Игрушечное пианино

Жизнь Сержа пошла под откос в тот день, когда профессиональный музыкант решил подработать репетиторством у маленькой девочки.

На полке в его однокомнатной квартире стояла стеклянная статуэтка «Лауреат», на стене висел диплом с подписью ректора: «Лучший выпускник года». Раньше эти вещи доказывали Сержу, что мир ему обязан аплодировать. Теперь они напоминали о другом: мир умеет аплодировать не только победам, но и чужим ошибкам.

Два года назад его «отменили» в интернете молниеносно и беспощадно. Всего-то он строго, с легким, как ему тогда казалось, перегибом объяснял подопечной, что она играет не так. Камера записала самое сочное:

«Ты криворукая! Как ты с такими граблями собираешься играть?!».

Видео улетело в сеть. Скандал подхватили так дружно, будто людям выдали бесплатные билеты на чужую казнь. Дальше все случилось быстро: проверки, суд, условный срок. И запрет преподавать на два года. Кто-то еще говорил, что его «пожалели».

Серж помнил другое: как с рекламных щитов снимали афиши с его именем; как коллеги отворачивали глаза на репетициях; как телефон замолчал, будто тоже подписал соглашение о неразглашении.

В эти два года он перебивался случайными заработками и почти перестал подходить к своему фортепиано. Не потому что разлюбил музыку. Скорее потому, что музыка стала напоминать о нем самом. О том, как он умел быть уверенным, громким, железным. И как легко это железо оказалось ржавым.

Когда пришло уведомление, что срок закончился и заниматься преподаванием снова можно, легче Сержу не стало. Разрешение не смыло пятно, лишь подтвердило, что оно существует.

Серж долго не понимал, почему с ним обошлись так жестко. С детства родители, учителя в музыкалке, потом в консерватории вбивали ему одно и то же: не так, не туда, не тем пальцем, иногда и по рукам могли шлепнуть «для пользы». Его учили именно так. Он, выходит, учил так же.

Профессиональная музыка веками никого не жалела. Так себе оправдание, но в голове оно звучало убедительно. До тех пор, пока не становилось тихо.

В тот же день ему пришло сообщение в мессенджере. Серж вспомнил, что когда-то оставлял контакты на репетиторском сайте.

Аватарка была безликой, серый круг. Подпись: М. Павлов.

«Добрый день. Мне рекомендовали вас как сильного педагога. Готов платить выше рынка. Хочу учиться».

Серж даже поймал себя на смешной мысли: «Неужели я кому-то все-таки нужен?» И тут же, по привычке, включил деловой режим. Набрал:

«Уровень? Возраст? Инструмент?»

Ответ пришел ровно через минуту, будто человек стоял с этим сообщением в руках и ждал, когда его вызовут по фамилии:

«Уровень — нулевой. Возраст — взрослый. Инструмент — детское игрушечное пианино».

Серж перечитал. Потом еще раз.

«Игрушечное пианино?» — набрал он отдельно, как психический диагноз.

Потом добавил:

«Вы издеваетесь?»

«Нет. Я серьезно», — ответил М. Павлов.

Серж нервно усмехнулся, он не мог понять, реальный это клиент или очередная попытка ткнуть его лицом в то, что он стал мемом два года назад.

«Послушайте, — напечатал он. — Я был лучшим учеником консерватории. Я слышал рояли так, что у них совесть просыпалась. А вы хотите, чтобы я учил вас на пластмассе с фальшивым звучанием?»

Ответ пришел мгновенно:

«Именно! Пластмасса не врет!».

Слишком аккуратно и тонко для интернет-тролля. И слишком нагло и глупо для человека, который действительно хочет учиться.

Серж набрал, почти не думая:

«У меня два года назад жизнь закончилась из-за урока. Вы решили добить? Хотите снять, как “маэстро” учит взрослого мужика на игрушке?»

На этот раз Павлов выдержал паузу. Минуту. Ровно. Как по таймеру.

«Я приду без камеры. Но с договором. И с оплатой. Плачу выше, как написал».

