

И дети всегда смеялись, а я смеялся вместе с ними от всей души!

У меня до этого никогда не было своей семьи. Я лишь слушал от ребят из отряда: «Какое счастье вернуться домой после долгого отсутствия». Только рассказывали они это чаще всего после посещения квартала красных фонарей, поэтому я никогда до конца им не верил.

А здесь… Здесь у меня впервые открылись глаза после долгого сна. Дети — это самые главные цветы в жизни каждого человека.

Их улыбки — самые искренние.

Их движения — неуклюжие, но настоящие.

Их нелепые драки из-за «Она будет моей женой…» — смешные и трогательные одновременно.

Здесь я познал настоящую жизнь — без угрожающей формы, без бесконечного количества оружия и без приказов «Иди и убей».

Я подошёл к плачущей Юленьке. Ей недавно исполнилось пять лет — по меркам садика она уже довольно взрослая. В следующем году у её группы выпуск. Она получит свой первый ЧИП жизни в предплечье и официальное «добро пожаловать в систему».

Дети из группы постоянно её обижали. Она выросла в неблагополучной семье, из-за чего одежда всегда хуже, чем у остальных — чуть изношеннее и совсем не по размеру. Но всё же в ней было что-то светлое: её две тугие косички и чистые голубые глаза, будто само небо в них отражалось — то небо, которое я так давно не видел за пеленой нескончаемого снега.

Я присел перед ней на колени.

— Люля, что случилось? Тебя опять мальчишки напугали?

— Нет… они не виноваты… — невольно всхлипнула она.

— Тогда кто этот злодей, который обидел такое солнышко?

Я говорил мягко, не проявляя даже малейшего давления. На детей нельзя давить — они ломаются тише взрослых и на них это отпечатывается как клеймо.

— Это всё Эля… Она… украла моего плюшевого зайчика…

— И из-за этого ты заплакала и описялась?

— Да, дяденька…

Я аккуратно взял её за руку и отвёл в ванную. Катерина встретила нас там и занялась ею, как всегда — быстро, заботливо и без каких-либо упрёков.

Я забрал Юлькину одежду и понёс аккуратно в прачечную. У неё не было сменки на «экстренный случай» — приходилось выкручиваться. Машинка была заряжена на быструю стирку и дополнительную сушку. Нужно было возвратить вещам приличный вид — будто бы ничего и не случалось.

Пока машинка гудела, я задумался: зачем Эльвира это сделала? Она же девочка из богатой семьи! У неё этих зайчиков — вагон и маленькая тележка: виртуальные, настоящие, механические и говорящие — на любой вкус, просто скажи и он уже лежит у тебя в упаковочной бумаге на постели. Зачем ей понадобился именно этот потрёпанный и с чуть оторванным ушком?

Я вытер руки и направился в зал. Дети любили меня в меру своих возможностей. Какое уважение можно получить от пятилеток и младше? Правильно — разные конфетки, которые родители давали им с собой. В основном это были ириски. Они часто торжественно протягивали их мне, а я отвечал взаимностью — доедал их обеды, если они «не хотели эту противную запеканку». Как по мне — это был самый справедливый обмен.

Эльвира была из тех, из-за кого начинались те самые «драчки-дурачки»: она всегда приходила помпезно. Каждый день на ней была какая-то новая юбочка, новые бантики на любой вкус и самые последние устройства на запястье. Всегда выше остальных — если не ростом, то поведением, но такой наглости я от неё не ожидал!

Я тихо вошёл в зал. Она сразу почувствовала мой анализирующий взгляд, и, бросив кубики, она поспешно подошла ко мне. Я наклонился к ней и опустился на одно колено. Ладонь легла на бедро — привычная поза для разговора на равных. С детьми нельзя сверху вниз — они это сразу чувствуют и сильно напрягаются.

— Элечка, дорогая, зачем ты отобрала зайчика у Юленьки? Ты же знаешь, как ей тяжело найти с вами общий язык.

