Играя с Судьбой том 4

Глава 1

Она закрыла глаза. Словно надеялась, что все – только сон и когда она откроет глаза, тяжелые грезы развеются, и ей станет легче дышать.

Не стало. Это только кошмары обрываются с пробуждением. Реальности не изменить. От реальности не убежать. С реальностью можно только смириться.

И греет ладонь зажатый в руке флакон оноа. Впрочем, даже если напиться зелья забвения – ее мир никогда не станет прежним. Он станет пустым – потеряет она память не только об Эрмэ, уйдет на дно, канет в небытие вся ее жизнь. Её счастье, что она это знает. Иначе, поверив словам разноглазого демона, могла бы поддаться соблазну и потерять всех кого знает, всех кого любит – вместе с теми, кого бы хотела забыть.

Ушли бы из памяти и бесценные раритеты хранилищ Империи. И благоговение в голосе Тени, когда он говорил ей о старой фреске тоже бы было забыто. Она не могла сказать сама – почему, но этого она позволить себе забыть не могла.

Бесполезный подарок лежал в руке. Нет. Не бесполезный. Фатальный. Такие подарки дарят опасным врагам. Словно надеясь, что однажды те сами себе нанесут удар – в минуту слабости, в мгновение затмения. Отказаться бы от этого подарка, вернуть дарителю. Но нельзя. На Эрмэ непринятый дар, что плевок в лицо. Плевать же в лицо Императору… Она и так позволила себе лишнего…

И потому флакон остался у нее. Ирония жизни – чернильная тьма зелья забвения осталась ей на память об Эрмэ. Оноа, да собственное меняющееся лицо и тело.

Она вздрагивала, когда смотрела на свое отражение в зеркале. Не могла смириться – время назад не ходит, только верить в это уже не могла. Утекали отметины возраста - уходили явственно обозначившиеся морщинки, загорелась атласным юным сиянием кожа, заблестели потухшие было глаза. Вернулись гибкость, уверенность, красота. И радость молодого, полного сил, тела словно вымывала эрмийский, пахнущий окалиной и серой, горький яд.

Она с каждым днем становилась прекраснее и моложе.

Она узнавала и не узнавала себя в отражении. Такой она была лет десять назад. Зеркало словно подсовывало ей ее прошлое. В своем настоящем она не могла быть такой.

Яркой. Цветущей. Сияющей. Она расцвела, как расцветают от чего-то хорошего. От радости. От дружбы. От новой любви. Ей не отчего было цвести – лишь от обманного зелья. Но вернувшаяся молодость просто брала свое, делая легче шаг и искреннее улыбки. Обманывая, помимо ее воли, всех вокруг.

Ей оборачивались вслед. Делали комплименты. На нее смотрели как на чудо, словно на невидаль. И наглухо закрытые строгие платья стали словно б прозрачными – на нее смотрели именно так, словно везде и всюду она ходила в облачении из цветочных лепестков и летнего ветра.

На нее так смотрели… И Доэл смотрел – с удивлением, словно впервые увидел смотрел на нее, и с завистью во взгляде провожал Да-Дегана, с которым она появлялась в обществе. Впрочем, кто бы поверил, что она, цветущая и сияющая, линялого нетопыря, названного своего любовника, уже ненавидела.

От его случайных прикосновений в горле вырастал ком. И вспоминался белый павлин в саду Императора, важно вышедший им навстречу. Вспоминалось и все остальное. Не только хранилище, но и ночной визит Императора. И становилось так горько, что хотелось плакать, жалея себя.

И тогда она заставляла себя вспоминать Дона. Его переставшее быть напряженным и мрачным лицо. Вспоминала его улыбки. Тень мечты в уголках глаз. Его слова о этой ветренице, рыжей внучке Ареттара, вскружившей ее мальчику голову. «Она любит меня, мама. Она любит меня… Она моя, она со мной. Этот ее брак с Да-Деганом – всего лишь обман. И нам с ней иначе не удалось бы быть вместе»…

Ее мальчик эту девчонку любил. Ее мальчик только с нею рядом был счастлив. И разбилось бы счастье этих двоих, нанеси визит Императору Да-Деган Раттера с женой, а не любовницей…

Было больно – понимать, что тебя выбрали в жертву, чтобы спасти другую. Больно. Но куда больнее с того, что вели, словно куклу – на ниточке и с завязанными глазами. Если бы она знала, то был бы ее выбор – защитить ту, которую так любил ее сын. Вот только возможности выбирать самой ее тоже лишили. И от этого тяжело на душе. Но она и это переживет.

