Игрок, который ставил против себя

Тусклое Солнце наполнило своим молочным светом разверзнутые пасти Кипящих гор. Оскалились иссиня-черные каменные зубья, зная, что кругом нет ничего старше их, а значит, некому смотреть на них свысока. Даже редкое воронье не позволяет себе подниматься над Кипящими вершинами, помня, чьей милостью обретают свою скорбную пищу.

Едва переставляя ноги от голода и усталости, Базелиус, также известный под постыдным для своего племени прозвищем Хрупкий, продвигался вверх по узкой тропе, надеясь к ночи добраться до поселения, дым из труб которого уже виднелся вдали.

Он был слишком худ для горца и телосложением походил скорее на тщедушных обитателей Леса печали, раскинувшегося далеко на востоке. Однако грубая обветренная кожа, орлиный нос и густые кустистые брови над вечно прищуренными глазами не оставляли сомнений в том, что этот человек родился и вырос высоко в горах.

Одеяние путника также не имело ничего общего с подбитыми мехом одеждами горных племен. Он был облачен в искусно отделанную орнаментами мантию цвета тлеющих в очаге углей, которая, несмотря на это, вряд ли могла защитить его от свирепых ветров. Вместо тяжелого капюшона голову укрывал аккуратно повязанный платок того же цвета, напоминающий те, что носят многочисленные принцы Пылающей пустыни.

Несмотря на довольно юный возраст, странник держал в руках причудливый деревянный посох в свой рост и непременно опирался на него при каждом шаге, что среди горных племен считалось не зазорным разве что для старух и калек. Древко посоха было неестественно кривым, даже если допустить, что мастер, изготовивший его, зачем-то использовал узловатую древесину. Ткань, обмотанную вокруг навершия, покрывали надписи на языке, который совсем не похож ни на один из языков, распространенных в этой части мира.

— Будь ты более откровенен со мной о целях нашего путешествия, мне бы, возможно, не пришлось тащиться сюда пешком. Чего бы ни хотел от меня Король в Желтом… — стоило Базелиусу произнести имя древнего божества, как со скалы, возвышающейся над тропой перед ним, с ужасающим грохотом сорвалось несколько огромных валунов. Каждый из них мог стоить юноше жизни.

Лоскуты ткани на посохе побагровели, будто пропитались кровью. Письмена, следуя чьей-то незримой воле, начали искажаться, пока не собрались в единственное слово на всеобщем языке, повторяющееся многократно. Этим словом было “Смирение”.

— Довольно фиглярства. Если вдруг ты забыл, мы по-прежнему в одной лодке, пусть она и направляется прямиком в пасть Балата, — в ослабевшем голосе путника, обращающегося к собственному посоху, тем не менее можно было различить непоколебимую мрачную решимость. Навершие посоха вернуло свой привычный вид, словно неохотно признавая правоту своего владельца.

Оставшиеся часы восхождения по горной тропе Базелиус провел в молчании. Его мысли захватили воспоминания о том злосчастном дне, когда он, пожираемый собственными амбициями, присягнул Королю в Желтом, который предстал перед ним в сновидении, вызванном чудовищной лихорадкой.

Древнее божество, приняв облик пятилетнего мальчика, друга детства Базелиуса, погибшего в раннем возрасте, предложило юноше то, от чего он не сумел бы отказаться, даже если бы не находился на краю гибели, — жизнь и власть над родным племенем. Взамен требовалось лишь принести клятву в верности.

Одурманенный болезнью и не осознающий, что реально, а что нет, Базелиус был уверен лишь в том, что хочет жить. Сумев не только сохранить жизнь, но и обрести власть, он рассчитывал заставить пожалеть всех, кто смеялся над ним, предпочитающим науку войне, а потому без колебаний произнес роковые слова. Больше никто не должен был называть его Хрупким.