Она раскачивалась из стороны в сторону, будто её толкал невидимый ветер. Взгляд стремительно бегал из стороны в сторону: вправо — на кукольную кухню, влево — на окно, главное, чтобы миновать мой взгляд. Делала вид, что вопрос пролетел сквозь неё. Я чуть усилил голос — не до уровня крика, а на тот самый тон, от которого взрослые напрягаются, а дети понимают, что шутки закончились.

— Эльвира… Не нужно делать такой вид, будто это не я и хата не моя!

Она тихо хихикнула себе под нос. То ли от фразы, которую я по старой привычке вставил, то ли от моего «строгого» лица, которое в детском саду выглядело, наверное, как маска плохого актёра. И в конечном итоге она все-таки заговорила:

— Я не хотела. Тестно! Девотьки заставили меня… Сказали: «Забери у той лохушки её зайтика, и тогда забирай Лёшку себе!» А я его люблю… А Танька возле него крутится постоянно… и-и-и… играет с ним… а на меня он внимания перестал обращать…

Я невольно усмехнулся.

— Ох уж эти мальчишки — цепляются за каждую…

Мир на протяжении всей истории рушится от войн и идеологий, а здесь — от Лёшки и зайчика с оторванным ухом.

— Давай так… Во-первых, ты отдаёшь зайчика Юленьке, а я сделаю так, что никто твоего Лёшку больше не побеспокоит: ни Танюшка, ни другие девочки, ни сам Алёшка, если понадобится.

Она подняла глаза — уже с интересом. Я наклонился ближе и шепнул:

— А во-вторых… больше не говори такие плохие слова. От них язык вянет… а потом в один плохой день отвалится! Ты же не хочешь, чтобы в будущем он у тебя исчез, и ты как Русалка — не сможешь сказать Лёшке ни слова?

Она резко мотнула головой, её косички резко взметнулись. «Маленькие страхи иногда полезнее больших наказаний» — так мне говорили еще в батальоне. Эльвира отошла, порылась среди игрушек, достала того самого зайчика — серого, немного потрёпанного, и молча направилась за мной. Мы подошли к душевой. Юля сидела на скамейке, дрожа от холода, закутанная в огромное банное полотенце. Ноги не поместились под укрытие и висели со скамейки босыми, а пальцы были напряженно поджаты. Эля остановилась перед ней и несколько секунд нелепо молчала, но через пару секунд достала зайчика из-за спины и виновато проговорила:

— Прости меня, Люля… я не хотела, тьтобы над тобой все смеялись…

Юля посмотрела на игрушку так, будто перед ней было живое существо, вернувшееся из плена. Она выдернула зайца из рук Эли и прижала к груди — крепко, отчаянно, как будто боялась, что его снова сейчас подбегут и отнимут.

— Я… прощаю… тебя, — сказала она тихо, сквозь дрожание, но искренне.

И в этот момент я понял — взрослые прощают куда хуже.

— В следующий раз давай с нами играть! Тебе вроде Оскар нравится… — Эля хитро прищурилась.

Юля мгновенно покраснела.

— А я знаю, кто нравится ему!

— Кто же? — уже с живым огоньком спросила Юля.

Эля подошла ближе и что-то прошептала ей на ушко, прикрыв рот ладонью. Я ничего не услышал, да и не стал пытаться. Юленька расплылась в улыбке так быстро, будто кто-то включил в ней свет. Эльвира развернулась и убежала обратно в зал, будто ничего серьёзного и не происходило.

Я остался с Юлей.

— Всё хорошо… Люляша?

— Дя! — радостно выкрикнула она. — Спасибо вам, дяденька! Завтра я принесу вам булочек от моей бабушки!

Я неловко улыбнулся.

— Вовсе не стоит, Юленька. Моё дело — помогать вам, чтобы вы были счастливы, а взамен я ничего не требую.

Она крепче обняла зайчика, словно подтверждая, что сегодня её мир снова в порядке. Я погладил её по голове и вышел на улицу.