Она не позволит себе возненавидеть рыжую девчонку с аволой. На это у нее нет никакого права. Но как же тяжело с собой и своей болью бороться. И как хочется забыть визит на Эрмэ, словно его и не было. Забыть – и чтобы слова сказанные Императору обрели силу пророчества.

И не так бы сложно забыть прикосновения Императора. Куда сложнее забыть предательство того, кому, помимо воли своей, доверяла. Знала, что доверять нельзя, но верила. Верила, и словно жила этой верой. Словно, отступись она от нее – кончились бы для нее и рассветы, и закаты, и весь мир погрузился во тьму. Верила, словно в этом был какой-то особый, непонятный ей самой смысл. Словно не верить ему было нельзя…

А ведь нужно было не верить. Избегать нужно было. Не приближаться. Дать всему идти своим путем… Зачем, глупая, не могла не спросить о нем, не смогла не броситься в форт – так же, как когда-то в далекой юности не смогла не прийти в его сад?

У самой не было на эти вопросы ответов. Не было иного объяснения, кроме как то, которое, сознавшись, решила не скрывать более от себя – еще девчонкой она влюбилась в него. И именно это тихое, неяркое чувство заставило ее спросить об участи его после бунта, отметив что не видит его, не слышит знакомого голоса. Оно заставило ее больную, едва держащуюся на ногах отправиться в полярный форт.

Именно это чувство, но никак не слова Вероэса заставили ее действовать. Глупая, глупая… Не сумевшая разобраться даже в собственных побуждениях, женщина. Не знающая себя. Не нашедшая в себе опоры. Она никогда не давала себе труда – услышать голос собственного сердца. Слушала голос разума и голос интуиции. А теперь поздно прислушиваться к сердцу – там пустота. В нем, некогда живом, а ныне бумажно-тряпичном, роем золотых ос гнездится обида. И временами безумно хочется поднести тому, кого когда-то она полюбила, чашу форэтминского, растворив в вине черный яд.

Вот только то обиды ее не излечит. И стоит только представить лицо Рейнара, узнай он о ее мыслях, как щеки обжигает огнем стыд. Отчего-то именно этот искалеченный мальчишка стал ей компасом и опорой. Не страшно быть слабой. Не страшно – безумной. Страшно – упасть в его глазах.

Он… Для нее непостижимо, как он сумел не сломаться. Ей непонятно, откуда в искалеченном теле столько силы духа и воли. Но всегда согревает его участие. И улыбки.

И наверное, самое лучшее, что есть в этом ее существовании – Рэй. Возможность иногда проводить время рядом. Гулять по аллеям сада, забывая обо всем, что ее переломало.

С ним рядом так просто радоваться бесхитростным вещам - дуновению ветра, бегу ручья, безбрежной синеве неба… С ним рядом легко – как никогда. Но после она ужасается собственной слабости и безволию. Это нужно – найти себе опору в увечном мальчишке! Ему бы со своими проблемами справиться! Да и не должен он решать ее проблем. Не должен, но кто еще способен помочь ей их решить?

Вот и сейчас, увидев его, она срывается с места. Прячет флакон оноа и идет к нему. И слишком поздно замечает – он не один. Он был не один. Рядом, незримо, присутствовал Гинтар. И лишь когда эрмийский воин ушел, она заметила это.

Но Рэй не злится, он как-то растерянно улыбается, говорит:

— Спасибо, что пришли, мадам.

— Я вам помешала…

— Отнюдь, вы меня спасли.

Юноша смотрит на ее удивленное лицо. Смеется.

— Если бы не вы, мне бы еще долго рассказывали, что я как никто другой достоин императорского трона. Вы можете представить меня на месте Хозяина Эрмэ?

Воспоминания пронзают стрелой, навылет. Эрмэ, сады, запах серы, запах окалины… И этот светлый мальчишка – на троне?

— Вот-вот, - говорит он, словно читая ее мысли по лицу. – Я просто горю желанием… Да и не нужны Эрмэ новые императоры. Ее обитателям нужна нормальная жизнь, а не тот, кто способен выжать из них последние крохи свободы.

— Ты не видел Эрмэ…

— Мне много рассказывали, - улыбка трогает его губы. Он смотрит на нее, как на ребенка. – А вы, похоже, до сих пор знаете лишь то, что видели своими глазами.