Серж открыл банковское приложение. Пусто. Обида — вещь красивая, но коммуналку не оплачивает.

Следующим сообщением Павлов прислал данные: адрес известной гостиницы в центре Москвы и время. Встреча в семь вечера.

Серж долго смотрел на экран. Потом коротко ответил: «Хорошо».

***

В семь вечера он стоял у ресепшена и спрашивал нужный номер так, будто произносил чужую фамилию на экзамене. Администратор кивнул и указал направление.

Дверь открылась сразу. На пороге стоял упитанный мужчина лет сорока. Лицо спокойное, голос ровный.

— Сергей Вартанян?

— Серж, — автоматически поправил пианист. — Только не называйте меня «маэстро».

Мужчина кивнул, будто поставил галочку в списке, и молча поставил на стол ярко-желтое игрушечное пианино. Наклейки утят, жираф, восемь клавиш. Сбоку кнопка с надписью DOG.

Серж почувствовал себя героем дешевых розыгрышей.

— Вот оно, — сказал он сухо. — Теперь объясните. Это шутка или какая-то особая форма унижения?

— Это инструмент, — спокойно ответил мужчина. — Я хочу научиться играть.

— Играть? — Серж коротко хохотнул. — На этом не играют всерьез. Это пищит, чтобы карапуз замолчал.

— Тогда научите меня сделать так, чтобы оно не пищало, а звучало, — сказал мужчина и положил перед ним договор. — И сразу уточню: мне нужна нормальная работа. Без оскорблений, без давления. В договоре это прописано.

Серж наклонился к бумаге и увидел аккуратные формулировки. Там не было слова «урок». Были «консультации», «сопровождение», «этические нормы общения». Серж усмехнулся: будто с ним подписывали не договор на занятия, а договор на человечность.

— Кто вы такой? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ваш ученик.

— Я спрашиваю не про роль. Про цель.

— Цель простая: чистый звук.

Серж сел на стул.

— Вы понимаете, как это выглядит? Лучший выпускник, лауреат… и я учу пластмассового жирафа.

— Вы же лучший, — спокойно сказал мужчина. — Значит, справитесь с любым инструментом.

Сказано было без злобы, поэтому ударило сильнее. Серж подписал договор, не читая второй раз. Он уже понял: здесь либо он соглашается, либо снова идет на улицу.

— Хорошо, — сказал он. — Садитесь. Начнем с гаммы. Посмотрим, как это вообще звучит.

Мужчина сел и нажал клавишу. Игрушка пискнула высоким синтетическим «пи», таким, что у Сержа свело скулы. Потом еще раз. И еще. Громко, уверенно, «по-взрослому», как человек, привыкший добиваться результата.

Внутри у Сержа поднялась знакомая волна: сейчас я покажу. Та самая волна, которая однажды уже смыла ему жизнь.

— Вы специально? — спросил он, стараясь держать голос.

— Нет, — спокойно ответил мужчина. — Я так слышу.

— Вы так слышите, потому что вам все равно.

— Ошибаетесь. Мне важно, что вы сейчас почувствуете.

Серж застыл.

— А, вот оно. Значит, все-таки издевка.

— Нет. Урок.

— Урок чего? Как унизить бывшего музыканта?

Мужчина посмотрел прямо, без улыбки.

— Урок того, что вы больше не спрячетесь за регалиями, здесь они не звучат.

И он нажал кнопку DOG. Игрушка пролаяла мерзко и уверенно. В пальцах у Сержа дрогнула память: девочка, слезы, его собственный голос, слишком громкий и чужой.

— Вы хотите, чтобы я сорвался? — выдавил он.

— Я хочу понять, есть ли у вас выбор, — ответил мужчина. — Или вы умеете только давить, как ваши педагоги?

Серж молчал. Потом спросил, уже тише:

— Зачем вам это?

— Скажите, Серж, — сказал мужчина, — после той истории вы не потеряли внутренний слух? Не право преподавать, а способность слышать чистоту мелодии. Не осталось ли у вас одной этой техники? Я не говорю про техническое исполнение.