Однако судьба, дарованная юноше Королем в Желтом, оказалась жестокой. Причиной мучавшей его лихорадки, как выяснилось в будущем, была чума, забравшая жизни всех членов племени, одного за другим. Оказавшись единственным выжившим, Базелиус, согласно древнему закону гор, мог по праву считаться вождем, ведь стал сильнейшим среди соплеменников, для которых это, впрочем, уже мало что значило.

Осознав, что был коварно обманут, юноша бросился в огонь, однако тот словно расступился перед ним, не причинив никакого вреда. Упав без чувств, Базелиус вновь встретил в видении своего нового господина, который мягко объяснил юноше, что теперь его жизнь и смерть по праву принесенной клятвы принадлежат Королю в Желтом.

Пообещав, что верно служа его воле, Базелиус сумеет воплотить свои самые смелые фантазии, божество указало ему на месторасположение великого артефакта — проклятого посоха, обладающего сознанием и Именем. С его обретением жизнь Базелиуса превратилась в череду суровых приключений и великих свершений во имя Короля в Желтом, мотивы которого он так и не сумел понять.

Прошло уже больше пятидесяти лет со дня, когда была заключена роковая сделка. Чума распространилась по всему миру, унося с каждым днем все больше жизней и не желая утихать. Обойдя в своих странствиях весь континент, Базелиус, не постаревший ни на день за эти полвека, впервые вернулся на горный хребет, бывший в прошлом его домом.

Но что именно потребует от него его господин? Почему он привел его сюда спустя столько лет?

Отчаянно ища ответы внутри себя, Базелиус не заметил, как оказался перед массивными деревянными воротами, защищающими небольшое горное поселение от нежеланных гостей.

— Кто ты и что привело в форт Бран, чужак? Учти, что от твоего ответа зависит, сможешь ли ты пережить нашу встречу, — раздался голос сверху.

Подняв голову, Базелиус увидел самодовольного юнца, целящегося в него из арбалета из смотровой башни. Тот был нетипично для горца рыж и слишком молод, чтобы нести службу в дозоре. Решив, что в данных обстоятельствах не стоит уточнять, с каких пор любая захудалая деревенька получила право зваться фортом, путник перехватил свой посох ближе к навершию, а свободную руку со сжатым кулаком вскинул вверх в традиционном приветствии горных племен.

— Я знал людей Брана в прошлом, и они не стали бы угрожать оружием тому, кто едва стоит на ногах, — прокричал он в ответ. — Мне нужно отдохнуть и пополнить свои запасы. Уверен, что золото все еще в ходу за этими стенами!

Бдительный страж опустил арбалет ровно настолько, чтобы не демонстрировать прямой угрозы, однако было очевидно, что достаточно доли секунды для того, чтобы он вновь оказался нацелен на незнакомца. Юноша пристально вгляделся в обращенное к нему лицо Базелиуса и, видимо, разглядев острые черты, выдающие в нем соотечественника, отдал команду поднять ворота.

— Лишнее золото и впрямь делает тебя желанным гостем. Впрочем, я бы рекомендовал не забывать и о манерах — здесь достаточно тех, кто сумеет преподать урок чужаку, — бросив последнее предупреждение, молодой воин демонстративно умолк и стал вглядываться в горизонт, опьяненный чувством выполненного долга.

Запомнив лицо рыжеволосого выскочки, Базелиус прошел сквозь ведущие в поселение ворота, по-прежнему тяжело опираясь на свой посох. Нескольких мгновений оказалось достаточно для того, чтобы понять, почему в карауле стоит едва прошедший инициацию юнец. Неестественно безлюдные улицы и смолистый запах можжевельника могли говорить лишь об одном — в Бран пришла чума.

Побродив некоторое время по смутно знакомым закоулкам форта в поисках места, где ему удалось бы восстановить силы и впервые за несколько дней поесть, Базелиус наткнулся на обветшалое подворье. На едва читаемой вывеске аляповатыми алыми буквами было выведено название заведения — “Хмельной Бук”.

