Игра в творца

Игра в Творца
Дождь барабанил по проржавевшему навесу заброшенного подвала стройки, превращая ночной пустырь за вокзалом в болото из теней и тусклых отражений фонарей. Артём прижался спиной к холодной, влажной бетонной стене, пальцы судорожно сжимали горлышко почти пустой бутылки дешевого портвейна. Жгучая волна тепла уже сменилась липким ознобом, а мысли спутались в тяжелый, тягучий клубок. Рядом, на мокром картонном "ковре", сидел Валера. Бомж. Его постоянный собутыльник этой странной, затянувшейся осени.
Валера был живым воплощением разрушения: спутанная седая борода, лицо в глубоких трещинах-морщинах, пальто цвета городской грязи, въевшейся навсегда. Он протянул руку с трясущимися пальцами. Артём молча передал бутылку. Валера сделал долгий глоток, сморщился от терпко-приторной, обжигающей сладости, вытер губы рукавом, оставив темную полосу на и без того грязной ткани.
«Холодно, Артёмка, – хрипло проговорил он. – Зима близко. Опять под мост, что ли…»
Артём смотрел не на него, а сквозь него, в сырую тьму, заполнявшую дальние углы подвала. Портвейн и усталость смешивали реальность в тягучую, неприятную кашу. Мысли о проваленной работе, разбитых отношениях, о бессмысленной карусели дней накатывали волной тошнотворного отчаяния. И вдруг, глядя на жалкую, сгорбленную фигуру Валеры, на его потрепанную, почти стертую жизнь, у Артёма родилась идея. Дикая, пьяная, но такая соблазнительная в своей абсолютности. Идея власти. Идея контроля над хоть чем-то в этом хаосе.
«Знаешь, Валера… – начал Артём, голос звучал глухо, отстраненно, будто доносился из соседнего тоннеля. – А ведь тебя… нет».
Бомж медленно повернул к нему затуманенный взгляд. «Чего нет? Бутылки? Допил, паря…»
«Нет, – Артём покачал головой, чувствуя, как пьяная дерзость поднимается из живота, заполняя пустоту. – Тебя. Тебя самого нет. Ты… ты плод моего воображения».
Тишину нарушал только монотонный стук дождя по металлу навеса. Валера уставился на него, пытаясь понять – бред ли это, злая шутка или что-то совсем иное. Его мутные глаза медленно фокусировались.
«Чё несешь? Я вот он, сижу. Холодный, мокрый. Портвейн пил. Твой портвейн».
«Иллюзия, – настаивал Артём, ощущая странный, почти эйфорический прилив уверенности. – Я придумал тебя. Прямо сейчас. Вот этот подвал, этот дождь… и тебя. Чтобы… чтобы не было так одиноко. Чтобы был кто-то… ниже. Гораздо ниже меня».
Валера помолчал, переваривая слова. Его лицо, обычно выражающее лишь апатию или животный голод, стало напряженным, почти одухотворенным в своем недоумении. Он не злился, он… всматривался в Артёма, как в зеркало с трещиной.
«Придумал? – наконец выдавил он. – Меня?»
«Да, – Артём кивнул, уже почти веря в это сам, упиваясь этой пьяной властью. – Ты – моя фантазия. Моя грустная, грязная фантазия. Как будто часть меня, которую я выбросил на помойку, ожила и приползла сюда. Но это не по-настоящему».
Бомж потрогал свое лицо костлявыми пальцами, потом мокрый, жесткий рукав пальто. Взгляд его внезапно стал острым, пронзительным, несмотря на мутные белки и прожилки красного. Алкогольная пелена, казалось, на мгновение рассеялась.
«Если ты меня придумал, – спросил он тихо, но так, что слова пробили шум дождя и густой воздух подвала, – то почему? Почему я такой?»
Вопрос повис в сыром, пахнущем плесенью и портвейном воздухе, острый как осколок стекла. Артём почувствовал, как пьяная бравада дала трещину. Он ожидал смеха, ругани, непонимания – но не этого. Не этого прямого, детского в своей простоте и страшного вопроса.
«Почему бомж? – продолжил Валера, его голос дрожал, но не от холода, а от чего-то глубже. – Почему вонючий, голодный, под мостом сплю? Почему ты придумал меня несчастным?»
Артём замер. Приторно-сладкий вкус портвейна смешался со вкусом стыда и внезапной тошноты. Он хотел поиграть в Бога, в создателя, но столкнулся с немым укором своего же творения.
Почему бомж? Ответы вертелись в голове – потому что так проще, потому что так виднее контраст, потому что несчастный персонаж добавляет дешевой драмы в твою жалкую внутреннюю пьесу… Потому что в глубине души он, Артём, чувствовал, что заслужил именно такую компанию. Что сам он – лишь шаг от этого придуманного дна.
«Я… я не знаю, – пробормотал он, отводя взгляд в темный угол. – Так… вышло. Нужен был кто-то… понятный».
«Понятный? – Валера горько усмехнулся. Звук был похож на скрип ржавых петель. – Значит, в твоей башке, паря, самое понятное – это грязь, холод и дешевый пойло? Вот как ты мир видишь?»
Артём не нашел что ответить. Его игра внезапно показалась ему не просто жестокой, а по-настоящему уродливой и жалкой. Он попытался создать тень, чтобы спрятаться в ней от собственного страха падения, а тень обернулась и спросила простым, обжигающим вопросом: "Почему я такая?"
«Может, ты сам боишься? – продолжал Валера, его голос звучал все тише, но отчетливее, врезаясь в сознание. – Боишься, что однажды очнешься вот тут, на картоне? И придумал меня… на опережение? Чтобы сказать себе: "Вон, Артём, смотри, это не ты. Это я придумал. Я еще хоть как-то держусь"?»
Артём сжался, будто от удара в солнечное сплетение. Слова бомжа били точно в цель, в самое больное место его пьяного самообмана. Он хотел закричать, что это не так, что Валера – всего лишь галлюцинация, порожденная алкоголем и отчаянием… Но язык будто прилип к небу. Только глубокая, леденящая пустота внутри и нарастающая головная боль.
Он зажмурился, пытаясь прогнать тошноту. Когда открыл глаза – угол подвала, где только что сидел Валера на своем картоне, был пуст. Там лежал лишь мокрый, измятый, серый картон. Ни следа, ни звука. Только стук дождя по навесу и далекий, тоскливый гудок уходящего поезда.
Артём вжался в холодный, шершавый бетон стены. Пустота вокруг была теперь абсолютной, гнетущей, физически ощутимой. Он судорожно глотнул спертый воздух. Придумал? Исчез? Или Валера просто тихо ушел, унося с собой тот страшный, простой вопрос, на который у Артёма не нашлось ответа? Вопрос, который теперь висел в промозглом воздухе подвала, тяжелее любой бутылки, гулкий как эхо в пустом черепе: если он способен придумать такое страдание, такую безысходность – то что это говорит о нем самом?
Он остался один. Совсем один. С пустой бутылкой, с холодом, пробирающим до костей, и с жутким, неопровержимым чувством, что даже если Валера и был игрой его воображения, то эта игра обнажила правду куда более страшную, чем любая реальность. Правду о том, кто на самом деле сидит здесь, на мокром картоне, в кромешной сырости и темноте, слушая бесконечный стук дождя.