Серж резко втянул воздух.

— Я играл Баха, Бетховена, Шуберта, Прокофьева, Чайковского. Я не про технику. Я… слышал. А после суда я не могу играть даже дома. Все стало как этот лай, как эта кнопка. Чего вы от меня добиваетесь?

Мужчина выдержал паузу.

— Хочу услышать, что вы все еще музыкант.

Серж сел обратно. Его ученик вытянул пальцы над пластиком и ждал, как школьник на контрольной.

— Ладно, — сказал Серж. — Начнем сначала. Нажимайте так, будто вы не забиваете гвоздь. И сначала здороваемся.

— С клавишами? — уточнил мужчина.

— С собой, — огрызнулся Серж по привычке и тут же исправился: — и с клавишами тоже.

Они начали с простого: с детской «В траве сидел кузнечик». Мужчина путал ноты, иногда нарочно включал собаку, задавал вопросы с лицом бухгалтера:

— Если я давлю на эту клавишу, это нарушение техники безопасности?

Серж сначала кипел, потом молчал, потом понял, что молчание тоже может быть уроком. Он терпел не потому, что стал святым. Он просто боялся сорваться. И еще, сам того не признавая, боялся снова стать тем человеком из видео.

Потом попытались разобрать «Танец маленьких лебедей» Чайковского. Нот не хватало, приходилось выкручиваться, импровизировать, упрощать так, что Сержа буквально воротило от собственной «педагогики на игрушке». Он ненавидел себя за это унижение и одновременно… за то, что это работало.

Однажды мужчина в очередной раз сыграл грубо и слегка фальшиво. Серж уже чувствовал, как слова поднимаются к горлу, готовые выстрелить. И вдруг вместо привычного «да вы издеваетесь!» он сказал:

— Стоп. Пауза.

Мужчина поднял глаза.

— Вы не кричите.

— Я не хочу кричать, — выдохнул Серж. — Я устал. Два года я пытался доказать миру, что я не монстр.

— Может, проще доказать себе, что можете быть другим? — тихо ответил мужчина.

И тут он сделал то, чего Серж не ожидал.

Мужчина не стал дурачиться. Он положил пальцы на игрушку бережно и сыграл простую, чистую последовательность. Не идеально, не «консерваторно», но так, что в этом писке вдруг появилось намерение. Потом он тихо запел «Аве Мария» Баха-Гуно, не на публику, не ради эффекта. Просто как человек, который пытается вернуть звук в себя.

Серж смотрел в пустоту. И впервые за долгое время слышал внутри не злость и не «правильность», а музыку.

— Серж, — спросил мужчина, — вы слышите ее?

Серж хотел ответить резко, но не смог.

— Иногда нет, — признался он. — Иногда я слышу только правила… и свой стыд. А сейчас… слышу.

Мужчина кивнул и коснулся пальцем пластика, почти ласково.

— Важно не то, из чего инструмент. У кого-то в семье нет денег даже на дешевый синтезатор, ребенок рисует клавиши на бумаге и «играет» по ним. А музыка все равно рождается. Технику можно натренировать. Душу нельзя выбить, ее можно только потерять… или вернуть.

Серж снова посмотрел на утят, на жирафа, на кнопку DOG. И вдруг понял: игрушка была зеркалом. На настоящем рояле он мог спрятаться за красотой, техникой и именем. Здесь прятаться было некуда, оставалось только одно: как ты касаешься. Снаружи и внутри.

— Завтра, — сказал мужчина, — приходите в Дом культуры. Адрес я скину.

— Зачем?

— Надо сыграть Листа. «Венгерскую рапсодию».

У Сержа дрогнули руки, Лист был высшим пилотажем… и девять минут на сцене, где любой сбой слышно, как кашель в тишине.

— Вы серьезно?

— Да. Я слышу, что вы снова начали слышать.

Серж усмехнулся, но уже без яда.

— Вы кто такой, чтобы решать?