— Еще одного строптивого куска дерева мне не хватало… — проворчал путник, но магический жезл никак не отреагировал на колкость своего владельца.

Повинуясь потребностям своего, пусть и проклятого, но все еще живого тела, Базелиус распахнул двери и вступил в наполненный ароматами простой горной стряпни зал.

Удивительно, но посетителей в главном зале можно было пересчитать по пальцам одной руки. То ли местные еще не осознали своего бедственного положения, то ли поветрие с особым пристрастием выкашивало тех, кому хватало отчаяния пытаться утопить собственный ужас на дне бутылки.

Ощущая на себе тяжелые изучающие взгляды, Базелиус прошел к стойке в дальнем конце помещения и окликнул трактирщика, которого на месте не оказалось. Спустя пару мгновений со стороны кухни раздался сиплый женский альт, но суть сказанного ускользнула от путника, растворившись в грохоте упавшей посуды.

— Ты это, слышь, если выпить хошь или еще чегой, лучше прям к ней иди, иначе весь день прождешь, так и не прополощив горла, — подал голос один из посетителей. Им оказался худощавый старик, клюющий носом над полупустым кувшином вина. — Мне казалось, что работа трактирщика — встречать уставших после длительного пути гостей, — заметил Базелиус и после короткой паузы добавил, — К тому же за годы своих странствий я не встречал ни одного из них, кто обрадовался бы, пройди посторонний на кухню без их ведома. — Ну дак где трактирщики, а где Сучья Марта! — посмеиваясь, ответил старик. По залу подворья прокатилась волна хриплых смешков. — Иди-иди, не боись. Она ничегой против иметь не будет, а тебе, судя по виду, ждать не пристало…

Цепкие глаза бывалого выпивохи даже несмотря на хмель различили искусно выделанные орнаменты на мантии гостя, которые хоть и утратили свой лоск под слоем дорожной пыли, но все еще выдавали в нем человека состоятельного. Кинув старику медяк, который тот поймал с неожиданно кошачьей ловкостью, Базелиус решил воспользоваться его советом и прошел за стойку, намереваясь получить принадлежащее ему по праву гостеприимство.

Стоящая посреди кухни сухопарая женщина одной рукой держала за волосы конопатого мальчишку лет 12, другой хлестала его по и без того красным от веснушек щекам. В ней было добрых два метра роста и какая-то особая озлобленность, из-за чего ноги провинившегося предательски отрывались от пола, идя на поводу у зажатых в костлявые тиски пальцев огненных прядей.

— Ты что, крысеныш, думаешь, что можешь безнаказанно красть у меня? Особенно сейчас, когда мой милый Халид… — не договорив, женщина театрально всхлипнула и отвесила ребенку особо звонкую пощечину. — Да если бы ваша шлюха-мать была поразборчивей, быть может, чума бы обошла Бран стороной!

Несмотря на все ее старания, мальчишка не выражал каких-либо признаков испуга или раскаяния и принимал свое наказание молча. Было видно, что это далеко не первая порка, которую он получает. Однако стоило его мучительнице, заметив появившегося в дверях незнакомца, на секунду ослабить хватку, как юный вор извернулся и ловко пнул женщину в колено. Не давая ей шанса опомниться, он резко дернул головой и, полностью освободившись, рванул к черному входу, оставив поскуливающую от боли женщину с клоком рыжих волос в руке.

— Я хотел бы арендовать комнату, — произнес Базелиус, подтолкнув ей один из кухонных табуретов. — Могу ли я увидеть хозяина этого заведения?

Беглый оценивающий взгляд скользнул по страннику, однако его оказалось достаточно, чтобы тупую злость на лице женщины сменила заискивающая улыбка.

