ИИмператор: начало.

1. Дресс-код и долг

Я — Андрей Ржевский. Бывший лейтенант Третьего флота, бывший офицер по особым поручениям. Списан по ранению, должен по долгам папеньки миллион триста тысяч кредитов неизвестно кому конкретно, зато очень многим понемногу. Фамилия моя известна всем. Как анекдот.

Шаттл бизнес-класса до орбитальной станции «Сенатор» стоил четыреста кредитов. У меня было триста восемьдесят девять. И ещё центов тридцать — если поскрести по карманам парадного кителя, который сам по себе стоил больше, чем всё моё имущество вместе взятое.

Ломбард на Девятом ярусе оценил китель в шестьсот. Даже предложил подождать, пока я подумаю. Я подумал. Потом надел его, застегнул на все пуговицы и вышел.

Потому что без кителя на бал не пустят.

Нестандартное решение нашлось само. Три года на станциях этого класса дают хорошее знание технических шлюзов — куда лучше, чем официальных входов. Вентиляционный коридор в секторе Д выходит прямо к служебным лифтам. Техник попался незлобивый и нелюбопытный — за скромные чаевые он просто не заметил меня. Пятнадцать минут — и я стою у входа в парадный зал.

Поправляю воротник. Воротник в порядке — это просто привычка, что-то делать руками, пока голова проводит инвентаризацию.

Итог инвентаризации: китель есть, но без медальона Третьего флота на левом кармане. По дресс-коду он полагается офицерам действующей службы. Я числюсь офицером запаса. Это означает «бывший», произнесённое достаточно вежливо, чтобы не звучать как оскорбление.

В голове всплывает мой дядька-воспитатель Прохор Силыч: «Андрюша, кто первым проверяет документы при входе? Тот, кому больше нечем заняться. А кто ходит с видом человека, которому незачем объясняться? Тот, кому и правда незачем».

Разглаживаю манжеты, поднимаю голову и вхожу. Охрана смотрит на меня секунду. Ровно столько, чтобы увидеть: осанка правильная, шаг уверенный, взгляд не ищет ни разрешения, ни одобрения. Пускают.

Внутри пахнет деньгами — не метафорически, а буквально: синтетический мускус, озон от климатических установок премиум-класса, что-то цветочное кредитов за восемьдесят флакон. Бал на «Сенаторе» именно такой, каким я его и ожидал: большой, дорогой и абсолютно серьёзный в убеждённости, что происходящее здесь имеет значение.

2. Зал

Зал был устроен по всем правилам. Купол из синтетического стекла — три сотни метров диаметром висел над поясом астероидов, звёзды — как декорация. Столы накрыты на двести персон, хрусталь настоящий, флористика живая. Это не значит, что кто-то смотрел на звёзды или нюхал цветы. Это значит, что организаторы потратили на них деньги, — а значит, всё остальное тоже должно быть воспринято всерьёз.

Я взял бокал с подноса проходящего официанта, не глядя что именно, и принялся рассматривать окружение.

Голицыны держались на правом крыле — плотно, своим кругом. Клан старый, промышленные концессии на трёх планетах, манера разговаривать так, будто собеседник должен быть благодарен уже за сам факт разговора. Двоих из них я видел раньше — мельком, по службе. Запомнил не имена, а то, как они смотрели на людей ниже по рангу: не с презрением, что было бы хотя бы честно, а как на мебель.

Ермаков стоял в центре, окружённый военными. Широкоплечий, с тем особым видом человека, привыкшего, что любой разговор начинают с него. Фаворит императора — это я слышал ещё до приглашения. Самолюбивый и опасный, говорили те, кто его знал. Я не сомневался ни в том, ни в другом.

Рюмина обнаружилась у дальней стены — одна, читала что-то в режиме приглушённого экрана планшета прямо посреди бала. Это или демонстративное пренебрежение к формату, или человек, которому в самом деле некогда.

Все притворялись. Это было очевидно, как ваккум за бортом. Притворялись, что интересуются друг другом. Что разговор за столом — не зондирование, а светская беседа. Что улыбки — искренние, а не калиброванные под собеседника.

Я взял ещё один шипящий и пузырящийся бокал у как раз проходившего мимо официанта. Первый, кажется, был шампанским. Второй оказался лимонадом.

