III часть марлезонского балета

Это был не спектакль — это была казнь здравого смысла под софитами.

Вечер стендапа. Слово, которое теперь обозначает не столько юмор, сколько возможность интеллигентно посрать в микрофон. Один за другим на сцену выходили персонажи в майках, с микрофонами и иронией, натянутой, как презерватив на голову. Всё как положено в аду для начинающих шутников. Все пытались казаться умнее, злее, прогрессивнее. Каждый выступал, будто его били электрошоком за недостаток оскорблений. Они матерились, плевались, обливали зал желчью. Уставшая публика уважительно выдавливала из себя смешки. Все-таки артисты из столицы приехали.

Мне стало стыдно за бездарность актёров и я ушел в буфет, где пил коньяк воняющий клопами из пластика.

— Позвольте к вам присоединиться?

Дама было одета в стиле бохо с кучей разных серебряных цепочек и колечек. Такая хиппи из 70-х
— Да конечно.
— Как вам представление? — спросила, с лёгкой усмешкой.
— Да никак, — буркнул я, не отрывая взгляда от стакана. —Тут и так всё ясно: труппу можно расстрелять. Никто не заметит.
— А я бы на вашем месте осталась, — сказала она. — В третьем блоке всегда неожиданная кульминация.
Она красиво говорила. Без тени кокетства.
— Уверены, что стоит ждать финала? По-моему, все умерли ещё в первом акте. Просто их забыли унести.
Она вежливо посмеялась
— Вы же не местный? — спросила она.
— Потому что не смеюсь, когда шутят про аборты?
— Потому что у вас лицо, будто неживое. Прячете эмоции.
Я усмехнулся.
— Лицо у меня с похмелья. Живым я был в 2008-м. Где-то между хорошим сексом и крушением рубля.
— Да это был хороший урожайный год. Сколько суицидников...
Я приподнял бровь.
— Простите, вы кто? Очередная проблема?
— Я — не проблема. Я точка.
Я решил поддержать стёб: — Смерть? Что-то вы рановато.
Она наклонилась вперёд и шепнула:
— А вы думаете, кто ещё досматривает эту халтуру добровольно? Прошу вас останьтесь. Скоро мой выход.
— Так это вы закрываете весь это сценический ужас? А я то думал, кого мне навязали в последний момент для финала? Она улыбнулась:
— Мне пора в гримерку.
В зале выключили свет. За сценой что-то скрипнуло — как будто тащили по доскам железяку. Кто-то хихикнул — мол, декорации застряли. А потом она вышла... настоящая. В рваном балахоне. Волокла за собой косу. Самую настоящую, ржавую, с деревянной ручкой.
— Всем привет… или прощай. Тут уж кому как повезёт.
По залу пробежал нервный смешок.
— Вы ждали очередную шутку про гениталии и инфаркт? Простите, ребята, сегодня без этого. Я не комик. Я — логика. Я — конец шоу.
Смерть поёрзала косу по полу. В зале затихли даже пьяные.
— Знаете, раньше хоть платили. Два обола. Как древнегреческим проституткам. Сейчас — ни слова благодарности. Ни чаевых, ни бутылки. Один раз какой-то пенсионер сунул мне 200 рублей и сказал: «На прощанье». Я говорю: «Это даже на автобус до преисподней не хватит, дед. Ты чё». Все думают, что я — зло. Да нет. Я — банальная обязанность. Как налоговая. Только я прихожу без предупреждения, и всегда по расписанию. У кого-то — после шутки. У кого-то — вместо.
— Вы тут все такие смешные. Живёте, как будто я вас забуду. А мне надоела ваша паника. Ор, слёзы, «пожалуйста, только не сейчас». А когда, интересно? Завтра? После шопинга? После стендапа про члены?
Смерть опустилась на край сцены, устало облокотившись на косу.
— А знаете, кто бессмертные? Бабушки. Пришла к одной. Она меня перекрестила, накормила, сказала, что я плохо выгляжу, завязала шарфик, дала банку варенья и выгнала. Я ей: «Бабушка, я ж...» А она: «Всё потом. Я Игру престолов смотрю».
— Ну когда вы поймёте, что, я не враг вам. Я просто титр. Последняя сцена в спектакле, где все думали, что сюжет — это их заслуга. Но знаете что? Большинство из вас даже не жили. Но были те, кто хотя бы не унижались в процессе.
— Так что... До встречи.
Оглядывается. И — уже почти уходя, бросает через плечо:
— А, да. Мужчина в седьмом ряду. Мы с вами не договорили в буфете. Проводите меня домой, пожалуйста. Мне страшно. Вы же не бросите даму одну? Ночью.