— Боюсь, что это невозможно, мой господин. Еще и недели не прошло, как он оставил нас, навсегда воссоединившись с Владыкой Гор, — говорившая издала еще один всхлип и даже попыталась утереть слезы, однако те еще не успели проступить. — Сейчас в “Хмельном Буке” веду дела я, Марта, его покинутая супруга. Прошу простить, вы застали меня врасплох. Этот маленький заморыш…

Лицо женщины исказила гримаса отвращения, однако ей все же удалось подавить ее, пусть и с некоторым усилием.

— Я был бы благодарен, если бы вы показали мне мою комнату, — прервал ее Базелиус, уже начинающий терять терпение. — Я голоден, вымотан трудной дорогой и вполне платежеспособен.

Сучья Марта подскочила с табурета, словно только вспомнив о своих обязанностях, и слегка прихрамывая поторопилась к выходу из кухни, увлекая за собой нового постояльца.

— Что же это я! Пройдемте, господин… Я предоставлю вам лучший номер не только на нашем подворье, но и во всем Бране! Видите ли, когда мой супруг был жив…

Перестав слушать поток излияний хозяйки, Базелиус устало последовал за ней на второй этаж, в надежде как можно скорее остаться наедине с кувшином вина и порцией чего-то горячего.

Забежав в переулок в паре кварталов от “Хмельного Бука” и удостоверившись, что никто его не преследует, Рори наконец-то смог остановиться и перевести дух. Щеки все еще пылали после пощечин, а кожу на голове будто пронзали сотни маленьких иголок.

— Ну, Марта, старая сука, ты за это заплатишь, — подумал мальчишка, пытаясь не обращать внимания на проступившие на глазах слезы. Хотя Халид, покойный хозяин подворья, и сам порой поколачивал его за воровство в прошлом, он все же относился к Рори с некоторой симпатией, и заслуженная взбучка никогда не становилась настолько унизительной.

Стремясь дать выход собственной злобе, рыжий воришка изо всех сил пнул грубую кладку ближайшего дома и едва не потерял равновесие, когда его нога так и не встретила сопротивления, растворившись по лодыжку в стене! Отскочив назад, как испуганный кот, Рори начал встревоженно ощупывать правую стопу, которая, он готов был поклясться, мгновение назад была поглощена камнем.

Не обнаружив никаких видимых повреждений, мальчик с облегчением выдохнул, подобрал с земли небольшой камешек и бросил его, целясь в место своего неудавшегося пинка. Снаряд растворился в стене, вызвав едва заметную рябь на ее поверхности, а до ушей Рори донесся звук, который так часто посещал его в наиболее приятных из его снов. Звук, который ни один уличный мальчишка не спутает ни с чем другим — звон монет, ударяющихся о твердую поверхность при падении.

Забыв об осторожности, своем дурном настроении и острой мелкой гальке под ногами, Рори упал на колени и просунул свою грязную руку сквозь иллюзорную стену. Пространство за ней оказалось гораздо меньше, чем он себе представлял, однако более существенные его ожидания оказались оправданы — обшарив пальцами каждый уголок невидимого тайника, мальчишка извлек наружу увесистый кошель и горсть золотых монет, выпавших из него же.

Глаза воришки со всей возможной жадностью набросились на найденное сокровище, однако даже если бы ему ранее и доводилось видеть вблизи что-то дороже пары медяков, он бы не узнал причудливые символы Отрекшихся, выгравированные на монетах. Рори не отрываясь рассматривал то, что, как ему казалось, должно стать решением всех их с братом бед. Сотни планов и мыслей бесновались в его охваченной восторгом голове, сливаясь в нестройный хор, пока все их не затмил один единственный голос, низкий, гипнотически певучий и властный.

— Спасибо, что нашел меня, мой милый звереныш, — Рори почувствовал, как его сознание растворяется в чем-то неописуемо большем, лишаясь контроля над собственным телом. — С твоей стороны было очень опрометчиво оценивать себя настолько дешево.

