Игры у подножия трона

Речной порт столицы — блистательной Жирази — дышал запахами соленой воды, смолы и гниющих водорослей, смешивая их с терпким ароматом дегтя и ржавого железа. Вода, темная и маслянистая, лениво плескалась о покрытые ракушками сваи, а чайки с пронзительными криками кружили над мачтами. Антуан сидел вдали от основной суеты — на краю полуразвалившегося пирса, где доски, изъеденные временем и соленой влагой, поскрипывали каждый раз, когда он делал шаг назад, чтобы посмотреть на набросок. Сейчас же художник склонился над трехногим мольбертом с прикрепленной пачкой бумаги, его поза напоминала монаха, погруженного в молитву.

Карандаш в тонких пальцах скользил по листу с почти музыкальной плавностью, ловя изгибы парусов, изящные линии корпусов корабля, покачивающегося на волнах, как в колыбели. Он запечатлевал не просто судно — а его характер: гордую осанку трехмачтового красавца. Ветер, пропитанный ароматом рыбы и мокрого дерева, трепал длинные, ухоженные волосы уже немолодого живописца, заставляя седеющие пряди падать на лицо, но он лишь машинально отбрасывал их назад — весь мир сейчас состоял только из линий и теней, игры света на воде и тайного языка силуэтов.

На единственном пришвартованном в этой окраинной части гавани судне развевался флаг с гербом графа де Ланже — то был единорог на лазурном поле, вышитый темными нитями, поблескивающими в косых лучах заходящего солнца. Судно было необычным, даже странным: слишком массивным для обычного торговца, с широким корпусом, словно созданным для перевозки огромного числа грузов, но без пушечных портов. Последнее делало его беззащитным перед нападением. Мачты стояли голые, без парусов, на палубе не было видно обычной суеты — только несколько матросов в одинаковых серых куртках прохаживались взад и вперед.

Торговая империя де Ланже славилась своим флотом, который перевозил ежедневно по морям тысячи тюков, бочек и прочего добра. Несмотря на отсутствие вооружения, в грузном облике читалась какая-то угроза. Так, старый огромный пес всем своим видом показывает, что подходить и задирать его — дурная затея.

Грузчики сносили по сходням ящики, обернутые тканью. Они двигались, как муравьи — от корабля к одинокому складу, который замер на самой границе гавани. Это было низкое, приземистое здание из потемневшего от времени кирпича, что также придавало ему сходство с муравейником. У входа стоял человек, который, судя по его жестам, считал разгруженное и периодически что-то записывал.

Антуан машинально зарисовал сцену — ему нравилось, как двигались люди, они были словно части одного механизма. Нравилось, как их тени вытягивались в предвечернем свете, сливаясь в единый поток.

— Красиво, да… — пробормотал он себе под нос, добавляя штрихи.

Чем дольше художник наблюдал за происходящим, тем больше необычных деталей вырисовывалось перед его глазами. Грузчики вели себя не просто странно — их движения были лишены той хаотичной развязности, которая обычно царила среди докеров, с которыми он давно водил знакомство. Вместо привычных шуток, перебранок и небрежных жестов, здесь царила дисциплина.

Одежда тоже отнюдь не наводила на мысль о местных разнорабочих — хоть и поношенные, но добротные куртки из плотного сукна, крепкие кожаные пояса и одинаковые сапоги говорили о том, что это не нанятые за гроши грузчики. Капитан явно привлек к делу собственных матросов. То ли хотел сэкономить на найме, то ли груз был настолько ценным, что доверить его посторонним было нельзя.

Судя по всему, верным было второе предположение. Когда один из ящиков, чуть крупнее остальных, соскользнул с плеча молодого парня и с глухим стуком ударился о доски пирса, упаковочная ткань разорвалась, блеснул металл. Его товарищи мгновенно бросились проверять, что же случилось.

Антуан невольно прищурился, пытаясь разглядеть странный груз. Но его наблюдения прервал окрик. Человек, который до этого момента стоял в стороне, записывая количество снесенных на берег ящиков, поднял голову. Его глаза мгновенно нашли Антуана. Не говоря ни слова, он подозвал к себе жестом одного из работников — коренастого мужчину с перебитым носом, сильно выделявшегося ростом среди прочих.

Вдвоем они направились к сидевшему неподалеку художнику, пересекли разделявшее склад и старый пирс пространство и забухали сапогами по старым доскам. Верзила шел впереди, его массивные плечи слегка раскачивались, а руки, покрытые татуировками были сжаты в кулаки. За ним следовал тот самый контроллер — худощавый, с бледным, почти восковым лицом, перечеркнутым тонкой нитью поджатых губ.

— Эй, дед, — голос коренастого прозвучал неестественно громко в тишине этой части порта. Он остановился в паре шагов от напрягшегося живописца, скрестив руки на груди. Куртка распахнулась, обнажая рукоять ножа, заткнутого за пояс. — Ты чего тут забыл?