На дальней стене, между двумя высокими окнами, висел портрет. Стандартный дворцовый декор: покойная императрица Елена в парадном одеянии, тёмный фон, золочёная рама. Такие портреты висят везде, где положено демонстрировать уважение к памяти. Я скользнул по нему взглядом и пошёл дальше — к столам, к людям, к тому, ради чего вообще сюда пробрался через технический шлюз.

Прохор Силыч говорил: «Запоминай лица, Андрюша. Не мундиры, не регалии — лица. Мундиры меняют часто, лица — намного реже».

Я запоминал лица.

3. Подслушанный разговор

Боковая галерея была обозначена на схеме станции как «рекреационный переход». На деле — коридор метров двадцать длинной, с диванами вдоль стен и приглушённым светом. Место, куда выходят, когда устали улыбаться.

Я зашёл туда не потому, что устал. Просто в большом зале стало тесно от чужих разговоров ни о чём, а здесь можно было подумать. Или сделать вид, что смотришь в иллюминатор, — за ним висел тот же пояс астероидов, что и над куполом, только без художественной подсветки.

В дальнем конце галереи, у ниши с декоративной панелью, стояли двое. Не прятались, просто отошли от основного потока. Говорили негромко, но акустика у «Сенатора» была такая, что шёпот в одном конце коридора долетал до другого даже лучше, чем разговор вполголоса.

Я дошёл до иллюминатора, встал к ним спиной.

—...передача прошла штатно. Вторая партия — через неделю, как договорились.

Первый голос. Сухой, без интонаций. Человек, привыкший докладывать.

—К сроку система не восстановится. Это подтверждено?

Голос второй — чуть ниже, чуть медленнее. Тот, кому докладывают.

—Подтверждено. Расчёты проверены трижды. При текущей динамике — не восстановится.

Пауза.

—Хорошо.

Один из говоривших двинулся к выходу из галереи. Я не повернулся. Смотрел в иллюминатор, в пояс астероидов, в никуда.

Когда шаги стихли, повернулся и разглядел оставшегося. Среднего роста, в тёмном гражданском костюме — да и по осанке не военный. Он смотрел в сторону, не на меня. Поправил манжеты и тоже вышел.

Я запомнил лицо. Профиль — анфас я так и не увидел. Но профиля хватило: возраст за пятьдесят, резкий подбородок, залысина с левой стороны.

Клан Голицына. Я видел это лицо на официальных снимках — один из младших представителей, имя не вспомнил сразу, но принадлежность была очевидна. Фамильное сходство у Голицыных сильное: скулы, глубоко посаженные глаза, привычка держать рот чуть сжатым.

Я остался у иллюминатора ещё минуты три. Думал.

«Ресурсы переданы». «Вторая партия — через неделю». «Система не восстановится». По отдельности — ничего. Любая из фраз могла относиться к дюжине штатных процессов. Вместе — другой разговор. Не тот тон, каким говорят о штатных процессах.

Система. Какая система не восстановится, к какому сроку — я не знал.

4. Анекдот

Я вошел обратно в зал и почти сразу оказался в радиусе чужого разговора.

Трое. Штатские, судя по костюмам — чиновная порода, не боярская. Из тех, кто посещает такие мероприятия не потому что приглашён лично, а потому что прилагается к ведомству. Один из них посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на что-то знакомое, но никак не вспоминаемое.

—Простите... вы случайно не...

—Ржевский, — сказал я.

Пауза. Именно та пауза, которую я знал наизусть. Секунды полторы — пока имя проходит через фильтр памяти, находит нужную полку и возвращает результат.

Результат появился на лице среднего из троих раньше, чем он успел его спрятать: лёгкое, непроизвольное — почти веселье.

—Тот самый? — спросил он. Тон вежливый, интерес искренний. Люди с таким тоном обычно не злые — просто не умеют притворяться, что не слышали.

—Других не завезли, — сказал я.

Это разрядило ситуацию. Все трое чуть расслабились — человек, который сам шутит над своей фамилией, не обидится на чужую реакцию. Стандартная механика. Я пользовался ею давно.

Разговор покатился по накатанной: откуда, по какому ведомству, надолго ли на «Сенатор». Я отвечал коротко и без подробностей — флот, запас, проездом. Никто не спрашивал про папшины долги. Никто не спрашивал про ранение. Вопросы такого рода на подобных мероприятиях не задают.