Выражение на лице мальчика изменилось, рот исказился в сардонической улыбке, чуждой всему человеческому. Сунув кошель с золотыми монетами за пазуху, Рори, или вернее тот, кто занял его место, встал, разминая конечности словно после длительного бездействия, и нетвердой походкой отправился прочь из переулка, обратно к “Хмельному Буку”.

Базелиусу едва удалось выставить назойливую распорядительницу за дверь и переодеться в чистую одежду, оставшуюся от ее покойного супруга, как приступ нечеловеческой боли пронзил его лоб. Пошатнувшись и чуть не упав на застланный затертым ковром пол, юноша помутневшим от проступивших слез взглядом нашел в дальнем углу комнаты посох.

Древко Скрюченного (таково было Имя орудия, дарованного Базелиусу его покровителем) вибрировало, издавая ритмичный, ни на что не похожий звук. Лоскуты ткани, скрывающие навершие, будто ожили и превратились в клубок белесых змей, покрытых чуждыми этому миру письменами. С каждым их движением боль в голове Базелиуса становилась всё невыносимее.

С трудом удерживая себя в сознании, проклятый чемпион нетвердым шагом подошел к источнику своей силы и дрожащими руками принялся срывать с него ткань. Стоило ему коснуться Скрюченного, как агония прекратилась, однако звук, издаваемый посохом, лишь усилился, слившись подобно паразиту с криками ужаса, наполнившими первый этаж.

Когда последний лоскут оказался на полу, безжалостный шквал голосов наполнил сознание Базелиуса. Они стенали от боли, кричали от ярости, шептали запретные слова на каждом из запретных языков в исступленном желании оказаться услышанными, но лишь в общем их реве была суть, лишь жертвой множества своих страстей они могли позволить воплотиться страсти того, кто был самим ее воплощением.

— Пора выйти на сцену и сыграть свою роль, принц гор, — на мгновение голос хозяина словно заполнил все существо Базелиуса. — Если новый постоялец войдет во вкус, доблестный форт Бран падет гораздо раньше, чем мне это нужно. Стоит ли говорить, как сильно это может меня расстроить?

Словно в качестве предупреждения, лоб юноши вновь пронзила ужасная боль, значительно более невыносимая, чем в прошлом. Не выдержав, Базелиус упал на колени.

— Я сделаю все, что от меня потребуется, — одними губами произнес он, едва сдерживая слезы от унижения.

— Никогда в этом не сомневался, — ответил голос из тысячи голосов и неожиданно смолк, оставив в сознании своего слуги лишь неестественную тишину и боль, угасшую спустя несколько мгновений.

Придя в себя, Базелиус почувствовал едкий запах дыма, в котором уже начали угадываться тошнотворные нотки горящей плоти. За единственным окном, слишком маленьким, чтобы сбежать через него, можно было различить гомон поселенцев, напуганных пожаром и криками о помощи. Не было никаких сомнений в том, что гость, о ком говорил Король в Желтом, не только устроил настоящую резню на первом этаже, но и поджег подворье.

Торопливо натянув сапоги и накинув на плечи мантию, Базелиус достал из-за пояса широкий кинжал с гардой в виде серебряной виноградной лозы и провел лезвием по ладони правой руки. В сравнении с той мучительной болью, что он испытал несколько минут назад, эта была простой и знакомой.

Взяв посох порезанной рукой, Базелиус почувствовал, как его кровь поглощается проклятым оружием. Узловатое древко задрожало словно в экстазе. Навершие, более не скрываемое тканью, представляло собой подобие крохотной клетки из ветвей, закручивающихся спиралью. Внутри нее, издавая ритмичный гул, яростно билось человеческое сердце. Каждая выпитая Скрюченным капля заставляла его стучать все быстрее, взамен наделяя Базелиуса чудовищной магической энергией.

Почувствовав онемение в ладони, удерживающей посох, горец перехватил оружие свободной рукой и прошептал несколько слов, глядя на широкий порез, который тут же затянулся, подчиняясь воле заклинателя. Посох разочарованно завибрировал, но не прервал своей ужасающей песни, когда Базелиус, гонимый волей своего хозяина, выскользнул за дверь комнаты.