— Ваш ученик, — ровно ответил мужчина. — А у учеников иногда бывает хороший слух со стороны. Там будет несколько человек, никаких камер, никаких постов. Просто музыка.

Серж согласился.

***

В день концерта он стоял за кулисой, если это можно было назвать кулисой. Шторка, два стула и плакат «Тихий вечер музыки». Написано так, будто библиотека боялась слова «концерт».

Серж вышел к пианино и положил руки на клавиши и вспомнил девочку, и не видео и комментарии. Ее, живую. Как она боялась ошибиться и все равно пыталась.

Он играл «Рапсодию» девять минут. Где-то громко, где-то почти шепотом, как написал Ференц Лист. Но впервые за долгое время он играл не только руками. Он играл тем, чего у него не было в тот урок: терпением, вниманием, любовью к звуку.

В зале сначала было молчание. Потом несколько человек захлопали. Негромко, честно. Серж поклонился и впервые за два года почувствовал: его не судят. Его слушают.

Когда он собирался уходить, ученик подошел и улыбнулся уже иначе, теплее.

— Это было сильнее, чем я ожидал, — сказал он. — Комедия окончена. Я скажу правду.

Серж напрягся. Тело помнило скандал, как ожог.

— Меня зовут Михаил Павлов.

Серж молчал.

— Я дядя Елены, той девочки.

Слова упали не как гром, как выключатель. И на секунду вокруг музыканта стало темно.

— Вы пришли мстить? — хрипло спросил Серж. — Поэтому вся эта история с игрушкой?..

— Нет, — покачал головой Михаил и улыбнулся. — Я пришел проверить, можно ли разорвать круг.

— Круг?

— «Меня ломали, и я ломаю», «На меня орали, и я ору», «Меня унижали ради результата, и я унижаю ради результата» — это пережиток прошлого. Он не делает музыку лучше, а делает людей хуже. Технику можно выточить до блеска, только что останется за этим самым блеском?

Серж опустил глаза.

— Я тогда… — начал он.

— Видел я запись, — спокойно сказал Михаил. — И видел я вас сегодня. Вы — разные.

Он помолчал и добавил:

— Музыка, как и многое в творчестве, рождается от любви. Не от боли.

Серж сжал пальцы, будто пытался удержать ускользающее.

— Что сейчас с Леной?

— Она больше не занимается у педагогов, — сказал Михаил. — Но поет, я ей аккомпанирую иногда. Я тоже музыкант, подрабатываю сессионным у рокеров, где могу.

Пауза.

— И знаете, что она сказала? «Я не хочу, чтобы на других кричали так же».

Серж прикрыл лицо руками.

— Я понял, — выдавил он.

Михаил протянул маленькую коробку. Внутри лежало то самое игрушечное пианино, утята улыбались, будто ничего не случилось.

— Я доволен вами, — сказал Михаил. — Не как клиент, не как ученик, а как музыкант, как ваш коллега.

— И что дальше? — спросил Серж, и голос у него впервые за долгое время звучал живым, не оправдательным.

— Дальше вы играете, — ответил Михаил, — и учите, если хотите. Строгость — не преступление, но унижение ради чистой игры — это да.

Серж посмотрел на коробку, потом на свои руки.

— Я сыграю еще раз, — сказал он тихо. — На бис.

Михаил усмехнулся.

— Хорошо. И да, вы так и не научили меня «собачку» в тональности си-бемоль.

Серж впервые за вечер рассмеялся по-настоящему.

— Приходите завтра, — сказал он. — Но предупреждаю, я строгий.

— Строгий можно, — кивнул Михаил. — Только без крика и оскорблений.

— Договорились.

***

Дома Серж поставил игрушечное пианино на стол рядом с нотами. Из любопытства нажал пару клавиш. Писк был все тот же, пластмассовый и смешной. Он попробовал сыграть что-то простое, в пределах этих восьми клавиш. Потом еще раз. Потом начал импровизировать.

И вдруг внутри у Сержа появилась чистая, теплая мелодия. Такая, которую не выбивают и не выдавливают. Ее находят.

И он нашел.