Антуан оторвался от созерцания суетящихся вокруг треснувшего ящика грузчиков. Он улыбнулся с нарочитой беззаботностью, словно не видел угрозы в их позах.

— Рисую, — ответил он, слегка приподнимая мольберт, чтобы они могли увидеть его наброски. — Корабли — отличные модели. Видите?

Но те не обращали внимания на рисунки.

— Как-то слишком внимательно ты разглядываешь наш товар, — прорычал худощавый, словно поймав Антуана действительно на чем-то незаконном.

Художник понял, что перешел какую-то невидимую грань. Теперь простых и очевидных аргументов будет недостаточно — и теперь нужно либо очень быстро придумать убедительное объяснение, либо быть готовым к худшему.

Однако прежде чем он успел что-то ответить, громила подошел совсем близко и наклонился, от него пахло чем-то кислым.

— Давай-ка покажи, что ты там нарисовал, — прошипел он.

Возражать было бессмысленно. Антуан повернул треножник, понимая, что следующее слово уже будет не за ним.

Матрос с перебитым носом выдернул из крепления пачку листков, и бумага зашуршала на ветру, словно испуганная стая птиц. Толстые пальцы перелистывали страницы с грубой силой, оставляя на тонкой бумаге грязные отпечатки.

Когда он дошел до последних рисунков, его лицо исказилось. Глаза полыхнули недобрым огоньком, отражая последние лучи заходящего солнца. Хотя, в целом, картинки выглядели безобидно: судно с трепыхающимся на ветру штандартом, сходни с цепочкой работяг, грубые черты лица контроллера — того самого, что сейчас стоял перед художником.

Бумага хрустнула, сжатая в кулаке.

— Это проблема, — прорычал здоровяк, его голос звучал неестественно жутко на фоне криков чаек и плеска воды. Он разорвал листок, обрывки подхватил порыв ветра, еще секунда — и их накрыла темная волна.

У Антуана пересохло во рту. Он оглянулся, ища поддержки, но увидел лишь, как другие грузчики прекратили работу и теперь наблюдали за происходящим. Их лица тоже выражали отнюдь не дружелюбие.

— Я... просто рисовал, — попытался оправдаться художник, сглатывая ком в горле. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я часто бываю здесь, и меня многие знают...

Эти слова просто повисли в воздухе.

— Слушай, дружище, — в голосе второго проскочила фальшивая приязнь, словно он разговаривал с глупым ребенком. — Слишком интересные у тебя тут картинки. — Пойдем-ка, поболтаем, — и он сделал приглашающий жест, но адресованный не Антуану, а своему напарнику.

Матрос положил тяжелую руку на плечо живописца. Пальцы впились в ткань куртки с такой силой, что художник почувствовал боль даже через материал.

— Расскажешь, на кого ты работаешь, — продолжил старший, но даже нарочитой дружелюбности уже не было слышно. — И кто тебе приказал обратить внимание именно на это место.

Антуан не успел ничего ответить, верзила уже толкнул его вперед, направляя к одинокому складу, который теперь казался не мирным муравейником, а скорее склепом.

Он оглянулся — мольберт, перевернувшись, погружался в мутные воды реки, деревянные ножки беспомощно торчали вверх, словно руки утопающего. Рядом плавали обрывки рисунков, бумага размокла, карандашные линии расплывались, превращая тщательно выписанные детали в бесформенные пятна. Взгляд скользнул дальше — к пузатым бортам судна, которое теперь выглядело совсем уж монстром, притаившимся у пирса. Солнце повисло на мачтах и отбрасывало зловещие блики на черной воде.

Художник сглотнул. Кажется, ситуация стала совсем уж неприятной, опаснее, чем можно было предположить. В лучшем случае повезет и он отделается испугом и парой синяков. Но внутренний голос кричал, что дело скорее всего закончится гораздо хуже.

Рабочие все так же стояли неподвижно, наблюдая за происходящим. Лица — не выражали ни капли сочувствия. Напротив — там читалась смесь подозрительности и немой ярости.

Дверь склада зияла черным прямоугольником на фоне вытертых досок. Антуан переступил порог, и последний луч заходящего солнца скользнул по его спине, словно пытаясь удержать, а затем створки захлопнулись сзади с глухим звуком, словно упала крышка гроба. Невольный пленник замер, пытаясь привыкнуть к окутавшему все вокруг мраку, но глаза различали лишь смутные очертания — все те же ящики, какие-то бочки, свертки.

«Если выберусь отсюда живым, надо будет обязательно нарисовать эту сцену», — зачем-то мелькнула в голове совсем неподходящая мысль. Но мгновение спустя, он одернул сам себя, — «Если...».