Дверь за спиной мягко закрылась. Свежий воздух страстно охватил моё тело. Я достал сигарету из потёртой пачки и прикурил. Дым медленно поднялся вверх, растворяясь в холодном ночном небе. Иногда мне казалось, что здесь, среди детских голосов и запаха каши, я наконец научился жить.

Что прошлое перестало преследовать и в конце концов отстало от меня.

Я сделал длинную затяжку и дверь за моей спиной снова скрипнула. Оборачиваться сразу не стал — по шагам уже понял, кто это. Катерина вышла, укутанная в свою громоздкую шубу, словно в броню. Снег ложился на её плечи и таял, оставляя тёмные пятна. Она достала из кармана IQOS, щёлкнула крышкой и сделала пару мелких затяжек, глядя куда-то мимо меня.

— Эй, «семьянин», ты молодец! В этом месяце премия, лично от меня!

Я усмехнулся и почесал затылок.

— Но я же ничего такого не сделал…

— Это за всё — ты уже год у нас работаешь, а я всё никак тебя нормально отблагодарить не могу. Пусть хоть деньги будут благодарностью.

— Спасибо, Катерина Дмитриевна!

Она подошла ближе. Мы молча смотрели, как падает снег — хлопья кружились медленно, будто завились между собой в медленный танец.

— Ты ведь был стражем, — сказала она тихо. — Защитником мира от преступности. Был на хорошем счету, судя по документам. Наверное, и что-то секретное тебе доверяли?

— Иногда… — я выдохнул дым. — Но я никогда особо не вчитывался.

Она поменяла стик, щёлкнула устройством и вдруг спросила:

— Скажи — когда этот бесящий снег закончится? И вместе с ним… эта вечная ночь?

Я замер. Это были вопросы из разряда тех, на которые нет ответа, но люди всё равно их задают при любом удобном и не совсем случае.

— Я… не знаю, честно! Нигде такого не было написано — даже в самых закрытых материалах.

Она грустно улыбнулась.

— Жаль, а так хочется на море съездить…

Она явно говорила не про море — это было про обжигающий летний свет, про обогревающее естественным способом тепло.

Она хотела сказать ещё что-то, но калитка впереди заскрипела и трое стражей вошли на территорию детского сада: обвешанные крупнокалиберным оружием, в тяжёлых плащах. Шлемы скрывали лица, оставляя лишь тёмные стеклянные световые прорези. Их шаги звучали пугающе синхронно, будто отточенный механизмы, которые калибровали долгое время

«Вот как они теперь выглядят… Точнее то, что от них осталось», — пронеслось мимолётом у меня в голове.

— Катерина Дмитриевна Будинчина? — прозвучал кибер-голос одного из них.

— Она самая... Что вам нужно?!

— У нас есть несколько вопросов к одной из ваших подопечных. Можете позвать Эльвиру Готонскую.

Я сделал шаг вперёд и вклинился в этот разговор:

— Зачем вам нужна Эля?

— Обычным охранникам эта информация предоставлена быть не может, — отрезал страж позади.

Катерина не отступила.

— Простите, но доступ к детям вне садика могут иметь только их родители.

Стражи переглянулись — в их движениях не было ни капли человеческого сомнения, а только холодный расчёт.

— К сожалению, отец Эльвиры — Олег — сегодня за ней прийти не сможет! Он задержан окружными стражами Норт-сити по приказу самого Сергея Громова, и мы прибыли, чтобы доставить ребёнка прямо к нему.

Имя повисло в воздухе, как гром среди ясного неба.

«Сергей Громов — когда-то это имя звучало как гарантия порядка, но теперь скорее как приговор».

— Простите, но…

Выстрел — отрезающий и слишком короткий. Катерину отбросило назад, в сторону окна — стекло дрогнуло, но не разбилось. Она ударилась о раму и сползла вниз.

Я не сразу понял, что произошло, а потом увидел кровь — она рвалась из её живота густыми, горячими струями, окрашивая снег в чёрно-красный.