Главный зал подворья был объят огнем. Обрушившаяся с потолка балка перекрыла выход на улицу, но тем несчастным, что находились внутри, уже было не помочь. Изувеченные останки их тел являли собой страшное зрелище: словно кто-то силой выворачивал сустав за суставом, ломал кость за костью, следуя изощренному фетишу.

В центре небольшого зала за деревянным столом сидели двое — рыжий мальчишка с неестественно широкой плотоядной ухмылкой и хозяйка подворья. Сучью Марту трясло от ужаса и боли, обе ее ноги были искалечены тем же образом, что и тела посетителей. Лишь чудо удерживало ее в сознании. На столе перед ними лежала причудливая золотая монета.

— Боюсь, моя дорогая, мне уже наскучило играть с вами, — мелодичный бархатный голос совсем не подходил своему юному владельцу. — По правде сказать, я даже слегка разочарован…

Крик отчаяния вырвался из горла женщины, по переломанным ногам на пол побежала струя мочи.

— Последний раз! Умоляю, еще один кон! — сиплый голос Марты предательски срывался на визг. — Я уверена, в этот раз выпадет решка! Прошу тебя…

Мальчишка лениво зевнул, перегнулся через стол и аккуратно вытер слезы с лица женщины своей маленькой ручкой. Там, где его пальцы коснулись кожи, та будто омертвела и покрылась струпьями.

— Хорошо. Но лишь потому, что я не хочу, чтобы наш новый знакомый, — он повернулся к стоящему у лестницы Базелиусу и жестом пригласил его подойти поближе, — посчитал, что я недостаточно галантен в отношении дамы!

Ловким движением ребенок, или вернее тот, кто выдавал себя за него, закрутил лежащую на столе золотую монету подобно волчку. Время будто застыло для Марты, которая, как зачарованная, наблюдала за ее решающим танцем со смесью ненависти и азарта на изуродованном лице. Очертив небольшой круг, монета замерла на месте и уже готова была упасть выгравированной шестипалой ладонью вверх, когда потерявшая рассудок от собственного везения женщина попыталась вскочить на переломанных ногах. Едва не упав от чудовищной боли, хозяйка подворья с силой уперлась руками в столешницу, и этого оказалось достаточно, чтобы изменить траекторию монеты.

— Как же так… Вы ведь оба видели, это нечестно… — залепетала в истерике Сучья Марта, однако монета сказала свое слово, обнажив взгляду Базелиуса причудливый символ Отрекшихся, обозначающий “множество” в переводе на всеобщий язык.

— Увы! — произнес мальчишка, пожав плечами, и щелкнул пальцами.

Тело женщины с отвратительным хрустом начало искажаться, выгибаясь и заламываясь в множестве мест одновременно, пока не превратилось в подобие тел, что Базелиус видел ранее. Когда крики смолкли, тот, кто еще недавно был Рори, подошел к трупу и с удивительной легкостью засунул руку внутрь него, вытащив наружу крохотный медяк.

— Как я и полагал, даже не серебро, — огорченно произнес он и швырнул монетку в огонь. — Людская порода окончательно измельчала, не находите?

Стоило существу сделать шаг в сторону Базелиуса, как биение сердца в навершии разумного посоха многократно ускорилось. Гул, издаваемый им, перекрыл даже рев пламени, алчно пожирающего трупы. Принц гор вздрогнул. По его телу пробежал легкий озноб, хотя в пылающем здании было невыносимо жарко. Раскаленный воздух вдруг перестал обжигать ноздри, а дым словно утратил свои губительные свойства — это была лишь малая часть того, чем Скрюченный платил юноше за его кровь.

— У меня нет врагов среди тех, кто отказался от Имен, — каждое слово, произнесенное на языке Отрекшихся, отнимало у человека год жизни, но бессмертное тело Базелиуса отозвалось лишь ноющей болью в горле. — Прошу тебя, покинь эту землю. Тут не найдется достойного развлечения для того, кто ходит за гранью.