Один из троих — тот, что помоложе, с дежурной улыбкой чуть шире нужного — в какой-то момент наклонился к соседу и сказал негромко, но в расчёте на то, что я услышу:

—Говорят, он на балу впервые за три года. Наверное, соскучился по приличному обществу.

Сосед хмыкнул. Оба покосились на меня — ждали реакции.

Я допил остатки воды — и поставил пустой бокал на поднос проходящего официанта.

—По приличному обществу не соскучился, — сказал я. — Соскучился по интересным разговорам. Пока таковых тут не слыхал.

Улыбка у молодого чуть сдулась. Не обида — просто не то, чего ждали. Ждали либо неловкости, либо ответной шутки. А получили констатацию факта.

Я кивнул и пошёл дальше.

Фамилия работала именно так, как я к ней их всех приучил: все ждут анекдота или конфуза — и не видят ничего другого. Человека, который пришёл на бал через технический шлюз, запомнил лицо из клана Голицына и три фразы о какой-то системе, которая не восстановится к сроку, — такого человека за анекдотом не разглядеть.

Прохор Силыч не учил меня этому специально. Просто говорил иногда: «Андрюша, недооценённый человек — это почти невидимый человек. А невидимый — почти свободный».

Я тогда не понимал, зачем быть свободным именно так. Теперь — примерно понимал.

5. Приглашение

Съёмная каюта на «Сенаторе» обходилась мне в девяносто кредитов за ночь — это был нижний ценовой порог станции, и каюта соответствовала. Койка, стол, иллюминатор с видом на стыковочный рукав. Всё функциональное, ничего лишнего.

Я вернулся около полуночи, снял китель, повесил его на спинку стула с той аккуратностью, которая осталась от флота и никуда не делась. Лёг. Смотрел в потолок.

«Ресурсы переданы. Вторая партия — через неделю. К сроку система не восстановится».

Я прокрутил это раз десять, пока не убедился, что помню точно — каждое слово, порядок, паузу между репликами. Смысл по-прежнему не складывался в картину. Слишком мало данных. Но интонация — та самая, которую Прохор Силыч называл «служебной тишиной» — интонация людей, которые говорят о том, что уже сделано и что уже не исправить, — эта интонация никуда не делась.

Лицо из клана Голицына. Профиль второго. Жест с манжетами.

Этого было мало. Но это было что-то.

Я закрыл глаза. Открыл. Закрыл снова.

Уснуть не получалось — не от тревоги, просто голова продолжала работать, перебирала детали, выстраивала варианты и каждый раз упиралась в одно и то же: недостаточно данных. Видишь контуры задачи, но самой задачи ещё не видишь.

Сигнал пришёл в два часа четырнадцать минут.

Не звук — вибрация. Личный терминал на столе отозвался коротко, один раз, как при входящем сообщении высокого приоритета. Я сел.

[ ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ ]

[ ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ ]

[ ОТПРАВИТЕЛЬ: — ]

[ ТЕМА: Приглашение ко двору Его Императорского Величества Михаила III ]

[ ЯВКА: завтра, 09:00, Михайловская слобода, причал №7 ]

[ ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ: ДА / НЕТ ]

Я смотрел на экран долго. Потом встал, налил воды из фильтра над раковиной, выпил стоя.

Отправитель не указан. Это само по себе была информация. Официальные приглашения ко двору имеют три обязательных реквизита: гербовую печать, идентификатор канала и подпись протокольного офицера. Здесь не было ни одного. Только текст — чистый, без оформления, как будто кто-то намеренно убрал всё, что могло бы указать на источник.

Я вернулся к терминалу. Сел. Посмотрел на «ДА / НЕТ».

По всем разумным основаниям следовало ответить «НЕТ» — или хотя бы не отвечать до выяснения источника. Непроверенное приглашение без реквизитов от неизвестного отправителя — это либо ошибка адресата, либо провокация, либо что-то третье, о чём думать не хочется.

Либо — кто-то знал, что я буду на этом балу. И знал зачем.

Я нажал «ДА».

Терминал принял подтверждение и погас. Никакого ответного сообщения, никакой квитанции. Просто — принято.

Я лёг обратно. Смотрел в потолок. Потом уснул.