— Так, может, вы расскажете мне? Хоть в самых общих чертах? Или боитесь гнева Да-Дегана?

— А вы думаете, он разгневается? – кажется, Рэй смеется. Стоит, глядя на нее с нежностью, за которой, как за маской, больше ничего не увидать, и там, внутри себя, тихо смеется.

— Я ничего не думаю, - вздыхает она. – Я потеряла себя. Потеряла и эту способность – думать. Я ни в чем не уверена, Рэй. Я потеряла себя и слишком поздно нашла – когда уже и воля и уверенность разбились в осколки.

Она сожалеет о сказанных словах. О своей неуместной искренности. О признании, вырвавшемся в момент смятения. Вот только сказанных слов не вернуть. И тот смех Рэя, который она ощущала, вдруг смолкает.Юноша серьезнеет.

— Вам нужна помощь? – говорит он тихо. – Я должен был догадаться…

— Не должны… И… вы уже раз помогли мне.

— Вы сердитесь на меня за тот обман?

Она качает головой – нет, не сердится. Совершенно не сердится.

Если бы не тот его урок – она бы так и не почувствовала ценности жизни, да и саму жизнь могла бы потерять – там, в садах Императора. Ведь достаточно было показать свой страх, закричать, заметаться, стать в глазах монстра, заглянувшего на огонек, только дичью – и ей бы не удалось уцелеть. Она вполне могла не вернуться, став добычей императорской своры. Холеные псы разорвали бы ее на куски.

Ей совершенно не за что сердиться на Рэя. И даже сон – то ли случайное воспоминание, то ли давным-давно загруженная в память подсказка, связанная с его лицом пришла к ней на Эрмэ так поразительно, так чудесно вовремя.

Она качает головой и говорит вслух:

— Мне не за что сердиться на тебя, Рэй. Только на себя. Случается, что ложь оказывается благом. Тот сон помог мне хотя бы начать понимать себя. А подслушанный разговор помог понять, что ничего, ничего я не понимаю. Я и сейчас понимаю не больше. Помоги мне. Если можешь.

— Понять кого-то другого? Или себя?

Он снова улыбается. И словно не ждет от нее ответа. Она отворачивается, смотрит то на кроны деревьев, то на цветы, растущие у их корней, то на фонтанчики, то на песок дорожек и понимает – он сказал главное.

Невозможно устоять в постоянно меняющемся мире, будучи колоссом на глиняных ногах. Нужно понять себя. Найти, обрести себя. И, может быть, тогда…

— Себя, - отвечает она тихо.

— Дали Небесные, - шепчет он ласково, - да кто же лучше вас самой знает вас, мадам?

— Я запуталась…

— Очевидно. - Рэй ловит ее ладонь, подносит к губам. – Вы запутались. Так же как Ильман. Но оно и не удивительно. Иногда кому-то так необходимо нас запутать, сбить с толку, заставить увидеть вместо друга – врага. Ссоря нас – ослаблять, делать легкой добычей. Иногда сама жизнь такова, что мы не можем не запутаться. Распутывайтесь, мадам. Просто распутывайтесь.

Почему-то рядом с ним она чувствует себя совершенно юной и несмышленой. Но это ее не задевает. Наоборот – радостно знать, что в мире еще есть сила, подобная этой. Мощь, что может раздавить, но вместо этого просто нежно касается губами ее руки.

— Я не знаю как…

— Ищите себя, вспоминайте себя, мадам. Какой вы были. Когда вам было светло и радостно. Как реагировали, как думали, что вам было свойственно. Вспоминайте, мадам. Не поможет память – слушайте ощущения. И не позвольте наносному себя обмануть. Вспоминайте, где сгибаясь перед убеждением или силой делали совсем не то, что считали нужным. Смотрите на себя, не делая себе поблажек. Если вам не нравится то, что вы видите – стройте себя заново. Такой, какой хотели бы быть. И будьте. Слышите, будьте….

Он отпускает ее руку. Она смотрит в его лицо и понимает – то что он посоветовал ей – не просто слова. Это опыт. Его собственный опыт. То, что помогло когда-то ему устоять, не сломавшись под пытками. То, что помогло ему выжить и не стать врагом тому же Аторису Ордо и Лии.

Но то, что он посоветовал – проще сказать, чем сделать. Этот путь к себе – он долгий. Очень долгий. А другого нет.