Существо замерло в удивлении, а после расплылось в еще более омерзительной улыбке, чем раньше.

— Бесподобно! Все ваше естество, мой дорогой друг, отчаянно противоречит сказанному! Разве могу я покинуть это славное место, не сыграв с кем-то вроде вас? — взгляд бесновато вращающихся глаз уперся в проклятый посох. — Но сперва…

Мальчишеское тело начало искажаться, словно некий безумный скульптор решил дополнить творение богов своей слепой рукой, отняв у них венец их творения. Руки Рори вытянулись и изогнулись, подобно лапам богомола, а после устремились к Скрюченному, стремясь вырвать посох из рук горца, в то время как круглое рыжее лицо съехало вниз, на шею, уступив место бледной застывшей маске, не выражающей абсолютно ничего.

Сделав шаг назад, Базелиус закрыл глаза и в мельчайших деталях представил сложную причудливую мандалу, прошептав несколько слов на гхерме — языке тех, кто обрел истинное знание. Как только последнее из слов сорвалось с губ юноши, из навершия посоха высвободился поток дикой магической энергии, ударивший в грудь Отрекшегося за мгновение до того, как ему удалось коснуться древка. Сила заклятия оказалась настолько велика, что чудовище вылетело на улицу, пробив своим телом глинобитную стену подворья.

Не тратя времени, Базелиус покинул горящее здание, которое могло обрушиться в любую секунду, и оказался на улице перед подворьем. Существо еще не успело прийти в себя после атаки заклинателя и лежало на земле, с отвратительным хрипом пытаясь набрать воздух в, судя по всему, поврежденные сломанными ребрами легкие. Его бледное лицо по-прежнему не выражало никаких чувств.

Заметив, что некоторые участки ободранной от столкновения со стеной плоти монстра уже начали регенерировать, принц гор подошел к Отрекшемуся и вонзил посох в живот существа. Зная, что произойдет дальше, он выпустил оружие из рук и отступил назад.

Гул, издаваемый Скрюченным, превратился в душераздирающий визг, а из навершия посоха в небо ударил столб ярко-желтого света. Безымянный взвыл от боли и страха, безуспешно пытаясь вытащить из своего тела проклятый артефакт, который словно вгрызся корнями в брюхо чудовища и приковал его к земле, не давая сдвинуться с места. Почувствовав, что время пришло, Базелиус вновь закрыл глаза и представил сложный магический узор, сопроводив его лишь одним словом на гхерме — “потолитесар”, что в переводе на всеобщий язык значило “утоли жажду”.

Столб света задрожал и запульсировал в унисон с сердцем, сокрытым в навершии посоха, которое начало жадно поглощать его энергию, перенаправляя ее в тело Отрекшегося. Почувствовав это, существо захохотало в безумном экстазе от ощущения распирающей его тело мощи, но уже спустя несколько секунд вопль отчаяния пронзил небо форта Бран.

Ни одно живое существо не было способно выдержать такой поток первозданной божественной силы. Даже Базелиус, обреченный служить своему хозяину, не зная смерти, не был уверен, что пережил бы нечто подобное. Тело Отрекшегося судорожно меняло форму, принимало тысячи самых разных обликов в безнадежной попытке адаптироваться, но тщетно. Когда Скрюченный поглотил последние остатки энергии и передал их своей жертве, все ее существо было выжжено дотла, лишь опустевшая оболочка все еще продолжала свои бессмысленные трансформации.

Только достав свой посох из тела поверженного Отрекшегося, Базелиус заметил, что все это время из-за каждого угла за ним наблюдала испуганная толпа местных, взбудораженная криками, дымом и удивительным сиянием. Словно почувствовав, что основная угроза миновала, а сам Базелиус истощен после использования мощной магии, они с опаской покинули свои укрытия и, подобно тому как мотыльки стягиваются к пламени костра, устремились к догорающему подворью.