Я бросился к ней, падая на колени.

— Катерина!..

Она тяжело дышала, а глаза широко были раскрыты. Руки пытались зажать рану, но кровь всё равно просачивалась сквозь её небольшие пальцы.

— Не… пускай… их… — выдохнула она.

За спиной раздался щелчок предохранителя, и я поднял голову в ответ звуку. Трое стражей стояли в нескольких шагах — их оружие направлено на меня.

Дверь в здание была открыта — оттуда доносился искренний детский смех и крики: «Я была первой… Нет, Сережка был первее».

Я услышал шаги позади себя. Один из стражей отделился от остальных и передёрнул дробовик — звук металла прозвучал слишком отчётливо в этой снежной тишине.

— Мы не хотели, чтобы так всё закончилось, — произнёс он тем же мёртвым кибер-голосом. — Но нам нужна эта девочка.

Во мне что-то щёлкнуло — не приказ и не холодной расчёт — это был тот самый инстинкт. Я не думал и просто выдернул из чехла охотничий нож и рванул вперёд. Старое тело ещё помнило, как двигаться, как сокращать дистанцию и как правильно бить в сочленения брони.

Но я больше не был тем, кем был раньше, и резкий выстрел раздался сбоку. Второй страж, стоявший у двери, не дал мне сделать и двух шагов — пистолет в его руке даже не дрогнул.

Тяжёлый патрон прошёл насквозь моей груди. Я почувствовал, как что-то горячее и плотное рвёт меня изнутри. Ноги подкосились, и я рухнул на снег рядом с уже мёртвой Катериной.

Воздух из носа и рта предательски исчез. Силы вытекали вместе с кровью. Глаза слипались, мир становился вязким, как густой сироп, а звуки уходили куда-то далеко, будто их глушили стены подземного комплекса. Время распалось на кадры: пустая улица; чёрная машина с глухим приземлением на парковке; стражи ведут Элю за руки, а она героически пытается вырываться, махая своими мелкими кулачками по броне.

— Пустите! Пустите!

Но что может сделать пятилетний ребёнок против «суперсолдат»?

Следующий кадр — Юля стоит передо мной, держит зайчика обеими руками: того самого — серого, с оторванным ушком. Она тихо всхлипывает и её слезинки катятся по щекам, смешиваясь со снегом.

Я уже моргаю недостаточно быстро, чтобы разглядеть хоть что-то не обрывистое. И со следующим раскрытием глаз за уже потирающей свои глазёнки Юленькой стоит высокий мужчина в гладком чёрном шлеме, который полностью скрывал лицо.

Одной рукой он держит её за плечо, а во второй — лиловая катана: лезвие мокрое от крови, медленно капающей вниз на дорожку.

Я пытаюсь поднять руку и подтянуться к ним. Но тело больше не моё: оно тяжёлое и чужеродное. Снег ложится на меня сверху, словно аккуратно пытается укрыть. И силы меня оставляют окончательно!

Наступила тишина: снег обильно засыпает моё лицо, а кровь расплывается подо мной тёплым пятном, которое быстро остывает.

Всегда думал, что умру иначе.

Когда был стражем — ожидал пулю в коридоре подземного комплекса.

Когда работал громилой — нож под рёбра в тёмном переулке.

Когда охранял «богов» — взрыв или покушение.

Но детский сад… Если бы кто-то рассказал — я бы рассмеялся прямо ему в лицо. Смешная и нелепая смерть.

Я почти слышу голоса: Егорка смеётся; Сашка качает головой; Димка хлопает меня по плечу и насмешливо говорит — «Ну ты даёшь…».

Я мысленно усмехаюсь.

Ну что, парни… Похоже, мне будет что вам рассказать о том, как мы все нелепо умерли. В последний миг, перед тем как попасть к ним, мне кажется, что надо мной возвышается белое пушистое пятно и пытается меня обнюхать!

Вот же бредни какие — такое только в момент смерти и может привидеться…