Заклинатель осмотрелся по сторонам в поисках пути отступления, но было слишком поздно: толпа окружила его плотным кольцом. Они держали в руках первое, что удалось схватить впопыхах — женщины, старики и дети, вооруженные камнями, ножами и палками, но Базелиус помнил, насколько могут быть сильны горцы, даже самые слабые из них.

Когда местные подошли совсем близко, одна из женщин вскрикнула и указала пальцем на труп существа:

— Смотрите! Это же Рори! Он убил нашего Рори!

Хаотично меняющееся тело Отрекшегося истратило последние крупицы скормленной ему энергии и застыло, приняв облик своего настоящего владельца — рыжего двенадцатилетнего мальчишки. Страшная рана в районе его живота и застывшее выражение ужаса на конопатом лице не оставляли сомнений в том, что ребенок умер мучительной смертью.

Из нервно перешептывающейся толпы, не способной решить, что ей делать дальше, раздался знакомый Базелиусу голос:

— Пустите меня! В сторону, трусы! Я должен сам убедиться, что… — расталкивая застывших в нерешительности людей, внутрь кольца прорвался молодой дозорный, встретивший заклинателя на входе в форт. Слова застряли у него в горле, когда он увидел тело Рори. Волосы стража были того же ярко-рыжего цвета, что и у убитого мальчика.

Не сдерживая слез, юноша подбежал к телу брата и прижал его к себе в надежде, что жизнь еще теплится в нем, но реальность оказалась жестока. Крик боли вырвался из его груди, слезы, подобно осколкам стекла, падали на холодное лицо ребенка.

Опираясь на свой посох, Базелиус подошел к разбитому горем стражу и, склонившись над телом Рори, извлек у него из-за пазухи кошель, набитый золотыми монетами.

— Душа этого ребенка теперь в них, — тихо произнес проклятый принц, протягивая кошель юноше. — Такова установленная им самим цена.

Дозорный медленно поднял покрасневшие от слез глаза. Его невидящий взгляд застыл на ладони Базелиуса, покрытой запекшейся кровью после жертвенного разреза.

— Ты… чудовище… Ты ответишь за то, что совершил! — рука юноши с молниеносной скоростью выхватила из сапога небольшой потайной кинжал, но прежде чем он успел пустить оружие в ход, заклинатель коснулся его лба двумя сложенными вместе пальцами.

Сознание юного горца захлестнули видения событий последнего часа, транслируемые сквозь призму глаз Базелиуса. Не в силах выдержать потрясения, страж лишился чувств, упав на землю рядом с единственным человеком, которого любил.

— Он скоро придет в себя. Позаботьтесь о том, чтобы монеты погребли вместе с телом мальчика! — громко произнес Базелиус, обращаясь к охваченной паникой толпе.

Вновь наклонившись к телу Рори, заклинатель оторвал длинную узкую полоску от его изорванной множественными трансформациями одежды и обмотал ею навершие посоха. Ткань тут же побагровела и покрылась неизвестными письменами, сквозь завесу которых проступало единственное слово на всеобщий язык — “Прочь”.

Понимая, что дальнейшее пребывание в Бране сулит ему лишь неприятности, Базелиус сделал шаг в сторону, где, как он надеялся, находятся ворота, ведущие из форта. Охваченная суеверным ужасом толпа расступилась перед ним, давая покинуть кольцо. Горцы опустили глаза, боясь встретиться взглядом с проклятым принцем.

Лишь спустя несколько часов, когда нечеткий силуэт Базелиуса, в прошлом известного под постыдным для его рода прозвищем Хрупкий, полностью растворился в тени гор, из форта Бран, яростно стегая гнедого жеребца, выехал одинокий всадник с волосами цвета бушующего пламени. Пламени, которому еще суждено стать пеплом.

От автора